FAMIGLIA: Cosa Nostra

— Господи, блять, дай мне сил не придушить его своими же руками, — заскулил Вико, уткнувшись лицом в шелковую подушку, словно пытаясь в ней задохнуться от напавшей драмы. — Мне пиздец, зайчик, ты не понимаешь! Все, карточный домик рухнул нахуй! Они едут. Они едут сюда, а я... я как тот таракан, которого вот-вот накроют тапком. Стрем какой! — Киро метался по кабинету трагическими зигзагами, уже целый час наматывая круги и вышагивая узоры на персидском ковре. Его паника была настолько физической, что, казалось, за ним тянулся шлейф статического отчаяния. — Я сейчас встану и прибью твои подошвы к полу. Или твою голову к стене. На выбор, — рявкнул Вико, не вынимая лица из подушки, и швырнул в него второй валик дивана с баллистической точностью. — Что я скажу? «Прости меня, Намджун! Это я! Я — твой любимый человек! Ну, по крайней мере в топ-5 любимых людей я должен был попасть. Это я взял и изнасиловал твоего родного брата!» Я — человеческий фактор провала, Тэхен! Меня с минуты на минуту сдадут в утиль! — он воздел руки к потолку, как оперная дива на пороге трагедии. Вико с грохотом откинул подушку и сел, уставившись на брата взглядом, в котором усталость боролась с желанием вызвать экзорциста. — Хосок, солнышко, — начал он с неестественным, но стальным терпением. — Сядь. Твоя истерика уже начала стирать узоры с ковра. Ноги-то у тебя еще в работе? Прикажи им согнуться и опусти свою драгоценную задницу. Вот сюда. Киро, дожевывая последние остатки ногтей, послушно плюхнулся на диван, как марионетка с перерезанными нитями. — Мы даже не знаем, в курсе ли Намджун. А если и в курсе, разве они ехали бы сюда с коробкой пончиков в приподнятом настроении? Ты накосячил — да. Это факт, крепкий и несъедобный, как сухарь. Но прошлое не пережевать, как бы ты ни пытался его грызть. Так что собери свою разбегающуюся панику в один аккуратный комочек и засунь ее поглубже. Мы просто ждем. Киро дрожал мелкой дрожью, как те маленькие собаки, которых он называл ушастыми крысами, в снежную бурю. В его голове проносились кадры его самых страшных снов: мучительная смерть, изгнание, пожизненное мытье полов в семейном особняке...  Внезапно он замер. — Чимин... он знает? — выдохнул он с таким ужасом. — Юнги сказал, что не хочет этим его трево... — Просто ахуеть! — дверь в кабинет с треском отлетела, и на пороге, подобно урагану, возник Ачиль. — Хосок, я в шоке! Как ты мог? А я тебе верил, думал, что ты хороший человек, не способный на такие животные вещи! Ачиль кричал так, словно вот-вот и его голосовые связки звонко порвутся, как перерянутая струна гитары. Киро замер, широко раскрыв глаза, в которых заплясали предательские слезы. За Ачилем, опустив голову и подрагивая плечом, медпенно прошел Тэкито. Вико прищурился. Тэкито явно давился смехом, покусывая внутреннюю сторону щеки до боли. — Нет, только не ты! Мой малыш! — взвыл Киро, падая на колени в идеальной позе раскаяния. — Ты не нервничай, тебе же нельзя! Ты только дыши. Да, я конченый идиот, предатель, исчадие ада. Застрелите меня тут же, я готов! — он распахнул руки, предлагая себя в жертву, и зажмурился, ожидая катарсиса. Вико машинально положил руку на рукоять пистолета, не сводя глаз с Ачиля, — на всякий пожарный. Прошла минута. Киро, всхлипывая, уже начал мысленно прощаться с миром, как вдруг его шею обвили теплые руки, а в нос ударил знакомый аромат дорогого парфюма. — Какой же ты наивный дурак! — звонко, с искренним хохотом пропел Ачиль, безжалостно трепля Киро по волосам. — Наворотил делов — хоть святых выноси! Но ладно, как-нибудь разрулим. — Разрулим? — Киро остолбенело уставился на него, слезы застыли на ресницах. С улицы донесся характерный скрест гравия под шинами и звук захлопывающихся автомобильных дверей. — Ну все, — с деланной скорбью заключил Вико, вставая. — Приехали. Твоя песенка спета, братец.  Тэкито, не выдержав, фыркнул и отвернулся к окну, трясясь от беззвучного смеха. — Ебал я в рот эти ваши эмоциональеые качели! — взревел Киро, вскакивая. — Объясните мне, нормальному паникующему человеку: что происходит? Но ответа не последовало. Ачиль, все еще улыбаясь, взял за руку Тэкито, и они вышли, словно отправляясь на легкую прогулку. Вико, пожав плечами, последовал за ними. Киро остался в центре кабинета, один на один с наступающей тишиной и своим всесокрушающим стыдом. Он подобрался к окну и припал к стеклу, как шпион низшей категории. Из машины вышли Санто и Данте. Они улыбались. Данте что-то говорил, размахивая руками, а Санто, сняв очки, смеялся, потирая переносицу. Смеялся. Киро выдохнул струей пара, от которой стекло запотело. Казнь, похоже, откладывалась. По крайней мере, пока что. Дверь в особняк захлопнулась за Санто и Данте. Киро всё ещё был прилипшим к окну, слушая, как те, смеясь, поднимаются по ступеням. Его сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял гул. Они смеялись. Это было хуже любой угрозы. Это была непроницаемая, пугающая завеса нормальности, за которой могло скрываться всё что угодно. Он не успел сформулировать ни одной вменяемой мысли, как мир снаружи взорвался. Сначала — глухой удар, от которого дрогнули стёкла. Потом — автоматные очереди, пронзительный визг тормозов, крики. Искры посыпались с ворот особняка. Хаос ворвался в тишину их убежища со сокрушительной яростью. — Стидда, — мелькнуло в голове Киро, холодной и четкой догадкой. Они не стали ждать. Они пришли зачищать свидетелей, заживо хоронить правду вместе со всеми, кто о ней знал. Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге возник Вико, лицо его было стальным, в руках — два пистолета. Тэкито стоял за его спиной, бледный, но сжавший в руке компактный «Узи». — Карточный домик, говорил? — бросил Вико, кивая в сторону окон. — Приняли, блять, всей семьей. Двигайся! Ад разгорался с пугающей скоростью. Особняк Эспозито превратился в крепость. Из окон второго этажа Гастон и люди Данте вели шквальный огонь по нападавшим, пытавшимся прорваться за ограду. Ачиль, с лицом, искаженным яростью, организовывал оборону в холле, его голос, обычно такой мелодичный, ревел команды, не оставляя места для паники. Но Стидда были как саранча. Их было слишком много, и они действовали с отчаянной, наглой уверенностью. Стало ясно — они не штурмуют особняк, они пытаются окружить его, задавить массой. Санто, стоя у массивного камина в библиотеке, срывал с себя пиджак. Его глаза, минуту назад смеющиеся, теперь были плоскими и холодными, как лезвия. — Они ведут нас. Отвлекают на себя, — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Им нужно что-то ещё. Или кто-то. Его взгляд на долю секунды скользнул по Киро. В нём не было ненависти. Была лишь бездна усталого понимания. И этого было достаточно, чтобы Киро почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Пиротехнический завод, — хрипло выдавил Данте, входя в комнату и перезаряжая обойму. — Наши докладывают: к нему стягивается вторая волна. Они хотят захватить арсенал. Завод «Фуоко ди Палермо» — легальное прикрытие и главная подпольная оружейная фабрика семьи Эспозито. Потерять его — значит лишиться половины мощи. — Тэхен, Юнги, Хосок — с Данте на завод, — скомандовал Санто, его голос не терпел возражений. — Удержать любой ценой. Мы прикроем вас здесь и выдвинемся, как только отобьем первую атаку. Дорога на завод была кошмаром. Город горел. Перестрелки вспыхивали на каждом перекрестке, кланы Каса и Эспозито, застигнутые врасплох, яростно отбивались, и Стидда, будто чумная крыса, лезли из каждой подворотни. Киро, стиснув зубы, стрелял из окна внедорожника, которым управлял Вико. Тэкито, пригнувшись на заднем сиденье, монотонно шептал молитву или ругательство — было не разобрать. Завод встретил их гробовой тишиной и запахом серы и машинного масла. Ворота были взломаны. По территории метались тени. — Они уже здесь, — прошептал Тэкито. Бой внутри был инфернальным. Они сражались среди штабелей ящиков с патронами, бочек с порохом, конвейерных лент. Вспышки выстрелов освещали безумные гримасы, клубы дыма резали глаза. Вико дрался как демон, его движения были безжалостно эффективны. Тэкито, прикрывая ему спину, стрелял короткими, точными очередями. Но Стидда лезли и лезли. И тогда снизу, из-под земли, где хранились самые мощные запасы, донесся новый грохот боя. Данте, Санто, Ачиль и Гастон прорвались. Они встали горсткой у главного входа в цех, отрезав путь подкреплениям Стидды, пытаясь не дать потоку захлестнуть верхние этажи, где бились Вико, Киро и Тэкито. Именно в этот момент, когда отчаянная ярость стала переходить в холодное, животное отчаяние, в голове Киро что-то щёлкнуло. Он огляделся. Цех по сборке фейерверков. Бочки с черным порохом, цистерны с горючими составами, готовые изделия, упакованные в картонные коробки до самого потолка. Он увидел не завод, а гигантскую бомбу. И ключ к детонатору был у него в руках. Он нажал на рацию. — Джин, пропустите их! Пропустите стидда на второй этаж! — его голос звучал чужо, спокойно и страшно. В наушниках взорвался хаос непонимающих и яростных голосов. Но приказ был отдан. И Данте, стиснув зубы, рявкнул своим людям отступить. Волна Стидда, рыча от триумфа, хлынула внутрь. И тут в его ухе, на защищенном канале, раздался голос Санто. Тихий, ровный, без единой нотки гнева. Только леденящая душу мольба. — Хосок. Не надо. Выходи. Выйди сейчас же с Вико и Тэкито. Мы всё уладим. Выходи, прошу. Киро закрыл глаза на секунду. Он услышал в этом голосе всё: прощение, которое так и не успело созреть, боль, которую он причинил, и тихую, отчаянную надежду. Он улыбнулся, зная, что Санто не видит этой улыбки. Но точно чувствует. — Прости меня, Намджун. За всё, — прошептал он в микрофон. — Всё-таки я попал в твой топ-5? Потом он обернулся к своим, отключая рацию. — Тэхен! Юнги! Отступайте через западный выход, сейчас же! — А ты? — рявкнул Вико, отстреливаясь. — Я сказал, блять, отступайте! — закричал Киро, и в его глазах вспыхнула та самая сталь, которую он всегда скрывал за паникой. — Ваша жизнь только начинается! У тебя — Чонгук, у Юнги — малыш и Чимин… все же только наладилось! Я не позволю вам сдохнуть здесь! Тэкито застыл, его лицо исказилось агонией предчувствия. — Хосок, нет… Иди с нами, пожалуйста, пошли… Киро подбежал к ним. Он резко, почти грубо, схватил Вико за затылок и притянул, прижав губы к его лбу в жёстком, стремительном поцелуе. — Я люблю тебя больше всех, мой самый маленький зайчик. Ты же знаешь это? Не грусти. Вико крепко схватил руки Киро, разрываясь в тяжелых стонах, смешивающихся с криком. Потом он обернулся к Тэкито, глаза которого были полны слёз. Киро положил ладонь ему на щеку, большой палец провёл по скуле. — Передай моему племяннику… что дядя Киро его любил. Очень. Больше жизни. И Ачилю… скажи, что я его тоже любил. Как брата. Он хотел уже уйти прочь, но он обеонулся, смотря Тэкито прямо в глаза. — Эй, Юнги, — Киро широко улыбнулся. — Ты мне веришь? Тэкито почувствовал, как ток проходит по его телу. Перед ним стоял тот, кто спас его. Тот, кто стал для него семьей. Он верил ему больше, чем кому-либо. И знал он его лучше, чем кого-либо в Эспозито. В миг в глазах Тэкито пролетела искра. — Верю, Хосок, — простонал Тэкито. — Бегите! Сейчас! Вико, с лицом, на котором бушевала война между долгом и отчаянием, с рычанием схватил за руку обезумевшего Тэкито и потащил его за собой, в темноту коридора, прочь от цеха, набитого врагами и смертью. Тэкито оборачивался, его беззвучный крик застыл в воздухе. Киро не смотрел им вслед. Он уже бежал. Вверх. По лестницам, мимо удивленных Стидда, которых он ошеломил своим безумным прорывом наверх. Он мчался к крыше, к небу. К последнему акту, который должен был положить этому ужасу конец. Распахнув тяжелую дверь, он вывалился на плоскую кровлю завода. Ветер ударил в лицо, пахнущий дымом, морем и свободой. Он подбежал к парапету. Внизу, у подножия пылающего здания, кипел бой. Он увидел Санто, отбивающегося от троих, и Данте, прикрывающего ему спину. Увидел Гастона, тащившего раненого в укрытие. Увидел, как из-за угла выбежали Вико и Тэкито, и как Ачиль, с искаженным от ужаса лицом, бросился к ним, обхватывая Тэкито, проверяя, цел ли он. И тогда Киро встал во весь рост на парапете. Он помахал им. Широко, по-дурацки, как будто они расстаются на вокзале. Он улыбался. Такой широкой, такой ослепительной и печальной улыбкой, что её было видно даже снизу в клубах дыма. Данте первым поднял голову. Увидел. Увидел того, кто был ему дороже всех и всего на свете. Его брат. Его жизнь. Его борьба. Его победа. Его смех и слезы. Лицо Данте обмякло. Колени подкосились, и он рухнул бы на землю, если бы Санто не подхватил его. Данте открыл рот, и из его горла вырвался не крик, а стон, полный такой беспомощной муки, что воздух вокруг стал леденеть. Киро сделал рупор из ладоней. — Я люблю вас всех, придурки! — закричал он так, что, казалось, его услышит весь, не видящий этой войны, город. Потом он спрыгнул с парапета обратно на крышу. Из кармана он вытащил гранату, подарок Вико на прошлое Рождество. На всякий пожарный, солнышко. Ты любишь такие игрушки, я знаю. Выдернул чеку. Не спеша, почти нежно, опустился на одно колено. И бросил её к своим ногам, прямо в трещину между бетонными плитами, ведущую в сердце завода — в ххранилище готовой продукции и сырья. Он не закрывал глаз. Сначала была ослепительная, пожирающая всё белизна. Потом — оглушительная тишина, в которой родился грохот. Грохот мира, разрываемого на атомы. Огненный купол, багровый и золотой, разорвал ночь над Палермо. Волна жара и света сожгла слёзы на лицах тех, кто смотрел снизу. Завод «Фуоко ди Палермо» прожил свою последнюю секунду и рухнул в себя, унося с собой войну, боль, стыд и человека, который наконец-то нашёл способ всё исправить. Тишина, наступившая после взрыва, была оглушительней любого грохота. Санто продолжал держать Данте, который беззвучно рыдал, уткнувшись лицом ему в грудь. Ачиль вжал голову Тэкито себе в плечо, не позволяя ему смотреть. Вико стоял на коленях, уставившись на пирамиду огня и обломков, и его лицо было пустым, как вытертая доска. Только рука бессознательно сжимала ту самую шелковую подушку, которую он швырнул утром, как будто в ней остался последний след от лица брата. Гастон чувствовал, как его пробирает дрожь от осознания того, что тот, кто его неимоверно раздражал, больше не будет так привычно звонко смеяться. А в небе, сквозь дым, начали распускаться первые, незапланированные, самые дорогие в мире фейерверки — алые, золотые, зелёные. Они озаряли пепел, слёзы и опустошённые сердца, падая вниз тихим, прощальным дождём из света. Их драгоценное Солнце пылало в объятиях огня.