Бал чужих сердец

Мондштадт всегда казался Кее городом свободы — с его песнями, ветрами и бесконечными праздниками. Но для него самого свобода всегда оставалась чем-то недосягаемым. С самого детства он жил чужой судьбой, чужой тайной, которую однажды ему предстояло открыть. Когда маленького Кею привели в винокурню «Рассвет», он чувствовал себя чужим. Слишком многое вокруг было новым: запах дубовых бочек, виноградные поля, огонь в камине. Но рядом был Дилюк — старший сын семьи, упрямый, серьёзный, но с детской прямотой в глазах. Дилюк первым протянул ему руку. — Теперь ты мой брат. Эти слова навсегда врезались в память Кеи. Они стали якорем, который удерживал его сердце даже тогда, когда мир рушился. Детство их прошло среди виноградников и оружейных тренировок. Дилюк всегда стремился быть идеальным наследником: дисциплинированным, сильным, достойным отца. Кея же, напротив, чаще искал лёгкий путь, прятался за насмешками и хитростью. Но именно эта разница сближала их — огонь и лёд, серьёзность и легкомыслие. Вечерами они вместе сидели на крыше винокурни, глядя на закат. Дилюк говорил о том, каким рыцарем он станет, как будет защищать Мондштадт. Кея слушал и молчал. В его груди жила тайна, о которой он тогда ещё не осмеливался рассказать. Но именно в те моменты он понимал: для него нет никого дороже, чем этот мальчишка с пылающими глазами. И чем старше они становились, тем сильнее Кея ловил себя на том, что его восхищение переросло в нечто иное. В то, что он боялся назвать. Каждый раз, когда Дилюк поднимал меч во время тренировки, сосредоточенный в своём упорстве, Кея ощущал странное тепло в груди. Оно жгло и в то же время приносило сладкое облегчение. Стоило Дилюку улыбнуться — пусть редко, пусть чуть-чуть, — и в животе у Кеи будто вспархивали сотни бабочек. Их крылья били так громко, что он порой боялся, что кто-то услышит это снаружи. Эти чувства были новыми, хрупкими, но казались вечными. Казалось, что это никогда не закончится: что они всегда будут сидеть на крыше винокурни, глядеть на закат и делиться мечтами. Что Дилюк всегда будет рядом, всегда будет его огнём в ночи. Кея не осмеливался назвать это любовью — слово казалось слишком большим, слишком опасным. Но где-то в глубине души он уже знал: это больше, чем братская привязанность. Больше, чем дружба. Это было чувство, которое росло вместе с ним и, словно виноградная лоза, обвивало его сердце, сжимая всё крепче. И он был уверен — если когда-нибудь осмелится сказать это вслух, мир вокруг рухнет. А потом — ночь предательства. Тяжёлые слова, срывающиеся с губ. Секреты, принесённые из далёкого Кхаэнри’а. Кровь, огонь и тишина, после которой их дороги разошлись. Тогда Кея впервые понял, что боится потерять его не только как брата. Слишком многое внутри кричало: «Не уходи. Не оставляй». Но Дилюк ушёл. И оставил. И всё же, несмотря на всё, чувства остались. Они прятались за сарказмом, за вином и беззаботной улыбкой. Но стоило Кее увидеть, как Дилюк проходит по мосту в Мондштадт, или услышать его шаги в «Долине Ангелов», где он теперь почти всегда находился, — сердце болезненно сжималось. Именно поэтому Кея всё чаще заходил в таверну. Не ради вина — хотя оно тоже утешало. Не ради шуток с барменами или случайных гостей. Он приходил туда ради того единственного мгновения, когда мог увидеть его. Дилюк стоял за стойкой, сдержанный, хмурый, словно стена, к которой не пробиться. Но Кея всё равно приходил. Он садился ближе к краю, заказывал что-то крепкое и наблюдал. Иногда им удавалось обменяться парой фраз — холодных, натянутых, будто каждая буква резала воздух. И каждый раз Кея притворялся, что ему это безразлично. Но внутри он хотел одного: чтобы Дилюк посмотрел на него не как на врага, не как на тень прошлого. Чтобы в его взгляде мелькнула хоть капля тепла, которая когда-то была. Но этого тепла не было. Только ледяное равнодушие, которое Кея пытался согреть шутками, вином, своим присутствием.