Бал чужих сердец

Музыка в зале становилась всё оживлённее, пары кружились словно вихрь. Смех, свет, звон бокалов — всё это сливалось в единую картину праздника. Но для Кеи всё вокруг теряло краски. Его взгляд был прикован только к одной фигуре. Дилюк. Он стоял среди гостей, спокойно беседуя с несколькими рыцарями и торговцами. На его лице не было той холодной маски, что Кея привык видеть в «Долине Ангелов». Здесь, среди смеха и лёгкой музыки, он выглядел почти мягким. Даже позволял себе улыбаться — пусть слегка, но всё же. Каждое движение, каждый его жест казались Кее до боли знакомыми. И всё же — сегодня они были другими. Слишком... далекими. Кея поправил свой яркий наряд, украшенный изящными деталями. Обычно он был доволен тем, как выглядит: лёгкая небрежность, шарм — всё это идеально подходило для бала. Но сейчас, на фоне спокойной строгости Дилюка, его собственный образ казался ему нелепым, вычурным. Будто он старался слишком сильно. Он чувствовал, как в груди нарастает странное напряжение. Словно не находил себе места. Пальцы нервно играли с бокалом, глаза раз за разом возвращались к Дилюку. — Знаешь, — раздался тихий голос рядом. — Если ты будешь так пристально смотреть, это заметят даже самые слепые. Кея резко обернулся. Перед ним стояла Розария — спокойная, сосредоточенная, с лёгкой тенью улыбки на губах. Её взгляд был слишком проницательным, и Кея, впервые за вечер, не нашёл, что ответить. Он попытался изобразить привычную усмешку, но она вышла неловкой. — Вы ошибаетесь, — сказал он с напускной лёгкостью. — Я смотрю вовсе не так, как тебе показалось. — Конечно, — коротко заметила она, но её тон выдавал: она видит больше, чем он хотел бы. — Даже монашки посещают такие праздники? Розария слегка наклонила голову, её голос прозвучал тихо, но ясно: — Это не по своему желанию. Пастор настоял, чтобы представители церкви были присутствующими, — сказала она. — Чтобы показать благочестие, поддержку общины. Кея усмехнулся. — Пастор, говоришь? Значит, и церковь считает этот бал достойным места для монашек. Розария молчала, и лишь слегка наклонилась, словно выслушивала покаянную исповедь. Кея вдохнул холодный воздух, пытаясь отпустить напряжение. — Я хотел... хочу, чтобы он увидел во мне человека. Но, — он тяжело вздохнул, — возможно, я сам себе враг. Розария сделала шаг ближе, её тень упала рядом. — Иногда люди ждут, что их увидят, даже когда выстраивают круг отчуждения. Ты не обязан молчать о том, что чувствуешь. Щёки Кеи предательски нагрелись, будто его застали на месте преступления. Не дожидаясь продолжения беседы, он поставил бокал на поднос проходящего мимо слуги. Сердце билось слишком громко, музыка душила. Он почти сбежал из зала и вышел на балкон. Ночной воздух встретил его прохладой. Звёзды висели над Мондштадтом, ветер трепал волосы. Кея глубоко вдохнул, чувствуя, как грудь постепенно освобождается от сдавленности. Но мысли о Дилюке не отпускали. Картина его улыбки, его спокойного голоса, его уверенного вида перед гостями — всё это врезалось в сознание и жгло сильнее любого вина. Он ещё долго смотрел в небо, где звёзды мерцали так же, как огни зала, и вдруг поймал себя на мысли: а вдруг всё это действительно знак? Разве не странно, что Дилюк, который всегда отказывался от подобных мероприятий, всё же пришёл? Может быть, это судьба. Может, сегодня его шанс. В груди зажглось что-то похожее на надежду. Она была опасной, почти болезненной, но Кея не мог её задушить. Слишком давно он ждал момента. Если не сейчас — то когда? Он выпрямился, пригладил волосы и, надев привычную улыбку — ту, что всегда помогала скрыть настоящие чувства, — вернулся в зал. Музыка всё ещё звучала, пары продолжали кружиться. Смех, звон бокалов, яркие наряды — праздник шёл полным ходом. Кея скользил взглядом по толпе, пытаясь найти огненные волосы, высокий силуэт, непоколебимую осанку. Сначала он был уверен, что вот-вот увидит его у столика с торговцами. Потом — среди гостей, что собрались в центре зала. Но Дилюка не было. Он прошёл мимо группы рыцарей, обменялся с кем-то парой лёгких реплик, хотя мысли были далеко. Он заглянул даже к выходу — вдруг Дилюк решил покинуть праздник раньше времени. Но там тоже пусто. Ни за стойкой, ни у танцующих, ни среди гостей. Сердце Кеи билось всё быстрее. Каждая новая минута безрезультатных поисков будто вычеркивала надежду, которую он только что с таким трудом подпустил к себе. «Он же был здесь. Я видел его… улыбался… говорил с людьми. Почему же сейчас его нет?» Кея остановился посреди зала, чувствуя, как всё вокруг снова становится размытым. Зал с его музыкой и смехом уже не держал его. Кея чувствовал, что больше не может оставаться среди этих огней, которые жгли его сильнее, чем холод ночи. Он спустился по каменным ступеням в сад. Там было пусто, только луна проливала серебро на дорожки и кусты. Тишина. Наконец-то тишина. Каждый шаг отдавался гулом в сердце. Он шёл медленно, стараясь успокоить дыхание, но чем дальше от зала, тем сильнее в груди нарастала тревога. И вдруг, завернув за угол, он остановился. Он замер в тени беседки, не в силах отвести глаз. Серебристый свет луны ложился на них, на Дилюка и Джин, которые сидели так близко, что казалось, мир вокруг перестал существовать. Их тихий смех, лёгкие шёпоты, взаимные взгляды — всё это жгло Кею изнутри. Каждый жест Дилюка, каждая улыбка Джин разрывали его сердце на куски. Он чувствовал, как грудь сжимается, как дыхание останавливается, словно воздух вокруг стал густым, и каждое движение Кеи давалось с болью. Он хотел кричать. Хотел выбросить наружу весь этот пожар внутри. Хотел разорвать ночь и заставить их остановиться. Но голос предательски пропал, тело не слушалось, ноги будто приросли к земле. Когда Дилюк приблизился к Джин и их губы встретились в поцелуе, Кея ощутил, как внутри него что-то лопнуло. Всё, за что он держался, все надежды, все мечты — рухнули в один миг. Слёзы подступили, но он не мог позволить себе плакать. Его губы сжались, пальцы сжали края плаща, грудь болела, как будто сердце было раздавлено тяжелым камнем. Он ощущал каждую секунду происходящего, и каждый момент резал его словно нож. Словно весь мир шёл против него: люди смеялись в зале, музыка продолжала играть, а его любовь, долгие годы хранившаяся в тайне, оказалась тщетной. Он резко развернулся, шаги были медленными, но каждое движение отдавалось болью. Он хотел, чтобы никто не услышал, чтобы никто не видел, как сердце Кея разбивается на куски. Луна освещала его одинокую фигуру на дорожках сада. Он бежал, но внутри оставался камень — сердце, сжатое горечью, беспомощностью и осознанием: того, кого он любил больше всего на свете, уже не вернуть. И в тишине ночи, среди шёпота ветра и света, который не согревал, он понял страшную истину: не каждая любовь предназначена для счастья. Боль Кеи была абсолютной, глубокой, пронизывающей каждую клетку его существа. Она оставалась с ним, тихая, неизбывная, как эхо того, что могло быть — и никогда не будет. Он остановился на мгновение, опершись на перила, и в этом мгновении весь мир исчез. Остался лишь он — разбитый, одинокий, — и светлая, недосягаемая фигура Дилюка в беседке под луной — идеальный образ, который он не сможет забыть никогда.