Там, где засыпает луна

Закусив губу, Кацура смотрела на колокольчик, который стоял в самом центре очерченного свечами круга. Она сделала это. Она обманула Цукиёми, обманула Нидру Деви — и ради чего? Ради воспоминаний, которые, может, помогут ей, а может, и нет. Она знала: когда Цукиёми и Нидра Деви узнают, их разочарованию не будет предела. Но ещё она знала: она стала жрицей не для того, чтобы отворачиваться от людей в беде. И неважно, как много времени они проводят в телефонах. Кацура сделала глубокий вдох, расправила плечи и ступила в круг. Мори понятия не имела, как правильно смотреть записанные колокольчиками воспоминания, поэтому Кацуре пришлось применить всю свою изобретательность и адаптировать один из ритуалов мико. «Я не могу гарантировать успех», — предупредила она Мори, но на самом деле это значило: «Я понятия не имею, чем закончится моя авантюра». Неправильный ритуал мог навредить и даже убить. Кацура долго думала, стоит ли оно того. Потом вспомнила выражение глаз Хикару, когда он врал, будто у него всё хорошо. И решила, что стоит. Смена закончилась, и работники лавки разошлись по комнатам, но Кацуре не хотелось рисковать, так что она попросила Мори остаться наверху и посторожить вход в архив. — Если кто-нибудь придёт, я его отвлеку, — кивнула Мори. — А если придёт господин Цукиёми, то закричу. — Почему? — удивилась Кацура. — Потому что он сразу поймёт, что к чему, и не даст себя отвлечь. Но у тебя будет несколько секунд, чтобы разыграть обморок или притвориться, что ты заблудилась. Пока наверху царила тишина. Прислушавшись в последний раз, Кацура сказала себе, что откладывать больше нельзя, и опустилась перед колокольчиком на колени. Её руки окутала золотая дымка. Храм Кацуры специализировался на лунных ритуалах, но она обучалась и солнечным — и теперь решила прибегнуть к одному из них. Просто на всякий случай. Кто знает, а вдруг Цукиёми чувствует любую магию, связанную с луной? Кацура взяла колокольчик, провела сияющими пальцами по его холодной поверхности. Колокольчик отозвался слабой дрожью. Почти прильнув к нему губами, Кацура шепнула: — С благословением солнца поведай мне свои секреты. Металлический язычок дёрнулся, ударился об одну стенку, о другую, забегал быстрее, пока робкий перезвон не обернулся тревожной мелодией. Казалось, ноты никак не могут собраться с мыслями и договориться друг с другом о мотиве. Колокольчик потяжелел. На пол из-под него водопадом хлынули сияющие золотые нити. Пару секунд они плясали вокруг Кацуры, словно нетерпеливые щенки, а потом вдруг переплелись и стрелой рванулись между стеллажей. Кацура поднялась. Всякая жрица знает: когда Аматэрасу зовёт, нужно без колебаний идти следом. И Кацура пошла, крепко зажав колокольчик в руке. В архиве было темно, и, хотя бояться в лавке было нечего, Кацура не могла сдержать дрожи. За спиной одна за другой оставались полки без подписей и пометок, сплошь уставленные колокольчиками. Конца архива было не видать, а вскоре исчезло и начало — сколько бы Кацура ни вглядывалась себе за спину, она не могла различить даже слабые контуры двери. В конце концов она не выдержала и зажгла на ладони золотой огонёк. Его неуверенной пляске было не по силам разогнать мрак, но с ним Кацура чувствовала, что не одна. Золотая стрела нырнула за угол. Кацура остановилась, набрала в лёгкие побольше воздуха, мысленно перебрала известные ей ритуалы. И наконец повернула.

Этот фрагмент можно читать под музыку: Eliott Tordo Erhu — Big Fish & Begonia. Ставьте на повтор

Пару мгновений сандалии стучали по деревянному полу — и вдруг погрузились во что-то мягкое, даже вязкое. Кацура опустила глаза. Она стояла на ковре. Пока она смотрела вниз, тьму вокруг прорезал холодный голубой свет, и она обнаружила, что очутилась в чужой комнате, озарённой лишь широким экраном компьютера. Перед экраном сидел человек. Он покачивался взад-вперёд на спинке кресла и разговаривал по телефону, беспрестанно щёлкая мышкой. Кацура узнала его встрёпанные пряди и худые запястья, обёрнутые плетёными браслетами. Это был Хикару. Говорил он громко, с нарочитой лёгкостью. — Погнали, конечно! Ты же меня знаешь, я от впечатлений не отказываюсь. Кресло резко крутанулось, и Кацура застыла, не зная, стоит ли прятаться или рассыпаться в извинениях. Но Хикару её не заметил. Пружинисто поднявшись, он прошёл сквозь неё, как если бы она была призраком, остановился у шкафа, начал колупать трещинку на дверце. — Ну слушай, дорого, да, но лучше так, чем сидеть и втыкать в одну точку, как мой дед. Я вообще этого прикола не понимаю. О чём он будет вспоминать в конце жизни, о своём драгоценном дереве? Собеседник отвечал долго. Слушая, Хикару развернулся, прижался к шкафу спиной, ткнулся в него затылком. Его взгляд, неожиданно потяжелевший, следил за разноцветными отсветами фар — те скользили по потолку, словно вывернутые наизнанку тени от проезжающих мимо машин. — Да знаю я, знаю. Я просто боюсь… Кацура насторожилась, но услышать, чего именно боялся Хикару, не успела: комната вдруг смазалась, свет компьютера обратился пятнами, и её вытолкнуло в шумный клуб, где гремела музыка и толкались локтями люди. Все танцевали, прыгая и поднимая над головой руки. Бойкий бит сотрясал внутренности. Над ухом у Кацуры с восторгом завизжали, в лицо прилетело облако сигаретного дыма. Она отшатнулась, попыталась, охваченная паникой, протиснуться сквозь толпу — и вывалилась на заднее сиденье машины. Машина мчалась по трассе со скоростью, с какой не положено ездить ни жрицам, ни даже богам. Хикару сидел за рулём, высунув в окно руку, и время от времени поглядывал на горы. Те же горы, которые он показывал Кацуре на фотографиях в своём блоге. Кацура вцепилась в ремень безопасности. Ветер врывался в распахнутые настежь окна, и волосы бесновались вокруг головы, хлестали по щекам, назойливо лезли в рот. Кацура попыталась убрать пряди от лица. Когда ей наконец это удалось, она обнаружила, что сидит на вершине заснеженной горы в ожидании фуникулёра. Чей-то голос всего в паре шагов громко и со страхом окликнул Хикару по имени. Кацура повернулась — и тут же очутилась в лифте. Вместе с ней поднимались Хикару и какая-то женщина, вероятно, старшая коллега. Оба смеялись, так сильно, что крышка на стаканчике с кофе в руках Хикару подпрыгнула — вызвав, разумеется, новый приступ хохота. — Хикару! — снова позвал кто-то сквозь воспоминания. Морозный ветер сечёт по лицу, бросает в глаза хлопья снега. В окошко фуникулёра видны белеющие склоны, но в следующую секунду они тают, превращаются в море, и Хикару бежит вдоль берега, с силой впечатывая кроссовки в песок. В наушниках гремит музыка, такая яростная, что под неё впору сражаться на ринге. — Куда ты так торопишься, парень? Из груди Хикару вырывается крик, и пляж рассыпается осколками. — Ты ещё молод. У тебя впереди — целая жизнь. Дом. Небольшой двухэтажный дом в небольшом городке, где все друг друга знают, а на работу ездят на велосипеде. Над крышей играет солнце, и Хикару сидит на ступенях крыльца, ловит в ладони лучи заката. А в следующее мгновение — ночь, такая густая, что похожа на кошмар, который вырвался из проклятой метки Ацуко Анно. Земля дрожит, пульсирует, словно сердце гигантского существа. В древности люди верили, что так на смертных гневаются боги. — Ты знаешь, что такое кислородное отравление? — Я не понимаю твоих метафор. Что ты хочешь сказать? На окне — морозный узор. Хикару ведёт по нему пальцем, его вторая рука дрожит, но быстро сжимается в кулак. Он встаёт, решительным шагом переступает порог. Кацура спешит за ним… И оказывается неподалёку от белой глицинии. У её подножия, на лавке, усыпанной опавшими лепестками, сидит старик. Кацура и Хикару стоят у дома, в нескольких десятках метров. Вскинув голову, старик любуется пышным цветением. Хикару неотрывно смотрит ему в спину. Его руки спрятаны глубоко в карманы, взгляд постоянно перемещается, будто смотреть на старика ему неприятно или, может, больно. Он приоткрывает губы. Хочет окликнуть — но не решается. Только бросает под нос ругательство и, развернувшись, уходит вдоль дома в сторону улицы. Прочь от глицинии. Его руки сводит дрожь, и он, тяжело дыша, рыскает по карманам — до тех пор, пока не находит телефон, не проводит большим пальцем по холодному корпусу. — Мне кажется, это не жизнь, Хикару. Это твои судорожные попытки доказать миру своё существование. — Предлагаешь жить, как ты? Вечно смотреть в прошлое? — Я смотрю в прошлое, чтобы найти в нём силы принять будущее. — Ну а я живу в настоящем. Я хочу, чтобы мир меня запомнил, чтобы он знал — я был здесь, каждую секунду, до единой. Потому что… давай будем честны. Никто не вспомнит старика, который последние лет двадцать только и делал, что таращился на дерево и писал письма своей мёртвой жене. Кацура выдыхает. Хикару тоже — но с яростью, с таким злостным бессилием, что выворачивается наизнанку душа. Гнев ищет выхода, и он пинает мусорку. Та с грохотом падает на асфальт, вынуждая старика, который сидит под глицинией, обернуться. И Кацура наконец-то видит его лицо. Как и Хикару. Их взгляды на мгновение встречаются. — Хикару? — окликает Такеши, постоянный клиент лавки Цукиёми, мечтатель, который так любит делать всем комплименты и рассказывать истории о своей жене. Хикару не отвечает. Только резко разворачивается и спешно переходит улицу — а через пару секунд уже исчезает за углом.

Конец музыкального фрагмента

              Кацура распахнула глаза. Она лежала на полу, а колокольчик в её руках дрожал, словно заходился плачем. Грудная клетка судорожно вздымалась и опадала. Кацура чувствовала себя так, будто несколько дней бежала марафон, не имея права остановиться — и всё ради того, чтобы в конце маршрута нечаянно соскользнуть с обрыва и кубарём покатиться в пропасть. Такеши. Дедушкой Хикару был Такеши. Кацура со стоном приподнялась на локте. Голова кружилась. Жизнь Хикару была полна впечатлений, и каждое из них разрывалось в сознании Кацуры фейерверками. Она не привыкла жить в таком темпе. Всё равно что оказаться в чайной и бросаться от одной кружки к другой, делая по суетливому глотку до тех пор, пока вкусы не смешаются воедино, а чаепитие и вовсе не утратит смысл. Кацура сделала глубокий вдох, мысленно начала считать. Выдохнула — медленно, стараясь прочувствовать, как очищаются мысли, а мир снова обретает устойчивость. Снова вдохнула. В этот момент колокольчик в её руке дёрнулся. Кацура с удивлением открыла один глаз. Ритуал подошёл к концу, даже золотое свечение угасло, оставив Кацуру наедине с темнотой архива. Но колокольчик продолжал дрожать. И, что самое странное, колокольчики на полках дрожали с ним в унисон. Архив наполнился гудением. Колокольчики не звенели — они вибрировали, порождая иллюзию глухого стона, протяжного и отчаянного. Кацура попыталась поставить колокольчик на пол, но он не желал покидать её рук. Металл будто приклеился к коже. Кацура взметнула руку со сложенными указательным и средним пальцами, начала лихорадочно перебирать в голове ритуалы, но тут пространство исказилось, пошло рябью, словно озеро, в которое бросили камень. А через миг Кацура обнаружила себя глубоко под морской водой. Она погружалась на дно. Чужие воспоминания… Снова…

Этот фрагмент можно читать под музыку: Mizuyo Komiya — A Lullaby of Shimabara (Shimabara No Komoriuta). Ставьте на повтор

Её руки всё ещё сложены в ритуальном знаке. С трудом преодолевая сопротивление воды, она наотмашь ударяет ребром ладони, и объятия моря размыкаются. Словно выпущенный из рогатки камень, она несётся к поверхности — и вдруг оказывается на берегу, падает у самой кромки беспокойной воды. Небо над головой такое тёмное, словно с Идзанами выкрали солнце. Время от времени его разрывают острые всполохи молний, и тогда мир трясётся под яростью грома, чёрные песчинки дрожат, а сияющие рыбы выпрыгивают из воды, бьются в конвульсиях и угасают навсегда. Это не просто шторм. Это божественный гнев, разящий всё живое, и единственный, кто способен выдержать его натиск, стоит всего в метре от Кацуры. Его волосы развевает бешеный ветер, хаори напоминает изорванные крылья, а по левой руке стекает кровь. — Цукиёми! — зовёт Кацура. Он не слышит. Это просто воспоминание — но оно кажется таким реальным, что, когда над головой проносится раскалённое золотое копьё, Кацура пригибает голову и прячет лицо в песке. Когда она наконец решается поднять глаза, Цукиёми стоит, перехватив копьё, и направляет его остриё во тьму, туда, где над волнами вестником самой смерти реет мрачный силуэт. — Остановись, — просит он. Маска его равнодушия разбита вдребезги, он вглядывается во тьму глазами, в которых разлетается на осколки луна. Только теперь Кацура видит, что его лицо иссечено глубокими царапинами, а на шее темнеет след от цепей. Он ждёт ответа — с надеждой и страхом. Но его противник хранит молчание. Только молнии в небе разрываются каскадами, и Цукиёми закрывает глаза — так, будто убеждает себя принять поражение и сделать то, что необходимо. — Пожалуйста, — наконец выдыхает он. В его голосе нет ни силы, ни уверенности. Сейчас он похож на обычного человека, застывшего в шаге от падения в бездну. — Я не хочу… Ему в грудь ударяет молния, и он падает на чёрный песок, а образ охваченного штормом берега разрывается в клочья. — Вставай! — ревёт, исчезая, силуэт над водой. — Сражайся! Тьму рассекают солнечные лучи, и Кацура видит темноволосого мальчишку, который со смехом бежит вдоль береговой линии, прижав к себе крупного чёрного кота. Море безмятежно, тёплые волны ласкают босые ноги, размывают песок — не чёрный, а самый обыкновенный. Мальчишке восемь. Его глаза ещё не омрачены тревогой, в душе нет ни грамма божественности, и всё, что ему нужно — чтобы завтра опять взошло солнце и он мог и дальше играть на берегу со своим старшим братом. — Сусаноо! Сусаноо, подожди! Голос Цукиёми тает в грохоте молний. На миг Кацура снова видит мрачный берег — Цукиёми стоит по пояс в воде, низко опустив голову, а по его плечам и рукам пляшет серебряное пламя. Но образ обращается размытыми пятнами, как будто на акварельный холст пролили воду, и Кацура оказывается в лавке. Цукиёми стоит на кухне. Над столом мерцает тусклая лампочка, а дверь, ведущую на террасу, рассекает трещина, похожая на глубокую рану. Цукиёми касается её, задерживается на середине. Его пальцы дрожат, а в глазах отражается тот же страх, что и на штормовом берегу. — Это было неизбежно, — говорит кто-то у него за спиной. — Люди породили нас — люди нас и убьют. Кацура поворачивает голову, видит мужчину средних лет. Его жёсткие тёмные волосы встрёпаны, как шерсть угодившего в буран волка. Лицо, не тронутое ни единой морщиной, кажется расслабленным, но пальцы постоянно крутят кольца или касаются молнии на чёрной кожаной куртке. В своих высоких ботинках на шнуровке и с шипастыми наплечниками он кажется в лавке чужеродным. Кляксой, нечаянно оставленной на белоснежном кимоно. И в то же время в его глазах отражается та же древность, что и у Цукиёми. Они похожи — не чертами лица, а выдержкой, манерой бросать слова, не задумываясь о том, какие шрамы они могут оставить. — Но у меня есть обязательства. — Рука Цукиёми сжимается в кулак, он выпрямляется и с холодом глядит на отца. — Работа. — Мальчик мой, — печально улыбается Идзанаги. — Мы оба знаем, что это неправда. Людям не нужны боги. Они научились жить сами, без нашего покровительства — самое время отвесить финальный поклон и уступить им сцену. Лицо Цукиёми искажает усмешка. Он отворачивается, складывает руки на груди, смотрит через окна на террасу, на которую никто больше не может выйти. — Просишь меня умереть? Идзанаги качает головой. — Наоборот. Прошу тебя жить. Прошу подумать и вовремя отказаться от божественности, пока… — Он замолкает, с силой вдавливает кольцо в палец. — Я не хочу потерять тебя. Цукиёми закрывает глаза. — И что потом? Ходить среди смертных, притворяться людьми, притворяться, что нам не тысячи лет, что не было всего… что я не… Наступает его очередь молчать. Идзанаги не торопит, молча наблюдает, склонив голову набок. В свете единственной лампочки Кацура видит, как в его глазах бликами переливается грусть. Цукиёми не заканчивает мысль. Только резко разворачивается и проходит мимо отца к дверям в коридор. — У меня много дел, — бросает он через плечо. — Ты знал, что всегда говоришь это, когда пытаешься сбежать от разговора? — вздыхает Идзанаги. Цукиёми игнорирует, и тогда Идзанаги хмурит брови, смотрит вбок и выталкивает из себя слова, которые — он точно знает это — разобьют сыну сердце. — Если ничего не изменится, в следующее новолуние я закрою лавку. Цукиёми замирает на пороге. Кацура ждёт его ответа. Она хочет знать, что такого сказал или, может, придумал Цукиёми, откуда он взял твёрдую уверенность, что через месяц лавка продолжит жить. Но тут кухню разрывает вспышка молнии, и она снова обнаруживает себя в сердце штормового моря. Пол уходит из-под ног, она со всплеском падает, барахтается, кричит, глотая солёную воду. Море играет её телом, как тряпичной куклой, бросает его с волны на волну, и силы стремительно иссякают. Кацура не знает, в какой стороне остался берег. Она зовёт Цукиёми — но он где-то там, лежит на песке, поражённый молнией, и слабо ловит губами воздух, угасая, как выброшенная из воды сияющая рыба. «Это всё не по-настоящему! — в ужасе думает Кацура. — Это просто воспоминание, оно не может меня убить!» Словно разъярённое её мыслями, море набирает силу. Перед глазами гигантской стеной растёт волна. Кацура смотрит с ужасом, сжимаясь от беспомощности. Она знает, волна разобьёт её тело — а опыт мико подсказывает, что на самом деле это никакая не волна, а память Цукиёми, и что в реальности осколками обратится её сознание. Ей не выдержать его воспоминаний. Не вынести этой божественной ноши, способной ломать судьбы людей, как спички. — Кацура! Кто-то хватает её за шиворот и рывком тянет прочь от волны, на такой скорости, что мир превращается в калейдоскоп. Кацура видит лишь, как опадает гигантская волна — с рёвом, с грохотом, от которого содрогается море. Она зажмуривается. У неё больше нет сил смотреть, ни на образы прошлого, ни на своего спасителя. Всё, что она может — это тихо молиться, чтобы всё наконец закончилось.

Конец музыкального фрагмента

              — О чём вы думали? Кацура и Мори потупили взгляды. Мори складывала фантик от конфеты. Кацура гладила глиняные бока чашки, куда, вопреки обыкновению, был налит не жасминовый чай, а саке. Кацура ещё не сделала ни одного глотка — всё-таки мико не позволялось. Но от чашки исходило приятное тепло, а оно сейчас казалось жизненно необходимым. Кацура до сих пор не могла избавиться от ощущения, что ледяная вода наполнила каждую клеточку её тела и души. И, вспоминая холодные руки Цукиёми, невольно задумывалась, живёт ли он так всё время. Рю Сёдзи наворачивал круги вдоль кухонного стола. Когда он вытащил Кацуру из воспоминаний, его рыжие волосы пылали костром, а янтарные глаза светились так ярко, что он мог бы на пару часов принять на себя обязанности солнца — никто бы не заметил разницы. Всё-таки он тоже был ёкаем, хоть Кацура и не знала, каким. Сидя на полу архива, в самом центре выжженного на досках круга, он тяжело дышал и стряхивал с рукавов искры. А потом заметил, что Кацура дрожит и беззвучно плачет. Она не смогла бы объяснить Рю Сёдзи причину своих слёз — но он и не стал спрашивать. Просто молча прижал к себе и не отпускал до тех пор, пока они не добрались до выхода из подвала. — Это всё из-за меня, — поморщилась Мори. Брать на себя вину ей явно не хотелось, но она всё же взяла, и в тот же момент Кацура поняла, что они обречены стать подругами. — Нет, — вмешалась она. — Из-за меня. Это я проводила ритуал. Рю Сёдзи остановился, посмотрел на обеих, не скрывая усталости в глазах, приложился к бутылке с саке. Пил он много, большими глотками, но сохранял необычайную ясность ума. — Девочки, я спрашиваю не для того, чтобы вы устраивали соревнование по чувству вины. Я хочу понять, по какой причине вы подвергли себя такой опасности. Я уж не буду говорить о нарушении правил — вам и без меня голову открутят. Кацура и Мори обменялись виноватыми взглядами. Мори закончила сворачивать фантик, взяла новую конфету. — Ты расскажешь Нидре Деви и господину Цукиёми, да? Рю Сёдзи со вздохом упёр руку в бок. — Не расскажу. Но рано или поздно они узнают сами. Не будьте наивными. Они оба — боги, которым тысячи лет, их не так-то просто обмануть, особенно во всём, что касается снов. Хотя Кацура по-прежнему сгорала со стыда, она украдкой бросила взгляд на Мори, и та посмотрела в ответ. «Нидра Деви — богиня?» — вопрошали глаза Кацуры. «В первый раз об этом слышу!» — отвечали глаза Мори. Рю Сёдзи кашлянул, и обе сразу выпрямили спины. Кацура попыталась спрятать неловкость за бурной деятельностью и за неимением опций поднесла к губам саке. «Лучшее духовное лекарство!» — заявил Рю Сёдзи, когда они, измотанные и несколько оглушённые, зашли на кухню. Кацура в заявлении сомневалась. Пахло саке… в общем-то, не так, как пахнут лекарства. Хоть духовные, хоть физические. — Я сама поговорю с Нидрой Деви и с господином Цукиёми, — Кацура поставила саке обратно на стол — от греха подальше. — Как я уже говорила, это моя вина, господин Сёдзи. И моя ответственность. Мори от волнения съела разом две конфеты. — Ладно тебе, ты просто пыталась помочь Хикару! — Кому? — озадачился Рю Сёдзи. — Человеку с телефоном, — объяснила Кацура. Рю Сёдзи приложил руку ко лбу. — Ага. То есть вы нарушили сразу два правила. Чудненько. — Что-то случилось, что-то, о чём Хикару боится рассказать, и теперь он в отчаянии, а его разум отвергает сны. Может, как консультант лавки, я не имею права помогать ему, — Кацура расправила плечи. — Но как жрица, я не имею права ему отказывать. При всём уважении к господину Цукиёми, у него свои обязанности, а у меня — свои. Пару секунд Рю Сёдзи вглядывался ей в лицо. Затем, хлопнув себя по животу, расхохотался и опустился за стол напротив Мори. Его глаза всё ещё легонько светились в полумраке кухни. — С таким характером, мико, я удивлён, как ты до сих пор не осушила эту чашку до дна, — он кивнул на саке. — Ну, хорошо. Я готов вам помочь. Но с одним условием: в следующий раз, перед тем, как рисковать жизнью и проводить несовместимые с лавкой ритуалы, вы придёте ко мне. И мы обсудим, как можем обеспечить вашу безопасность. Кацура и Мори с улыбками переглянулись. — Спасибо, господин Сёдзи, — поклонилась Кацура. — Если вы и правда готовы помочь… Могу я попросить вас об одолжении? Глаза Рю Сёдзи посерьёзнели. Он кивнул. — Я не могу пить саке, — призналась, краснея от неловкости, Кацура. — Можно, мы заварим чай?               Когда в нос ударил привычный аромат жасмина, Кацура откинулась на спинку стула и посмотрела на Мори. Именно на неё — потому что из всех работников лавки Мори общалась с Такеши ближе всех. — Хикару — внук Такеши. Лицо Мори изумлённо вытянулось. — О-о-о… О! — она нечаянно смахнула рукавами фантики и бросилась их поднимать. Рю Сёдзи наблюдал за её суетой с усмешкой. — Теперь понятно, как Хикару вышел на нашу лавку! — Такеши когда-нибудь упоминал, что у него есть внук? — Конечно. Он просто всегда зовёт его «внучок». А когда сердится, «внук». — Мори отправила фантики в мусорное ведро, в задумчивости прислонилась к кухонной тумбе. — Если кто и знает, что происходит с Хикару, так это Такеши. Родителей у Хикару нет. Насколько я помню, дочь Такеши и её муж погибли лет пятнадцать назад. Кацура потёрла метку проклятия. Пятнадцать лет назад. Тогда же, когда и её мама. — Землетрясение, — выдохнула она. — Землетрясение? — переспросил Рю Сёдзи. Кацура опустила глаза, заглянула в чашку. — В воспоминаниях Хикару я чувствовала, как дрожит земля. И ещё видела дом в небольшом городке… — Такеши живёт в небольшом городке, — тихо сказала Мори. Кацура перевела взгляд за окно. Ей всегда было проще рассказывать о прошлом луне. Луна не осуждала, не пыталась пожалеть или заверить, что всё будет хорошо. Она просто поддерживала своим присутствием — прямо как бог, игравший на бамбуковой флейте в ту ночь, когда Кацура вернулась с маминых похорон. — Пятнадцать лет назад, через несколько дней после… кхм, на Идзанами случилось землетрясение. Впервые за два века. Люди запаниковали, многие в ту ночь погибли из-за того, что оказались не готовы. Боюсь, именно это и произошло с родителями Хикару. — О, Луна, — Мори обхватила себя руками. — Он же тогда был совсем ребёнком! Сколько ему было, пять? Семь? Рю Сёдзи поскрёб щетину, глотнул саке. — Поправь меня, если я не прав, мико, но ведь для людей пятнадцать лет — это огромный срок. У Хикару было время пережить травму, вырасти над ней. Кацура качнулась взад-вперёд на стуле, посмотрела на лампочки над кухонным столом. — Есть раны, которые не заживают. — Они есть у всех. Вопрос в другом. Если проблема Хикару связана с родителями, почему он перестал видеть сны именно сейчас? Мори щёлкнула пальцами. — Да-да, должен же быть какой-то… как там? Ну, как тигр, только… — Триггер, — подсказала Кацура. — Я думаю, Хикару и Такеши поссорились. Хикару всё время ворчит на Такеши, у них абсолютно разный подход к жизни. Может, Хикару потерял терпение. Я видела, как он ушёл из дома, буквально закипая от негодования. — И что потом, он пришёл в нашу лавку? — выгнула бровь Мори. — Ну, не знаю. Если бы я с кем-то поругалась, я бы ни за что не стала ходить в те же места, что и он. Пересечься было бы ужасно неловко! — Такеши не заходил уже сколько? Одну, две… — Кацура начала загибать пальцы: она всё ещё не привыкла к жизни наизнанку, когда ночь — это день, и наоборот. — Четыре ночи. А если дело в ссоре? Нидра Деви говорила, что иногда душа попросту не хочет покупать сны. Может, это потому, что Такеши расстроен? Или сердится. Рю Сёдзи побарабанил пальцами по столу. — Не вижу смысла гадать. Единственный способ узнать правду… — Посмотреть воспоминания Такеши о его последнем визите в лавку? — с робкой улыбкой спросила Кацура. Рю Сёдзи наградил её взглядом, каким наставница награждала начинающих жриц, когда они ошибались ритуалом или неверно цитировали священные книги. — Кружок самодеятельности закрыт, мико. Я вообще-то имел в виду самый действенный подход к решению проблем — разговор.

* * *

Этот фрагмент можно читать под музыку: Geek Music — The Name Of Life (From "Spirited Away"). Ставьте на повтор

Мори не переставала покусывать прядь волос. Они с Кацурой карабкались на холм, по дороге, вдоль которой выстроились приземистые домики и крохотные магазинчики со скромными вывесками. Прохожие здоровались друг с другом и останавливались поболтать. На веранде придорожного кафе официантка убирала опавшую листву, пока фермеры в разноцветных комбинезонах соревновались в размере урожая, споря так громко, что с окрестных крыш испуганно разлетались птицы. Мимо то и дело проезжали велосипеды. Двое детей гоняли мяч, пока их старший брат, закрывшись от солнца газетой, дремал на траве. Давным-давно — по крайней мере, по человеческим меркам — Кацура и сама жила в подобном месте, укромном цветущем уголке в сотне километров от столицы. Когда мамы не стало, она до ночи пропадала на учёбе. А потом, став мико, и вовсе уехала. Не из-за города, не из-за людей и даже не из-за воспоминаний. Ей просто не хотелось ловить на себе взгляды соседей и видеть в них жалость. Или носить горький титул девочки, у которой умерла мама. — В чём дело? — спросила Кацура, когда стало ясно, что Мори вот-вот съест собственные волосы. — Ой, извини, — спохватилась та. — Я просто… Такеши ведь почти никогда не пропускает наши ночи в лавке. А тут — четыре! Я должна была забить тревогу. Но я… — Закрутилась. Ты же сама говорила — в последнее время у тебя было много дел. Мори снова потянулась к волосам, но Кацура перехватила её ладонь и крепко сжала. — Мы разберёмся. Доверься мне. Мори вскинула голову, засмеялась. В её глазах весело заиграли солнечные блики. Прежде Кацура видела Мори только в Том Городе, где луна не исчезала даже днём, а солнце, если и показывалось, всегда казалось каким-то зыбким, недостижимым. Только теперь она поняла, насколько Мори идёт дневной свет. — Тебе, жрице, которая уговорила меня нарушить кучу правил? — Всего два, — смутилась Кацура. Мори положила руку ей на плечо. — Я тебе верю, Кацура. Невозможно не верить человеку, который так много готов сделать для незнакомца, не боясь вступить в конфликт с богом. Или человеку, который не морщится от отвращения, заметив это, — она показала искусанные кончики волос, — а первым делом спрашивает, всё ли у тебя хорошо. — Ну, — усмехнулась Кацура. — Это меньшее, что я могу сделать для человека, который без раздумий был готов принять на себя мою вину. Мори пожала плечами. — Больше так не делай, — добавила Кацура. Притворившись, что задумалась, Мори возвела глаза к небу. И снова пожала плечами. Вероятно, это значило: «Я буду делать так, как считаю нужным — и чёрта с два ты меня остановишь!» Плечом к плечу они продолжали подъём. Изредка по обеим сторонам дороги попадались заброшенные дома. В некоторых не хватало окон, некоторые заваливались набок, а некоторые и вовсе сохранились так плохо, что напоминали изломанные кости, которыми городок щетинился на каждого, кто смел спросить о прошлом. — Такеши, наверное, пришлось непросто, — сказала Кацура, когда они прошли мимо разрушенной школы. — Оставаться в городе, где ты потерял своего ребёнка… Мори задержала взгляд на старой табличке над входом. — В те времена он часто проводил в лавке всю ночь. Мы много говорили, но я не знала, как его утешить. Я вообще плохо утешаю людей — вечно теряюсь, боюсь сказать что-нибудь не то, — она виновато улыбнулась. — Зато господин Цукиёми всегда находил правильные слова. Кацура сжала запястье с меткой проклятия. — И что же он говорил? — Не знаю. Я не слышала. В таких ситуациях господин Цукиёми предпочитает общаться наедине. Отвести тебя в какое-нибудь место, где от красоты захватывает дух, и начать так тихо, аккуратно задавать вопросы. Или просто молчать, если тебе так легче. Один раз он провозился со мной целый день — и не сказал ни слова упрёка, хотя я просто поливала слезами его кимоно, даже не объясняя причин. Кацура не сдержала улыбки. — Я знаю, ты о нём не лучшего мнения, — продолжила Мори. — Он упрямый, едкий и иногда настолько невыносимый, что хочется сунуть его головой в мешок с удобрениями! Но знаешь, в такие моменты я думаю о том, что было пятнадцать лет назад. Он целый месяц работал днём, почти без сна, чтобы уделить всю ночь Такеши. Кацура опустила глаза, посмотрела на сцепленные в замок руки. Она и сама не заметила, когда успела принять позу смиренной мико. — Я знаю, что он не плохой. Он просто… сложный. — Да все мы «просто сложные», — улыбнулась Мори. — Ты ведь у нас тоже девушка-загадка! Кацура не успела ответить: из-за угла показался дом за бамбуковой оградой, и Мори, схватив её за руку, побежала к калитке. Белую глицинию Кацура увидела издалека. Такеши сидел под ней, так же, как в воспоминании Хикару, на лавке, словно божественным благословением усыпанной лепестками. — Такеши! — позвала Мори. Он обернулся. Его изъеденное морщинами лицо вытянулось от изумления. Кацура же подумала о том, что каждая морщинка — это строчка в истории его жизни. Какие появились после землетрясения, какими бы они были, если бы жена Такеши или его дочь остались живы? — Мори? Что ты здесь… Она в несколько широких прыжков пересекла разделявшее их расстояние и заключила Такеши в крепкие объятия. Он рассмеялся, по-прежнему удивлённый, похлопал её по спине. — Привет, привет. Я соскучился. — А уж я-то как! — Мори отстранилась, заглянула ему в глаза. — Ты четыре ночи у нас не был. Что-то случилось? Такеши часто заморгал. — Нет. Нет, что ты, не волнуйся, всё в порядке. «Когда человек использует для отрицания столько слов, у него точно не всё в порядке», — подумала Кацура. Кашлянув, она всё-таки решилась ступить под сень глицинии и низко поклонилась в знак приветствия. Они с Такеши виделись только в Том Городе, а значит, у него вряд ли сохранились об этом воспоминания. — Господин Такеши, здравствуйте, меня зовут Сато Кацура. — Нет нужды представляться, — сказал он с мягкой улыбкой — и, выпустив Мори из объятий, тоже поклонился. — Я помню вас, юная госпожа. Не удивляйтесь! — засмеялся он в ответ на потрясённое лицо Кацуры. — Я давно уже хожу по этой земле. И к тому же, если вы позволите старику такую вольность, дружу с богом луны. Уж знаю, как сохранять свои воспоминания при пробуждении. Хотите чаю? Кацура чуть не согласилась — как это часто бывало перед тяжёлыми разговорами, её ужасно тянуло на чай, — но всё же вовремя прикусила язык. Чаепитие могло и подождать. А вот проблему Хикару следовало решить как можно скорее. — Господин Такеши, мы к вам по делу. Это касается вашего внука. Такеши расправил плечи. В его глазах сразу отразилась тревога. — Что такое? Он что-то натворил? Или… Только не говорите, что он снова переборщил. Если это из-за меня… Кацура и Мори ввели его в курс дела. — Ох, внучок, — выдохнул, спрятав лицо в ладони, Такеши. Мори сжала вторую его руку и, переглянувшись с Кацурой, всё-таки решилась спросить: — Ты знаешь, что происходит? Где-то с минуту Такеши сидел, не отнимая ладони от лица. Затем, сделав глубокий вдох, мягко попросил Мори выпустить его руку и отдёрнул рукав. На его запястье стояла метка. Но не такая, как у Кацуры. Это был ромб, перечёркнутый дугой. Это была метка тысячи кайданов.               Идзанами — странный мир. Гости с других планет не уставали крутить пальцами у виска: здесь покупают сны, здесь возносят молитвы солнцу, здесь по улицам ходят призраки, а кицунэ ездят в метро. А ещё здесь каждой весной, в период цветения сакур, наступает Ночь тысячи кайданов. Это ночь, когда за жителями Идзанами приходит смерть. Говорят, так было не всегда. Говорят, однажды смерть на Идзанами просто сломалась — хоть никто и не знал, почему. Теперь на протяжении года люди получали метки. Это могло произойти с кем угодно. Вот так просыпаешься утром, подходишь к зеркалу и замечаешь в отражении рассечённый дугой ромб. И понимаешь, что в грядущую Ночь тысячи кайданов ты умрёшь. Метку невозможно было стереть, она не поддавалась ни священным обрядам, ни древней магии, ни современным технологиям. Получали её только уроженцы Идзанами. Причём даже за пределами мира. От Ночи тысячи кайданов нельзя было убежать. Поэтому жители Идзанами сделали то, что умели лучше всего. Они адаптировались. Получившие метку стали заранее готовиться к уходу: раздавали вещи, продавали имущество, писали завещания и проводили время с близкими. Люди попытались превратить свою величайшую трагедию в трепетную традицию, в праздник, который мог бы прогнать страх и скорбь. В Ночь тысячи кайданов жители Идзанами собирались вместе, зажигали свечи и плечом к плечу провожали меченых в последний путь. Никакой «внезапной кончины» или «мучительного ухода». В Ночь тысячи кайданов всё происходило мгновенно и безболезненно. Едва стрелки касались полуночи, тысячи душ устремлялись к смерти — и обретали покой. Итак, Такеши получил метку. Это значило, что через восемь месяцев он умрёт. Кацура стояла на берегу, лицом к морю, и прокручивала в голове разговор под белой глицинией. — Я не говорил об этом Хикару, — опустив голову, Такеши рассматривал лепестки у себя под ногами. — Но может, он увидел метку. Или заметил коробки, которые я заказал на прошлой неделе, и сразу всё понял. Такеши и Хикару часто не ладили. Они жили в разном темпе, они говорили на разных языках, любили разные вещи и по-разному относились к новшествам, которые потрясали Идзанами последний век. Но в одном они были согласны — в искренней любви друг к другу. После землетрясения у них больше никого не осталось. В ту страшную ночь Такеши приехал по первому же звонку соседей, крепко взял мальчишку, чудом выбравшегося из руин, за руку и отвёл в свой дом у белой глицинии. С тех пор они никогда не расставались. Даже когда Хикару перебрался в столицу, он каждый вечер звонил дедушке — или, если водоворот жизни затягивал с головой, отправлял сообщения и фотографии. Хикару любил Такеши — и потому, переступая через различия, впускал его в свою жизнь. Такеши любил Хикару. И потому вытолкнул его из своей жизни сразу же, как только узнал про метку. — Я уже стар, и мне давно пора на тот берег, но Хикару… он слишком много потерял, — Такеши со вздохом сложил руки на коленях, посмотрел на глицинию, лепестки которой золотило солнце. — После землетрясения он изменился. Ему было всего шесть, когда в его маленькой голове укоренилась мысль: Ночь тысячи кайданов не отменяет внезапной гибели, мы можем умереть в любой момент. С тех пор он стал одержим идеей прожить каждый момент на максимум. И не даёт себе права на передышку. Теперь Кацура понимала, почему воспоминания Хикару сменялись так судорожно. Слушая Такеши, она в основном молчала, потому что пыталась подавить слёзы и не думать о маме, но в тот момент не выдержала и спросила: — Вы знаете, что произошло на заснеженной горе? Она до сих пор не могла стряхнуть с себя это воспоминание. Бьющий в лицо снег. Холод, обжигающий кожу. Фуникулёр и голос, отчаянно зовущий Хикару по имени. Куда ты так торопишься, парень? — Не перестаю поражаться вашей лавке. Всегда вы про всё знаете, — чуть усмехнулся Такеши. Потом кивнул. — В тот день Хикару спускался на горных лыжах. Снова, и снова, и снова… Не хотел, как он мне потом объяснял, упускать ни секунды. Но в итоге упал без сознания прямо посреди трассы — даже и не знаю, каким чудом уцелел. Когда Хикару вернулся домой, они с Такеши повздорили. «Ты знаешь, что такое кислородное отравление?» — спросил Такеши. Хикару знал. Но прикинулся, что не понимает. Тогда Такеши тяжело вздохнул и сказал: «Людям нужен кислород, но его переизбыток может привести к печальному исходу. Ты можешь остановиться, внучок. Отложить телефон, не заходить пару часов в свой блог, просто посидеть на крыльце, как ты любил в детстве. Мир не закончится. Тебя не забудут. Ты не исчезнешь». Хикару в ответ на это молча ушёл. Он не хотел, чтобы Такеши видел его слёзы — но Такеши, конечно, увидел. Невозможно скрыть свои чувства от того, кто любит тебя больше жизни. Кацура долго думала, какой сон она должна сплести для Хикару. И теперь, стоя на берегу и глядя на посеребрённый луной горизонт, кажется, понимала. Хикару нужно было смирение. Силы и мудрость отпустить то, что он не мог удержать. — Ты уверена? — в сотый раз спросила Мори. Кацура повернулась к морю спиной, заглянула ей в глаза. Она никогда не плела сны. Её знания о снотворчестве ограничивались сегодняшним разговором с бывшим прихожанином храма, который теперь владел лавкой юмедзу и по старой памяти согласился провести короткую лекцию. И всё же она понимала: Хикару нуждается в помощи того, кто хорошо понимает смысл слова «потеря». Поэтому она кивнула. Мори долго смотрела в ответ, а потом вдруг шагнула вперёд и обхватила дрожащую руку Кацуры тёплыми пальцами. — Давай вместе. Такеши — мой друг. Это меньшее, что я могу для него сделать. Весь разговор с Такеши Мори сохраняла спокойствие, только с нежностью гладила его по спине и улыбалась, когда он с теплотой рассказывал о Хикару. Кацура ждала вспышки, но Мори до сих пор держалась — разве что в её голосе изредка проскальзывала усталая хрипотца. Кацура сжала её ладонь в ответ. — Хорошо. Давай вместе. — Мы точно не хотим позвать Рю Сёдзи? — Тысячи снотворцев плетут каждую ночь десятки тысяч снов. Это не какой-то сложный ритуал, нам ничего не угрожает. Мори вздохнула и разложила по кругу цветы из оранжереи. Надежду. Гармонию. Стремление. Именно так Кацура представляла себе исцеление. Ты крепко держишься за надежду на то, что однажды тебе станет лучше, учишься пребывать с потерей в гармонии и стремишься в будущее. Каждый день с тех пор, как Кацура стала жрицей, она старалась жить согласно этим заповедям. Может, помогут они и Хикару. — Так… Что теперь? — Мори выпрямилась, одёрнула кимоно. — Сыграй что-нибудь хорошее, — попросила Кацура. Она подчерпнула эту идею из детства. Мама часто слушала музыку, пока рисовала. Говорила, что ноты направляют кисти, помогают воплощать на бумаге не предметы и не места, а чувства. Кацуре нужно было сделать то же самое — сплести чувства и превратить их в яркий образ, только не на холсте, а во сне. Мори улыбнулась. В её руках появилась бива. Она набрала в грудь побольше воздуха, дотронулась плектром до струн, и над берегом поплыла мелодия, напомнившая Кацуре о родине Хикару, о людях, которые с улыбками приветствовали друг друга, и о старике, который писал под белой глицинией письма умершей жене. Кацура закрыла глаза. Стараясь удержать в голове этот прекрасный образ, подняла руки и направила к пальцам всю свою духовную энергию. «Снотворец отдаёт делу всего себя — иначе никак», — сказал её старый знакомый. Кацура хорошо умела это. Отдавать всю себя. Над разложенными на песке цветами завихрились серебряные нити. Кацура ухватилась за ту, что возвышалась над стремлением, повела к той, что тянулась от надежды. Нити сплелись, словно обняли друг друга, и Мори с восторгом воскликнула: — Получается! Кацура не рискнула отвлекаться и повернулась к цветку гармонии. Серебряных нитей над ним не оказалось.

Конец музыкального фрагмента

— Что не так? — удивилась Мори. — Может, сыграть что-нибудь другое? Не выпуская из рук уже сплетённые нити, Кацура опустилась на колени, потянулась к цветку. Прежде нежный, со скруглёнными белыми лепестками, он вдруг ощетинился красными шипами, и один из них уколол Кацуре ладонь. На песок упали капли крови. — Кацура! — Мы должны остановиться, — прошептала Кацура. — Когда в ритуал примешивается кровь, ничем хорошим это… Договорить она не успела. Нити в её руках побагровели. Кацура отпустила их, но они обвили ладони, врезались прямо под кожу. Мори бросила играть, метнулась на выручку. Нити тут же загудели, потянулись в её сторону, словно хотели впиться в шею. Над дальнейшими действиями Кацура не раздумывала ни секунды: она вскинула руку и заклятием отбросила Мори прочь, к самой кромке воды. — Не подходи! Мори вскочила. На её кимоно налип чёрный песок, волосы растрепались. — Я позову Рю Сёдзи! — Нет, — воспротивилась Кацура, хотя нити уже ползли у неё по запястьям, а от боли слезились глаза. — Это слишком опасно! Я не могу… Нити продвинулись до локтей, и Кацура согнулась, прижав обе руки к груди. Между ладоней скользнул лунный камень. Его прохладное прикосновение слегка облегчило боль, и Кацура крепко обхватила его, как спасательный круг. — Я больше никому не позволю умереть ради меня! Ни тебе, ни Рю Сёдзи, ни господину Цукиёми… Поднялся холодный ветер. Волны вздыбились — и разбились о песок, протянув по земле дорожки солёной пены. Пространство разорвал столп серебряного пламени, и деревья пригнули головы, словно кланялись богу, который ступил из его бушующего эпицентра на берег. Глаза Цукиёми смотрели холодно. На то, чтобы оценить ситуацию, у него ушло меньше мгновения. Мимолётным касанием побудив Мори отстраниться, он шагнул в круг побагровевших цветов, протянул руки, взялся кончиками пальцев за виски Кацуры. Она избегала встречаться с ним взглядом. Не хотела видеть его разочарование. А ещё не хотела, чтобы он знал, насколько ей больно. — Посмотри на меня, — шепнул он. Она покачала головой. — Посмотри на меня, — повторил он с нажимом. Кацура осторожно подняла глаза. Цукиёми перехватил её взгляд, и Кацура ощутила, как между их душами протягивается нить — незримая, но прочная. — Не обрывай контакт, — сказал он. Она кивнула, дрожащими пальцами обхватила его за запястья, всеми силами стараясь удержаться в сознании и не закрывать глаза. Цукиёми не двигался, но Кацура чувствовала, как он мягко обернул её душу нитью их связи, осторожно, враскачку потянул, как тянут больной зуб. По щекам побежали слёзы. Кацура стиснула запястья Цукиёми так, что на его коже остались следы. Ни одна чёрточка на его лице не дрогнула, только поза таила напряжение, выдавала внутренние усилия, которые ему приходилось прикладывать. — Позволь задать тебе вопрос. — Какой? Кацура отвлеклась, и в этот момент Цукиёми дёрнул нить изо всех сил. Кацура вскрикнула, повалилась на него — он молниеносно подставил руки, не позволяя упасть. Багряные нити, которые уже успели оплести плечи, лопнули и исчезли. Кацура не могла подавить дрожь и только тяжело дышала в смиренном ожидании, когда боль ослабнет. Цукиёми продолжал держать. Но это не помешало ему со всей строгостью спросить: — Чем ты тут занималась?