Там, где засыпает луна

Кацура смотрела на Цукиёми. Цукиёми смотрел на Кацуру. Под прицелом этого взгляда, холодного и острого, как метательные ножи, она нервно пропустила сквозь пальцы растрепавшуюся косу. — Вы можете больше не держать. — Чтобы ты провела ещё какой-нибудь опасный для жизни ритуал? — Он хмыкнул, двумя пальцами взял её за подбородок, повернул лицо сначала в одну, потом в другую сторону, не переставая при этом пристально смотреть в глаза. От стыда щёки Кацуры стали такими горячими, что Рю Сёдзи мог бы пожарить на них ужин, который на самом деле был завтраком. — Что вы делаете? — Проверяю, что ничего не осталось. Постой смирно. Минуту никуда не бежать и не рисковать собой — это не так уж сложно, верно? — Она не специально, — вмешалась Мори. — Мы просто пытались сплести сон, мы не думали, что… — Именно — не думали. — Цукиёми выпустил подбородок Кацуры, отошёл к берегу, скрестил руки на груди. Его взгляд приклеился к горизонту. Он казался спокойным, но постукивающий по локтю палец выдавал недовольство. — Иди в дом, Морине. С тобой я поговорю позже. Это правило каждый усвоил с детства: когда тебя называют полным именем, у тебя большие неприятности. Так что Мори не осмелилась спорить, только понурила голову и поплелась к крыльцу. Проходя мимо Кацуры, она замедлила шаг и одними губами сказала: «Упс!» Вот уж и правда «упс». Точнее не скажешь. Кацура вздохнула, кивнула Мори и, собрав в кулак всю решимость, поравнялась с Цукиёми. Он заговорил только после того, как Мори скрылась в лавке. Ещё никакая на свете тишина не казалась Кацуре столь мучительной — кроме, пожалуй, той, что установилась в родном доме после маминой смерти. — Я думал, мико знают, как опасно проводить ритуалы, в которых не разбираешься. — Но ведь плетение снов — это не ритуал. Это услуга, которую оказывают сотни юмедзу… — Меня не интересует, сколько юмедзу этим занимаются и как они это называют. Плетение снов подразумевает использование духовной энергии. Это — ритуал. Кацура опустила голову, сцепила пальцы в замок. — Я просто хотела помочь. — Поскольку Цукиёми молчал, она набрала в грудь побольше воздуха и всё-таки решилась обо всём рассказать. — Тот клиент с телефоном, который приходил к лавке — это внук Такеши. — Да, я знаю. Кацура вскинула глаза. Цукиёми по-прежнему на неё не смотрел. Его взгляд скользил вдоль горизонта, словно ждал шторма, который набросился бы на берег и забрал бы всех бестолковых жриц в море. Тусклый солнечный свет Того Города ложился на лицо Цукиёми тёплыми полосами, но в ожесточившихся чертах бушевала метель. — Такеши посещает нашу лавку почти всю свою жизнь — и всё это время я плету для него сны. Думаешь, я не знаю, как выглядит его внук? Или с какими трудностями он сталкивается? Эти слова вынудили Кацуру вздрогнуть, как от пощёчины. — Почему вы тогда не помогли ему? — Потому что таково правило. — Но Такеши — ваш постоянный клиент! Он… Он даже назвал себя вашим другом. Хоть и не знаю, считаете ли вы его своим. Цукиёми наградил Кацуру взглядом, от которого сердце, казалось, пробило айсбергом. Она стиснула лунный камень, нагревшийся во время неудачного плетения сна, и решилась посмотреть Цукиёми в глаза. Он не отвернулся. — Я не могу идти на уступки или делать исключения. В этом суть правил. Они помогают поддерживать порядок. Представь, что тебе, жрице, нельзя впускать никого в храм, иначе небо Идзанами рухнет. Ночью во время грозы к тебе стучится промокший и голодный бродяга, он просит пищи и приюта. Ты бы впустила его? Кацура открыла рот — и тут же его закрыла. — Хотите сказать, если вы впустите в лавку клиента с телефоном, небо Идзанами рухнет? — Хочу сказать, что любое падение в бездну начинается с шага за край. Дело не в телефонах. Дело в незыблемости правил, в том, что любая поблажка, которую я себе позволяю, может привести меня к краю. Что будет, если я сорвусь? Что случится с лавкой, с нашими клиентами, с людьми, которых я поддерживаю своей магией? Наши с ними узы неразрывны. Я не хочу, чтобы они упали следом за мной. Кацура продолжала поглаживать лунный камень. Цукиёми заметил это, коснулся его кончиками пальцев, и минерал снова наполнился целительной прохладой. — Но что случится, если лавка не вернёт популярность? Вы исчезнете. Или потеряете память. Или ещё что похуже. Ваши попытки убежать от бездны приведут к тому, что вы опишете круг и подойдёте к ней с другой стороны. Цукиёми не ответил. Он по-прежнему смотрел на лунный камень. — Необязательно выбирать что-то одно. Это только кажется, что выбор в вашем вопросе стоит между «прогнать бродягу» или «позволить небу рухнуть». Но ведь можно вынести бродяге плащ и миску с тёплой едой. Или показать ему путь до города. Или отвести до ближайшего приюта. Нам открыты сотни выборов, господин Цукиёми. Просто мы всегда сосредотачиваемся на крайностях, ярких и громких, и редко замечаем скромную и тихую середину. Цукиёми перевёл взгляд на Кацуру. Молчал он долго. Затем его веки дрогнули. Он сложил руки за спиной и опять отвернулся к морю, строгий и непоколебимый, как пик древней горы. — Я уже говорил. Если у тебя есть предложения, я готов их выслушать. Но плести для Хикару сон я не стану. — Не помогайте Хикару. Помогите мне. — Чтобы ты в третий раз за день подвергла свою жизнь опасности? Уволь. Я не хочу принимать на душу такой грех — мне хватает своих. Кацура слабо дёрнула уголком губ. У Цукиёми были своеобразные представления о том, как следует проявлять заботу. — Позвольте объяснить вам одну вещь. Из всех возможных жриц Идзанами вы наняли меня, Сато Кацуру, известную своим рвением и упрямством. Долг мико не позволяет мне бросить Хикару в беде. Это значит, что, если вы хотите помешать мне, вам придётся запереть меня в моей спальне. Вы готовы на это пойти? Цукиёми вдруг развернулся и шагнул вперёд, словно провокация подействовала на него подобно магниту. Сквозь приоткрытые губы Кацуры вылетел тихий выдох. Цукиёми возвышался над ней, по-прежнему источая холод пополам с божественностью, а в его глазах пылали полумесяцы. Даже свет солнца не мог развеять тьму, окружавшую его незримым облаком. Кацура стояла перед ним и не смела шелохнуться, а в голове шуршали страницы старинных текстов — о могучем боге, который мановением руки мог обращать приливы вспять. — А если я скажу «да»? Кацура не отводила взгляд. Он тоже. Расстояние между ними сократилось настолько, что Кацура едва ли не кожей ощущала, как бьётся жилка у него на шее. — А вы скажете? — Нет, — признал он наконец. — Птица прекраснее всего вне клетки, и только вне клетки она способна делать то, для чего рождена. Улыбка Кацуры стала шире. — В таком случае, у вас, кажется, нет выбора. Вам придётся помочь мне — иначе я обязательно впутаюсь в неприятности и погибну. Цукиёми слегка прищурился. — Хитра, как кицунэ. Ты точно жрица? — На данный момент — я ещё и сотрудница вашей лавки. Стараюсь брать лучшее от обеих моих ипостасей. По глазам Цукиёми скользнул солнечный луч, и по его радужке, синей, как северные воды, золотыми искрами рассыпались смешинки. — Скромная и тихая середина. Кацура сделала вид, что отряхивает хаори. Цукиёми наблюдал за ней с любопытством, слегка вздёрнув брови, а осознав, что заканчивать она не собирается, отвернулся к морю. Кацура наконец позволила себе вдохнуть и обхватить руками щёки. — Какой сон ты пыталась сплести для Хикару? Вероятно, это значило: «Твоя взяла». Цукиёми решил помочь. Кацура оглянулась на следы неудачного ритуала: на песке остались капли крови, а цветок гармонии по-прежнему покрывали красные шипы. Они прорезались прямо сквозь нежные лепестки, и сердцевина напоминала изорванный лоскут. — Я хотела… Господин Цукиёми, Такеши, он… — Да. Я знаю. Голос Цукиёми прозвучал неожиданно тихо. Он долго наблюдал, как плещутся, сливаясь в объятиях и расставаясь, волны. Затем покачал головой, словно проиграл в споре с самим собой, вернулся к Кацуре, жестом попросил показать ладонь. Она неуверенно подчинилась. Цукиёми обхватил её запястье — осторожно, почти невесомо. Пальцы второй руки скользнули вдоль царапин, оставленных мятежным цветком. — Ты пыталась создать сон, который помог бы Хикару примириться с потерей, я прав? Кацура кивнула. Прикосновения Цукиёми щекотали кожу, но он не давал отдёрнуть руку, и царапины под влиянием его магии выцветали. Кровь собиралась маленькими алыми каплями, взмывала в воздух, и там её немедля подхватывал прибрежный ветер. — Ответь мне честно. Не так, как полагается жрице, или сотруднице лавки, или какие там ещё ипостаси скрываются в твоём тихом омуте. Так, как считаешь сама. Ты правда думаешь, что можно сплести сон, который поможет Хикару здесь и сейчас принять смерть Такеши? Кацура прикрыла глаза — не из задумчивости, а в надежде, что Цукиёми не заметит блеснувших в них слёз. Пятнадцать лет. С маминой смерти прошло пятнадцать лет — а Кацура до сих пор вспоминала её каждый день. Думала про пруд, где жили карпы. Про бумажные фонари над крыльцом. Про мамины кисти, её краски, запах её духов, её голос — хоть Кацура уже и не знала, помнит ли она его, или сознание просто подобрало воспоминаниям подходящую озвучку, как в кино из других миров. Так или иначе, ей не хватало его, этого голоса. Ей не хватало мамы целиком: каждого её жеста, каждого выдоха, каждого смешка. И никто, даже Цукиёми, не мог подарить ей сон, способный перечеркнуть этот факт. В день маминой смерти сердце Кацуры ударилось о невидимую стену и разлетелось вдребезги, и она по сей день собирала осколки — точно зная, что часть из них утрачена безвозвратно. Она не стала смотреть на Цукиёми. А он не стал выпускать её руку, хотя царапины больше не болели. — Но… Что тогда поможет? — Ничего, — честно ответил Цукиёми. — Я не думаю, что такое возможно. Отпустить тех, кого мы любили. Мы можем научиться жить без них, но никогда не перестанем жалеть, что их больше нет с нами. Кацура подняла голову. — Так что, проблема Хикару неразрешима? — Я этого не говорил, — Цукиёми наконец разжал пальцы, и рука Кацуры выскользнула из его хватки. — Думаю, я знаю, как ему помочь. Но для этого нужно найти его — в реальности. — Ну, это нетрудно, — после недолгих раздумий ответила Кацура. — Но мне нужно кое-что — то, что вам не понравится. — Телефон? — вздохнул Цукиёми. — Телефон. — Что ж, Сато Кацура… — Он вскинул глаза к небу — похоже, в надежде, что оно разорвётся молниями, которые испепелят сотовые вышки по всей Идзанами. Небо не разорвалось, и брови Цукиёми изогнулись с воистину страдальческим смирением. — Давай раздобудем тебе телефон.

* * *

Этот фрагмент можно читать под музыку: BigRicePian — The Moon of Mine. Ставьте на повтор

Цукиёми проводил Кацуру в храм, где она ещё недавно встречала прихожан и рассветы. Рассветы сюда по-прежнему заглядывали. А вот прихожан, кажется, не было давно — без Кацуры принимать их было некому. Как и поддерживать состояние храма. Пруд и дорожки утопали в опавших листьях, на бамбуке вырезали надпись «Здесь был Д.», как будто бамбук мог засвидетельствовать факт чьего-то существования лучше официальных документов, а вдобавок ко всему у входа оставили смятый стаканчик из-под молочного чая. Кацура немедля бросилась его убирать. Вдуматься: её не было немногим меньше недели — а природа и гуляки успели образовать против её храма союз! — Простите, — пропыхтела она, пробегая мимо Цукиёми с мусорным мешком. — Тут обычно… Э-э… Может, ветром принесло? Цукиёми следил за ней с ноткой озадаченности. — Ты пытаешься произвести впечатление? — Нет! — вспыхнула Кацура, схватила грабли и принялась спешно сметать листья в сторону. Цукиёми остановил её, положив ладонь на черенок. — В таком случае я не понимаю, почему ты так суетишься. Мы не на церемонию к Аматэрасу пришли. Забирай свой телефон, и пойдём. Кацура сделала глубокий вдох. Цукиёми узурпировал её выдержку, и сдерживаться каждый раз становилось всё труднее. Кацура держалась только на мысли, что мико не позволяется воевать с богами за грабли. — Это мой храм, господин Цукиёми. Я была здесь до встречи с вами — и вернусь сюда, когда мы оба выполним свою часть сделки. Простите, но я хотела бы жить там, где царит порядок. — Для человека с таким желанием ты удивительно часто нарушаешь правила, — заметил Цукиёми — и забрал у Кацуры грабли. Она только отмахнулась и вошла под хорошо знакомые своды. Задерживаться она не стала, только бегло осмотрела центральный зал, где совсем недавно проводила церемонии — многие посещали их из любопытства к традиционным танцам мико или же из желания выпить бесплатного чаю. Кацуре приходилось идти на эти уступки, чтобы сохранить к храму хоть какой-то интерес. Даже когда после хотелось залпом опустошить чайник жасминового чая. «Интересный у вас тут вайбик, — как-то раз сказала Кацуре девушка из города. — Но жить так — не, спасибо, я пока не совсем конченая». И, лопнув жвачку, ушла. К счастью, жвачек в зале не оставили. Зато оставили письмо. Оно было от Ацуко Анно. Буквы были неуверенными и какими-то тусклыми. Кацура надеялась, это не потому, что мама Ацуко не расставалась с бутылкой и была не в состоянии купить дочери новые ручки. Привет, сестрёнка! Я хотела поболтать, но ты, наверное, уехала по каким-нибудь суперважным храмовым делам. Надеюсь, у тебя всё хорошо. И ещё надеюсь, что ты потом всё-всё мне расскажешь! Я теперь читаю каждый вечер. Оказывается, в старых книжках много легенд про господина Цукиёми, но они, наверное, врут, ведь разве можно быть таким хорошим и таким страшным одновременно? Я теперь думаю, как лучше молиться, чтобы нечаянно его не прогневать. Надеюсь, он не разозлится за то, что я расставляю свечи в форме полумесяца, а не полной луны. Хочу спросить у тебя миллион вещей, так что возвращайся скорее! Твоя подруга, Ацуко Анно Кацура засмеялась, с нежностью прогладила каждый сгиб письма и отправила его в карман. Когда будет время, она разыщет в лавке бумагу с чернилами и напишет ответ — разумеется, каллиграфическим почерком, потому что после такого Ацуко точно до потолка подпрыгнет от восторга. — Господин Цукиёми, что вам нравится больше, свечи, расставленные в форме полной луны — или полумесяца? — спросила Кацура, когда телефон наконец нашёлся, и она вновь показалась на пороге. — Твои вопросы становятся всё более изобретательными. Пожалуй, мне лучше не спрашивать, что навело тебя на подобные мысли. Кацура хотела отшутиться, но вдруг заметила, что дорожки и пруд полностью вычищены, а у входа, оплетая колонну, распустилась ветвь с лунными камнями. Пакет с мусором бесследно исчез, как и кучи опавших листьев, которые неизменно остались бы после уборки граблями. Даже надпись на бамбуке, и та пропала. От изумления Кацура замерла, так и не спустив ногу с крыльца. — Вы… — Можешь не переживать о своём храме, — сказал Цукиёми, ступив на дорожку, где даже плиты, и те казались посвежевшими, чуть ли не новыми. — С этого дня за ним будут приглядывать. — Кто? — Люди, которым мы оба можем доверять. Так что? Нашла? Как и всегда, Цукиёми не оставлял возможности поблагодарить. Кацура сочла, что сегодня достаточно испытывала его терпение, и без споров показала телефон. Божественное упрямство победило божественную сдержанность: Цукиёми всё же помрачнел, хоть и пытался изображать равнодушие. Видимо, втайне надеялся, что за прошедшую неделю на телефон успели наложить лапы тануки. — Я же не вас заставляю им пользоваться, — усмехнулась Кацура. Цукиёми сложил руки на груди и предпочёл оставить выпад без ответа. Кацура нажала на кнопку разблокировки, но ничего не случилось. — Ой. Подзарядить же надо. Я сейчас вер… С указательного пальца Цукиёми сорвалась серебряная искра. Едва она разбилась о телефон, экран вспыхнул, и иконка заряда над совместной фотографией Кацуры и мамы гордо показала максимум. Цукиёми отряхнул руки, тщательно скрывая брезгливость. — Пожалуйста, давай не растягивать этот… процесс. У нас ещё много дел. Кацура спрятала за рукавом печальную улыбку. Она вспомнила слова Идзанаги: Цукиёми всегда ссылался на дела, когда пытался избежать разговора. Но сейчас поблизости не было ни одной двери, за которой он мог бы скрыться. И это его угнетало. Он напоминал дикого зверя, запертого в комнате. Заложив руки за спину, он наматывал круги и часто смотрел на бамбук, будто мечтал углубиться в заросли и кричать там, пока не осипнет. — Почему вы не любите телефоны? — спросила Кацура, пока прогружалась страница в браузере. Связь у храма ловила плохо. — А за что их любить? — Цукиёми остановился, начал крутить кольцо на большом пальце — точь-в-точь как его отец. Его движения казались обманчиво выверенными. — Жизни людей коротки. Одну треть крадёт сон. А вторую теперь отнимают телефоны. Это воры времени, но никто их не осуждает, не наказывает — наоборот, люди платят за них, лелеют, считают своей ценностью до такой степени, что появляются в Том Городе вместе с ними. Но я не хочу обслуживать телефоны. Я хочу говорить с людьми, помогать людям, видеть людей. Пожалуй, впервые в голосе Цукиёми проявилось столько эмоций. Своим вопросом Кацура нечаянно наступила на больную мозоль, хоть и не понимала, что за пережитый опыт мог её оставить. Над ответом она думала долго. — Есть вещи, которые не по силам даже богам. Цукиёми прекратил крутить кольцо. Его пальцы подрагивали над металлом. — Что ты имеешь в виду? — Вы не можете собрать все телефоны Идзанами и испепелить их в своём серебряном огне. Нет, наверное, можете, но делать так не станете — потому что знаете, в какой ужас это приведёт людей. А вы никогда не позволите себе стать для них воплощением кошмара. Страница наконец загрузилась, и Кацуре пришлось отвлечься. Пока она тёрла переносицу, вспоминая, как назывался блог Хикару, Цукиёми молча за ней наблюдал. Руки он сложил на груди, словно пытался обрести в строгой позе опору. Кацура посмотрела ему в глаза — и вдруг отчётливо разобрала в дымке воспоминаний заветные буквы, которые торопливо ввела в поисковую строку. Браузер опять ударился в долгие размышления. Тогда Кацура опустила телефон и мягко сказала: — Вам не остановить течение времени, господин Цукиёми. Мир будет меняться, хотите вы того или нет. Глаза Цукиёми на миг расширились. Отвернувшись, он поднялся на мостик, облокотился на перила, обратил взгляд к резвящимся под водой карпам. Каждое его движение хранило плавность, а безупречности выдержки позавидовала бы и величественная Аматэрасу. Сколько же слоёв брони он выковал вокруг своего сердца? Казалось, она не просто защищает его, эта броня, а в любой момент готова ударить в ответ. — Я понимаю вашу боль, — осторожно продолжила Кацура. — Просто посмотрите на этот храм. С каждым годом сюда приходит всё меньше людей, с каждым годом они всё меньше понимают, что мико — это священная профессия, а не красивый наряд и «вайбик». Цукиёми повернул голову. Хотел уточнить значение последнего слова, но передумал. Пожалуй, и хорошо — ему хватило потрясения «дедлайнами». — Иногда я вижу, как люди заходят в храм, уткнув глаза в телефон, и мне хочется надеть им на голову какую-нибудь древнюю реликвию, — положив ладонь на сердце, с некоторым трудом признала Кацура. Она знала, что никогда не была безупречной жрицей, но сознаваться в этом богу было стыдно. — Вы бы знали, сколько я злилась и плакала, когда какие-то мальчишки без спросу сняли на видео мой ритуальный танец и выложили его в сеть. А люди писали… Ну, вы, наверное, и сами догадываетесь, что они писали. С вашего позволения, я не хотела бы осквернять язык такими вещами. Цукиёми опустил глаза, встретился взглядом с собственным отражением, и Кацура вдруг поняла, что говорить с ним — всё равно что общаться с луной. Луна не смотрит прямо, топит свои тайны в холодном молчании, но в те моменты, когда отчаянно хочется выпить жасминового чаю или покричать в бамбуковых зарослях, она рядом. Светит и слушает. — В общем, да. С каждым годом мне всё сложнее видеть за телефонами людей. Но ведь они никуда не исчезли. Они всё ещё там. Их души, их истории, переживания и проблемы. Вы знаете, почему Хикару ведёт блог? Цукиёми покачал головой. — Он каждый день думает о смерти. О том, что его жизнь может оборваться в любой момент — а он ничего не успеет попробовать или добиться. Блог — это его якорь. Гарант уверенности в том, что каждый его шаг оставляет след. Но самое главное, это причина, по которой он продолжает каждое утро вставать с кровати и смело бросаться навстречу новому дню. Цукиёми тихо хмыкнул. — Настолько, что он, бывало, чуть из-за этого не умирал. — Это следствие того, что мы всю жизнь учимся быть людьми. Никто не родился со знанием, как жить идеально — и даже боги не подскажут этого, верно? — Кацура взглянула на экран. — Иначе вы бы не слушали сейчас мою болтовню и не ждали, когда прогрузится эта несчастная страница. Цукиёми приложил ладонь ко лбу. Кацура замолчала. У неё сложилось впечатление, что своей пламенной речью она довела Цукиёми до мигрени. Но он лишь провёл рукой по лицу и, усмехнувшись, сказал: — Я понял. Пока на одном берегу видят луну, а на другом — солнце, ты стоишь в центре и видишь небосвод целиком. Щёки Кацуры вспыхнули. — И это значит… Он спустился с моста и поравнялся с ней, посмотрел на телефон, который она крепко сжимала в руках. — Я не считаю твои слова «болтовнёй», Кацура. Она улыбнулась. Кажется, он впервые назвал её по имени — без фамилии. Так, как обращаются к друзьям или хотя бы хорошим знакомым. Цукиёми набрал в грудь побольше воздуха, сделал ещё один шаг и склонился у Кацуры над плечом, заглядывая в экран. — Ты нашла, что искала? Она показала блог Хикару, начала листать истории, которые он выкладывал сегодня аж с восьми утра. — Он что, одержим? — нахмурился Цукиёми. — Почему? — А что с ним, почему он такой одинаковый на каждой фотографии? Выглядит жутко. Так маскируются некоторые ёкаи. Кацура похлопала глазами — а затем не выдержала и рассмеялась, хотя мико, конечно, не позволяется смеяться над богами. Но в тот момент ей подумалось, что Цукиёми не станет сердиться. И он не рассердился. Только буркнул, скрестив руки: — Что? — Боюсь, экскурсия в мир современных трендов будет слишком долгой. Да я и не специалист. Просто не беспокойтесь. С Хикару всё в порядке, и… Ага! — От радости она ухватила Цукиёми за рукав. — Нашла. О, Луна, храни геометки! — Не буду, — проворчал Цукиёми. — Я не знаю, что это такое. Мало ли, оно проклято? Кацура потянула его к храмовым воротам. — История свежая, выложена две минуты назад. Он в кафе, так что вряд ли уйдёт быстро. — Я позову Касу, — сразу посерьёзнел Цукиёми. Кацура помотала головой. — У нас ещё много времени. Давайте проедемся до города на поезде, господин Цукиёми. Я хочу показать вам людей.               Мир не удивляется богам. У Цукиёми была по-неземному бледная кожа и строгие, словно высеченные в лунном камне черты, он носил традиционное чёрное кимоно, расшитое изысканными серебряными узорами, а каждый его шаг таил величие, достойное императоров древности — но на вокзале его приняли за косплеера. Кацура взяла безобидные шутки прохожих на себя, иначе Цукиёми точно проклял бы кого-нибудь на четыре поколения вперёд. Хватало и того, что на каждый вопрос он вскидывал брови так, что хотелось покаяться даже в том, чего ты не совершал. Когда колёса застучали по рельсам, Цукиёми вжался в спинку сидения. То ли ему было неуютно, то ли он о чём-то вспоминал, но долгое время его взгляд не отрывался от окна, а пальцы крутили кольца. Кацура не торопила. Когда привык жить в Том Городе и целыми днями плести для людей сны, реальный мир может показаться громким, слепящим, чрезмерно… дышащим и живым. Через несколько станций Цукиёми расслабился и начал осторожно поглядывать по сторонам, на попутчиков. Усталый мужчина с портфелем бездумно листал ленту. Девушка через несколько сидений развлекала дочь, показывая смешные рожицы. Трое подростков шумно хохотали, отчего крайне воспитанная бабушка с ними по соседству каждые десять секунд покашливала над книгой. А девчушка одного возраста с Ацуко Анно с закрытыми глазами слушала музыку и постукивала ногой в такт, отдаваясь каждой ноте столь самозабвенно, что становилось завидно — не всякий может ощущать со «здесь и сейчас» такое единство. Поезд ехал. Люди выходили. Люди садились. Попутчики сменялись, принося и унося свои истории. Цукиёми не задавал вопросов, не комментировал. Он просто смотрел — глазами человека, который искренне пытается что-то понять. А Кацура смотрела на него — до тех пор, пока сонливость не взяла своё, и под размеренный перестук колёс она не прислонила голову к холодному стеклу. — Приехали, — через полчаса тронул её за плечо Цукиёми. Кацура встрепенулась, потёрла глаза и уставшую шею. — Откуда вы знаете? Вы же не… — Её прервал долгий зевок, и Цукиёми усмехнулся. — Даже не думай, я не отпущу тебя со смены. — Это что, божественная кара за нарушение правил? Усмешка Цукиёми стала шире. Оставив вопрос без ответа, он шагнул на перрон. Кацура обернулась на вагон. Она осознала, что уснула за пределами лавки — но всё же не увидела ни одного кошмара. Вероятно, благодарить за это следовало Цукиёми. Улыбнувшись, она побежала ему вдогонку.

Конец музыкального фрагмента

              Найти Хикару оказалось нетрудно: его блог пользовался горячей любовью фанатов. А точнее, фанаток, которые столпились вокруг его столика на веранде кафе и всячески пытались привлечь внимание. Хикару давал автографы. По его тарелке расплывалось мороженое, и время от времени он поглядывал на него, как на возлюбленную, с которой его разлучили непреодолимые обстоятельства. — Разрешите пройти? — Кацура попыталась протиснуться сквозь девичьи ряды, но получила отпор — её чуть не столкнули с веранды. — Тут вообще-то очередь! Цукиёми придержал Кацуру за плечо. Она хотела пуститься в объяснения, рассказать, что вообще-то ни сердце Хикару, ни его автограф её не интересуют — только здоровый сон. Но Цукиёми успел первым. Он сделал широкий шаг и навис над толкнувшей Кацуру девушкой так, словно был синигами, явившимся по её душу. — Будьте добры, разойдитесь. Он не вкладывал в свои слова ни капли духовной силы, но девушки стушевались и, бормоча, разбрелись. — Кто это вообще? — шепнула одна. — Не знаю! — ответила ей другая. — Может, певец? Или из театра, это же сейчас опять популярно. — Ой, я бы посмотрела на него в роли какого-нибудь тёмного принца, — хихикнула третья. — Или загадочного демона! Цукиёми сделал глубокий вдох, и Кацура испытала острую потребность угостить его жасминовым чаем. Хикару же недоумённо поскрёб лоб ручкой пластиковой ложки. — Вы спасли меня и моё мороженое. Может, это, присоединитесь? — Мы не… — начал Цукиёми, но Кацура с поклоном сказала: — С удовольствием. Спасибо за приглашение. Цукиёми посмотрел на неё — но спорить не стал, только опустился за стол напротив Хикару. Кацура села рядом. Со стороны, наверное, казалось, что они пришли выбивать долги. Хикару жестом подозвал официантку. Цукиёми привычно от всего отказался, а Кацура попросила жасминовый чай, но его в меню не оказалось. — Попробуй чай ходзича, — неожиданно сказал Цукиёми. — Он совсем не похож на тот, к которому ты привыкла, но, возможно, он придётся тебе по вкусу. — Что ж, не вам одному знакомиться сегодня с чем-то новым, — улыбнулась Кацура. — Давайте возьму чай ходзича. Официантка ушла, и Кацуре пришлось представляться Хикару во второй раз: в отличие от своего дедушки, он не умел сохранять воспоминания из Того Города. Кацура обрисовала проблемы, с которыми столкнулась его душа, и в поисках помощи повернулась к Цукиёми. Он ведь так и не поделился своим планом. Цукиёми сцепил руки в замок, положил на них подбородок и сказал: — Двести двадцать один. — Чё? — озадачился Хикару. — Ровно через столько дней ты умрёшь. Хикару попытался спрятать недоумение за улыбкой. — Не, брат, ты что-то путаешь. Метка-то не моя. Кацура решила не говорить, что он только что назвал «братом» бога луны. Цукиёми она представила владельцем лавки. В лучшем случае Хикару посчитал бы правду чушью, а в худшем — издёвкой. Цукиёми тоже это понимал, поэтому удержался от комментариев, хотя для этого ему пришлось на несколько секунд до белизны сжать губы. — В тот день, когда ты лишишься самого дорогого на свете человека… — он опустил глаза, посмотрел на чай в кружке Кацуры. — Тебя не станет. Тебя прежнего, который всегда мог обратиться к Такеши за советом. Навестить его. Поговорить. Пальцы Кацуры погладили края кружки. Она изо всех сил старалась не думать о маме — но, конечно, с каждым вдохом мыслей о ней становилось только больше. Они напоминали дерево. Крупные ветви воспоминаний делились на множество маленьких, и на каждой распускались цветы: размытые образы, отголоски фраз, пляска красок на холсте, касания, почти уже забытые, будто ненастоящие. Кацуру завораживало это дерево, и она боялась, что оно увянет и исчезнет. Но в то же время его корни пробивали сердце насквозь. Оно росло — а Кацура сжималась от боли, от невыносимого ощущения шевеления в душе чего-то тёмного и острого. Она глубоко вдохнула, поднесла кружку к губам, сделала глоток, чувствуя, как нежный напиток не спеша согревает горло, обволакивает теплом каждую клеточку тела. Чай ходзича не мог компенсировать мамино отсутствие, но делал реальность без неё чуть более сносной. Как будто у подножия дерева проросли цветы, которые покачивали макушками и молча обещали остаться, даже если дерева не станет. Всё это время Цукиёми не переставал говорить. — Возможно, после Ночи тысячи кайданов ты возродишься и пойдёшь дальше. А возможно, для тебя это будет конец, — его голос зазвучал хрипло, а глаза прищурились, словно он вглядывался в бурлящую реку времени и пытался рассмотреть дно. — Ночь тысячи кайданов не даёт никаких гарантий, кроме одной: ты знаешь, когда всё закончится. И можешь попрощаться достойно. Хикару слушал молча, не отрывая взгляда от опустевшей тарелки. Пластиковая ложка в его дрожащих пальцах гоняла туда-сюда остатки мороженого. Палец второй руки лежал на кнопке блокировки телефона, но на экран Хикару не посмотрел ни разу. — Двести двадцать один день, значит, — тихо сказал он. Цукиёми поднял глаза на него. — Мне жаль, Хикару. Тебе не по силам стереть метку. Таково… — его дыхание прервалось, и он сжал руки в кулаки. — Таково правило. Ты можешь лишь выбрать, как распорядиться тем временем, которое у вас осталось. Хикару вздохнул. Его пальцы дёрнулись. Кацура ждала, что он снова сбежит в свой блог или начнёт с отстранённым видом листать ленту, но он поднёс ладони к глазам, с силой надавил на веки. — Чёрт… Да что с этим миром не так? Губы Цукиёми приоткрылись — и тут же сомкнулись. Он отвернулся, вдавил кольцо в кожу. — Ты прав. Я знаю, что ты прав, — продолжил Хикару. Из-за прижатых к лицу ладоней его голос звучал глухо, как если бы он уже наполовину умер и теперь говорил с другой стороны. — И Ночь тысячи кайданов — это гораздо, гораздо лучше, чем смерть из-за какой-нибудь идиотской фигни. Он успеет попрощаться с миром, его душа обретёт покой, но я… Грёбаный рот, ну почему это так сложно? Кацура попыталась перехватить взгляд Цукиёми, но он с упрямством тысячелетнего бога разглядывал сплетение серебряных нитей на рукаве кимоно. Тогда Кацура беззвучно вздохнула и осторожно, самыми кончиками пальцев коснулась локтя Хикару. — Моя мама умерла пятнадцать лет назад. Не из-за землетрясения… Но я тоже была к этому не готова. Знаешь, о чём я жалею больше всего? — О том, что не провела с ней больше времени? — шепнул Хикару. Кацура кивнула. Хикару выдохнул — так резко, что воздух вырвался с присвистом, будто кто-то взмахнул у него перед лицом клинком. — Я просто не понимаю. Почему он ничего мне не сказал? — Потому что боится увидеть в твоих глазах боль, — ответил, ни на кого не глядя, Цукиёми. — Боится, что конец, с которым он смирился, разобьёт тебе сердце. А он никогда не простит себя, если разобьёт сердце тому, кого любит больше жизни. Хикару ребром ладони утёр глаза. — Да чтоб этого старика… — Он зажмурился, сердито вынул из чехла телефон, достал спрятанную там банковскую карту. — Пойдём. Я хочу лично сказать ему, какой он идиот — и как сильно он мне нужен.

* * *

Этот фрагмент можно читать под музыку: Roc Chen — The Pain of Missing. Ставьте на повтор

Такеши сидел под белой глицинией и смотрел, как покачиваются на ветру её нежные ветви, похожие на слёзы января. Хикару был прав: ещё немного, и он сросся бы с этой скамейкой. В последнее время он проводил на ней почти целый день, забывая про быт, про приёмы пищи, иногда даже про сон. Он думал о жене — и писал письма. Цубаки, его жена, была жрицей. Она часто говорила, что Ночь тысячи кайданов только кажется людям несправедливой, но на самом деле никто не получает метку случайно. Каждому на Идзанами отмерен свой срок, и метка — это лишь последний иероглиф твоей истории. Зная его, можешь сделать финал наиболее удачным. Полным и вдохновляющим. Метка — это не проклятие. Это подарок богов, знак их любви и молчаливого уважения к этому миру, к людям, которым дано чуть больше, чем остальным обитателям вселенной. Свою метку Цубаки получила за день до Ночи тысячи кайданов. Когда это случилось, Такеши был готов выскочить в окно, лишь бы остаться с ней. Она же улыбнулась, не скрывая слёз в глазах, и сказала: «Пожалуйста, давай поедем к морю». Пока подступала полночь, они сидели на берегу и смотрели, как на волнах искрится сияние луны. Казалось, над морем танцуют сонмы светлячков. Цубаки обнимала колени руками. Такеши прижимался к ней плечом. Они долго молчали, а потом она сказала: — Ты ведь знаешь, что на том берегу никого нет? Он повернул к ней голову. — Никто не задерживается там, куда уходят лодки с душами мёртвых. Аматэрасу расплетает их истории и создаёт из получившихся нитей новые. Берег солнца пуст, Такеши. Его губы задрожали. — Если ты так пытаешься утешить меня… — Не утешить, — покачала головой она. — Образумить. Ты ведь думаешь о том, чтобы броситься в море, или нечаянно споткнуться перед машиной, или сотворить ещё какую-нибудь глупость? — Такеши вздрогнул, и она усмехнулась, тряхнула волосами, которые всегда заплетала в тяжёлую косу — но в тот раз, последний раз, оставила распущенными. Их уже давно тронула седина, и они казались стекающим по её спине жидким серебром. — Не надо. Я не буду тебя ждать. Она потянула его за собой, и они легли на песок, переплели пальцы, подставив сцепленные руки под лунный свет — словно просили бога луны не разлучать их. Такеши знал, что Цукиёми не властен над такими вещами. Но всё равно просил. — Лучше останься и достигни финала этой истории, нашей истории. А когда придёт время… отправляйся навстречу солнцу. Начни новый том. Найди в нём меня — и расскажи всё, что видел. — Вряд ли я смогу что-то вспомнить, — горько засмеялся Такеши. Цубаки говорила глупости. Он обожал её глупости — и от мысли, что он больше никогда их не услышит, в груди распахивалась бездна, где кричали и стенали от безумия тысячи демонов. — Может быть. Но я пойму всё по твоим глазам. Цубаки тоже засмеялась. А потом заплакала. Такеши тоже. Они обнялись, вслушиваясь в плеск волн. Казалось, море шёпотом поет им колыбельную. — Хикару вырастет славным мальчиком, — прошептала Цубаки. — О, он будет лучше любого из нас. — Приглядишь за ним для меня? Он… Я думаю, он — твой огонь, Такеши. Он нужен тебе. Может, даже капельку больше, чем ты — ему. В тёмные времена держись рядом с ним. Потому что с ним ты никогда не потеряешь дорогу к свету. Это было последнее, что она сказала. Когда прибой коснулся песка и забрал с собой две цепочки следов, а луна потускнела в лучах рассветного солнца, Такеши вытер слёзы и написал дочери. Через несколько часов он уже сидел в окружении семьи, прижимая к себе годовалого внука. Хикару крепко стискивал его пальцы своей детской ладошкой, и ещё ни одно на свете прикосновение не казалось Такеши таким тёплым, таким… согревающим. Он тоже держался за Хикару в ответ. И за последующие двадцать лет так никому в этом и не признался. Такеши вздохнул, посмотрел на пустой лист бумаги у себя на коленях. Цубаки была права. Каждому отмерен свой срок, ни одна метка не бывает случайной. В последнее время память Такеши начала всё чаще подводить его, и так он понял: пора. Ему нужно спешить на другой берег. Нужно донести до Аматэрасу все свои воспоминания, пока он их не потерял. В конце концов, он обещал Цубаки пересказать ту часть их истории, которую он прожил за двоих — каждую её страницу. Он ни о чём не сожалел и не боялся Ночи тысячи кайданов, потому что знал: когда пробьёт последняя полночь, бог, провожающий души к солнцу, будет к нему милосерден. Его беспокоило лишь одно — Хикару. После утраты родителей мальчик только и делал, что мчался вперёд. Такеши боялся, как далеко он может зайти после Ночи тысячи кайданов. Не случится ли очередного фуникулёра, или какого-нибудь неудачного прыжка с парашютом, или… — Ты, смотрю, опять себя накручиваешь? Такеши обернулся. Перед ним, убрав руки глубоко в карманы, стоял Хикару. На Такеши он не смотрел, изо всех сил сосредоточившись на том, чтобы гонять носком кроссовка опавшие лепестки у скамейки. Такеши хотел улыбнуться, но не сумел. Он до сих пор не знал, как следует извиняться перед внуком за ложь — и как защитить его от неизбежного. Хикару перешагнул через скамейку и сел рядом. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Когда он всё-таки посмотрел на Такеши, его взгляд был необычайно серьёзен, а слова утратили привычную небрежность, свойственную в нынешние дни всей молодёжи Идзанами. — Мне больно смотреть, как ты замалчиваешь свои проблемы, чтобы уберечь меня, — сказал он без предисловий. — Потому что хочу защищать тебя так же, как ты — меня. Такеши вздохнул, накрыл ладонью пустой лист бумаги. — Давай поговорим, — продолжил Хикару. — Начистоту. Если наше время подходит к концу, я не хочу тратить его на бессмысленную ложь или пустые обиды. Что бы там ни было… — В уголках его губ обозначилась слабая, неуверенная улыбка, будто он не решил до конца, пытается ли подбодрить или попросить прощения. — Обещаю, ты можешь на меня положиться.

Конец музыкального фрагмента

             

Этот фрагмент можно читать под музыку: Yu-Peng Chen, Ayn, Lovebrush Chronicles — Sound Unbound. Ставьте на повтор

Цукиёми стоял с закрытыми глазами, прислонившись спиной к стене дома. Кацура сидела на скамейке, наблюдала за разговором Такеши с Хикару и в задумчивости пропускала сквозь пальцы косу. — Вы уверены, что это решит проблему? — Ты мико. А значит, и сама понимаешь: не все проблемы требуют ритуала, — Цукиёми открыл глаза. — Случай Хикару — не первый на моей памяти. Проблема заключалась не во снах, которые он покупал в других юмедзу, хоть они и не способствовали улучшению ситуации. Проблема крылась в нём самом. В эмоциях, которые он похоронил глубоко внутри, когда выбрал молча уйти, не обсудив с Такеши метку. Кацура опустила голову, стал накручивать на палец нить, торчавшую из рукава хаори. Она стыдилась того, что проглядела очевидное. — Тебя это тоже касается, — неожиданно добавил Цукиёми. — О чём вы? — О похороненных эмоциях. Вас сейчас этому не учат. Теория ослабла, практики стали быстрыми, но потеряли глубину, — Цукиёми вздохнул, опустился на скамейку — рядом с Кацурой, но на расстоянии вытянутой руки. — Эмоции напрямую влияют на духовную силу. Могут увеличивать её или уменьшать, способствовать лучшей циркуляции или блокировать. Поэтому опасно подступать к ритуалам с горячей головой и тем более примешивать свои эмоции к чужим. Ошибусь ли я, если предположу, что ты пыталась сплести сон не для Хикару? Кацура промолчала. Ей не хотелось в этом признаваться, но Цукиёми и впрямь не ошибался. С тех пор, как Такеши показал свою метку, Кацура неустанно думала о маме. Когда она рьяно пыталась подарить Хикару смирение, она искала его сама — и не могла найти, сколько бы ни убеждала себя в том, что научилась сдерживаться. — Я скучаю по ней, — тихо сказала она, украдкой вытирая слёзы. От мимолётного движения руки экран телефона зажёгся, и при виде маминого лица, такого смешного и родного, всё внутри сбилось в комок. — Я знаю, — голос Цукиёми, обычно ледяной, оттаял, и в нём проскользнули нотки искреннего сожаления. Как и Кацура, он смотрел на фотографию. — Я часто думаю… — Кацура погладила края телефона. — Все знают, что души тех, кто ушёл до Ночи тысячи кайданов, часто застревают между жизнью и смертью. Обрела ли она покой? А что, если её душа до сих пор бродит по Идзанами, страдает, или она стала юрэй, или… Цукиёми коснулся хаори Кацуры. Она изумлённо замолкла, подняла на него глаза. Не меняясь в лице, он направил к ладони духовную энергию, и нить, окутанная серебряным сиянием, втянулась в рукав. — Как её звали? — Рико. Сато Рико. Цукиёми убрал руку. — Я помню её. — Вы… Что?! — Кацура выпрямилась, да так резко, что телефон упал между коленей и, ударившись углом, приземлился у ног Цукиёми. Он наклонился. Помедлил, но всё же подобрал телефон, протянул его Кацуре. — Души мёртвых уходят к берегу солнца с берега луны. Таков древний порядок этого мира, как бы ни менялись… обстоятельства, — это слово далось ему с трудом, он явно хотел сказать что-то другое. — Каждую Ночь тысячи кайданов я плету для них последний сон. Кацура пребывала в таком изумлении, что застыла, так и не забрав телефон. Её пальцы на холодном корпусе мелко подрагивали. — Вы… провожаете души к смерти. Цукиёми повёл плечами. — Бывает, души тех, кто умер преждевременно, в Ночь тысячи кайданов всё-таки находят дорогу к берегу Того Города. Душа Сато Рико была одной из таких. Она села в лодку и вместе с остальными отправилась навстречу солнцу. Ты можешь спать спокойно, Кацура. Больше ты ничего ей не должна. Две дорожки слёз сбежали по щекам и встретились на кончике подбородка. — Я должна ей всё, господин Цукиёми. Но… Возможно, теперь действительно смогу спать спокойнее, чем раньше. Спасибо. Он улыбнулся, чуть теплее и заметнее, чем обычно. — Будь добра, забери свой телефон. И… да. Ты можешь взять его с собой в лавку. Только не вздумай отвлекаться на него во время смен. Или пропускать из-за него завтраки. Кацура торопливо забрала телефон, прижала мамину фотографию к сердцу и улыбнулась Цукиёми в ответ.               Они не стали дожидаться, когда Такеши и Хикару закончат разговор. Цукиёми призвал Касу. На сей раз они попали в Тот Город с помощью реки — похоже, для того, чтобы перемещаться через границу, годился любой водоём. Уже в Том Городе, на морском берегу, Кацура остановилась и посмотрела на горизонт, где медленно закатывалось далёкое тусклое солнце. Она пыталась представить, как отсюда когда-то отправилась в запредельное странствие лодка с душой её мамы. Возможно, как во время плетения любых снов, в Ночь тысячи кайданов Цукиёми пел — и тогда мама явно уходила с лёгким сердцем, потому что музыка, по её словам, была лекарством от любых невзгод. Возможно, по соседству сидели и души родителей Хикару. Они наверняка смеялись, потому что мама умела смешить даже в самых мрачных обстоятельствах. Цукиёми не торопил и никуда не уходил. В лавку они вернулись плечом к плечу. — До завтрака есть ещё пара часов, — Цукиёми сразу же направился к чёрной двери, словно был счастлив возможности наконец сбежать к своим божественным делам. — Доброго вечера. — Доброго вечера, господин Цукиёми. Наверху, в своей спальне, Кацура обнаружила, что веточка с лунными камнями разрослась уже до крошечного дерева. «Пожалуй, надо будет попросить у Нидры Деви горшок, — подумала Кацура перед тем, как закрыть глаза. — А у Цукиёми — розетку. Не могу же я каждый раз использовать его для подзарядки…» Сон вышел коротким и рваным. Когда Кацура кое-как выдернула себя из-под одеяла и наконец спустилась вниз, она обнаружила на кухне только Нидру Деви и Рю Сёдзи. — А где Мори? — удивилась она. Нидра Деви выставила на стол тарелку салата. — Может, в оранжерее? Она всё же нарушила правила, господин Цукиёми наверняка придумал ей соразмерное наказание. Тебя, милая, это тоже касается. Как бы я ни уважала твоё решение помочь Хикару, ты подвергла опасности свою жизнь и могла подставить под удар Морине. — И даже не позвала, когда нужно было плести сон, — вздохнул Рю Сёдзи. — Ты можешь доверять нам, мико. Необязательно каждую на свете ношу нести в одиночку. Нидра Деви осадила его строгим взглядом. — Помолчал бы ты сейчас, Рю. Ты хоть понимаешь, насколько безответственно было покрывать девочек? — Я никогда не был поборником правил, — пожал плечами Рю Сёдзи. — Просто не смог не поддержать в Кацуре родственную душу. Лунатику давно пора было встряхнуться и обновить свой взгляд на некоторые откровенно устаревшие убеждения. Судя по лицу Нидры Деви, на кухне вот-вот грозился вспыхнуть спор, такой горячий, что вода в чайнике не остынет потом до самого конца смены. Кацура улизнула прежде, чем стала его частью. Отсутствие Мори не давало ей покоя. В конце концов, новости о метке Такеши потрясли не только Хикару. Как бы Мори ни храбрилась, никто не способен с равнодушием отнестись к грядущей гибели лучшего друга. Мори она не увидела — услышала. Та всхлипывала за ширмой, в уголке под прикрытием синих лепестков, где обычно, когда истории клиентов начинали ложиться на сердце непосильным грузом, пряталась Нидра Деви. В руках Мори комкала лист бумаги, похожий на письмо. Она была не одна. На коленях у неё сидел Готоку, а рядом, за низким столиком, разливал по чашкам чай Цукиёми. — Мори, — выдохнула Кацура. — О, — дёрнул сразу обоими хвостами Готоку. — Клуб поддержки растёт. Уже пора брать членский взнос? Мори с неуверенным смешком подняла заплаканные глаза. Кацура опустилась рядом, порывисто заключила её в объятия, погладила по спине. Мори доверчиво прильнула в ответ, постаралась утереть слёзы рукавом, но они тут же набежали снова. Зажатый между ними Готоку пытался сохранить невозмутимый вид. — Хикару и Такеши, — прошептала Мори. — Они… — Благополучно разрешили свой конфликт, — с неожиданной мягкостью подхватил Цукиёми. Мори кивнула, отстранилась и протянула Кацуре лист бумаги. Что ж, это в самом деле оказалось письмо. Адресовано оно было сразу трём людям, но ни одного имени Кацура не знала. — Это жена Такеши, — сказала Мори, указав на первое имя. Потом ласково провела пальцем по двум другим. — А это — его дочь и её муж. Родители Хикару. Кацура подняла на неё растерянный взгляд. — Каждый день Такеши пишет письма и кладет их под глицинию в своём дворе, — Мори вытерла щёки, зарылась пальцами в густую шерсть Готоку. — В моей оранжерее растёт такая же глициния. Они связаны друг с другом, поэтому, когда Такеши «отправляет» письмо, я получаю его… И придумываю ответ. А господин Цукиёми воплощает его в виде сна. Бумага в руках Кацуры задрожала. — Значит, Такеши снятся не просто письма от жены… — А её ответы на письма, которые он отправляет днём, да, — Цукиёми подвинул Кацуре и Мори по чашке. Затем, поразмыслив, наполнил третью. На памяти Кацуры, это был первый раз, когда он решил разделить с кем-то чаепитие. — Долгое время только это и помогало ему двигаться дальше. И, конечно, глициния. Мори слабо улыбнулась. — И Хикару. — И Хикару. Хотя с ним порой приходилось помучиться. — Ага, как в тот раз, на горе, — зевнул, вытянув лапы, Готоку. Кацура перевела взгляд на Цукиёми. — Хотите сказать, тогда у фуникулёра… Такеши сказал, Хикару выжил «чудом». Но у чуда было имя — ваше имя, верно? Цукиёми не ответил, только пригубил чай. Кацура и Мори обменялись взглядами, и обе одновременно потянулись к своим чашкам. От чая пахло жасмином. Мори сделала большой глоток и кивнула на лист бумаги. — Это письмо Такеши и Хикару написали вместе. Давайте надеяться, что теперь у Хикару не будет проблем со снами. — Вы говорили про глицинию… — Кацура вернула чашку на стол. — Про то, что она помогала Такеши двигаться дальше. И ещё про то, что она связана с глицинией, которая растёт в оранжерее у Мори. Что всё это значит? Цукиёми повёл чашкой в сторону Мори, подразумевая, что доверяет объяснения ей. — Я — кодама, — Мори забрала у Кацуры письмо, осторожно прогладила его сгибы. — Дух дерева. Той самой глицинии, у которой живёт Такеши. На самом деле она росла там задолго до него. Но когда он лишился жены… Ему было больно оставаться в старом доме. Я подумала, что ему нужно две вещи — свежий старт и предназначение. Поэтому я отвела его к своей глицинии и попросила присматривать за ней, ведь сама я живу здесь, в Том Городе, а если моё дерево погибнет, умру и я. Кацура часто заморгала. Она сама не могла объяснить, почему рассказ Мори взметнул в глубинах души такую бурю эмоций, бурю не меньшую, чем она переживала в воспоминаниях Цукиёми. Может, дело было всего в одном слове. «Предназначение». — Глициния в Том Городе — оттиск, эхо настоящего дерева. Я просто хотела, чтобы Такеши знал: он не один. Что бы ни случилось, пока глициния жива, у него всегда будет друг, с которым он может поделиться всем на свете. — Глаза Мори снова наполнились слезами, и она крепко прижала к себе Готоку. — В письме Хикару пообещал, что после Ночи тысячи кайданов будет присматривать за деревом вместо Такеши. Он не забудет. Не забуду и я. Просто… — Она качнула головой. — Я до сих пор не могу смириться с тем, что люди уходят так быстро. Как вы справляетесь с этим, господин Цукиёми? Он глотнул чай, привалился спиной к стене, взглянул на растущие из потолка ветви. — Я — не тот, с кого стоит брать пример. — Никто не знает, как мириться с подобным, — встретившись с ним взглядом, сказала Кацура, повернулась к Мори, крепко сжала её руку. — Но мы будем с тобой. Ты тоже не одна, Мори. Она ответила неуверенной улыбкой, собиралась что-то сказать — но тут все услышали, как открылись двери лавки. Цукиёми даже не вздрогнул, словно ждал гостей. Мори торопливо вытерла слёзы, поднялась и принялась расправлять складки кимоно. — Это, наверное, Бирон. Она вышла из-за ширмы первой. На пороге, улыбаясь очень похожими улыбками, стояли Такеши и Хикару. Вместе. Завидев, что Хикару сжимает в руках телефон, Цукиёми тягостно вздохнул и попытался сбежать в сторону чёрной двери, но его перехватил за локоть Такеши. — Я должен был сказать тебе. — А я не должен был скрывать от тебя, что всё понял, — Цукиёми накрыл его руку своей. — Полагаю, мы оба просто не были готовы увидеть отражение своих страхов друг у друга в глазах. Но я рад, что ты наконец здесь. Нам не хватало твоих визитов, мой друг. Такеши улыбнулся. — У нас есть восемь месяцев, чтобы поговорить обо всём, что мы вечно откладывали. Цукиёми издал тихий смешок и кивнул. — Я должен вас поблагодарить, — вмешался Хикару. — Но я, это… Не фанат сентиментальных речей, я типа чувак дела. Ваша лавка — офигенная тема, но с таким позиционированием на рынке вы далеко не уедете. Современные реалии, чё! Заметив, как Цукиёми устало потянулся к переносице, Хикару сделал над собой усилие и перешёл с современного сленга на человеческий: — Я могу помочь вам найти новых клиентов, — он показал телефон. Цукиёми поморщился. — Только если не будешь трясти этой штукой прямо посреди лавки. Свои… э-э… «вай-фай-вечеринки», будь добр, устраивай в саду. Кацура удержалась от смеха только из уважения к Цукиёми. За сегодняшний день ему довелось узнать немало новых слов, и она искренне оценила его попытку применить целых два из них. Больше она была благодарна только за то, что он нашёл в себе силы переступить через давние правила. — Ладысь, — просиял Хикару. — Забились, брат. — Я же говорил тебе, это — бог луны! — прошептал ему в ухо Такеши. Правда, он был уже глуховат, поэтому его шёпот разнёсся на всю лавку. Цукиёми стоически сохранял невозмутимое выражение лица. — А что, бог луны не может быть мне братом? — искренне изумился Хикару. Готоку ухмыльнулся — так, как могут ухмыляться только двухвостые коты-ёкаи. — Давайте фоточку сделаем, — предложил Хикару. — Для блога… Ну и на память. Не хочу забывать таких зачётных ребят! Мори с Кацурой охотно согласились. Готоку никто не спрашивал — Мори просто подхватила его на руки, несмотря на вопли Готоку о том, что он сегодня «не в фокусе». Цукиёми собирался улизнуть, но Кацура придержала его за рукав. И, сообразив, что мико не позволяется вот так, по своему усмотрению, хватать богов и тем большее убеждать их сделать фото, густо покраснела. Цукиёми вгляделся в её лицо. Поднял глаза на Такеши и Хикару, которые суетились и спорили о том, как следует выстроить кадр. Он не стал ничего спрашивать, даже ничего не сказал. Он просто остался. Кацура выпустила его рукав, но ощущение этого порывистого прикосновения ещё долго оставалось на кончиках пальцев. — Какое ещё селфи, внучок? — простонал Такеши. — Ну кто же делает памятные «селфи»? Хикару ухмыльнулся. — Человек, у которого длинные руки и великолепное чувство кадра. Всё, давайте, лица поживее, позировать необязательно! Скажите «сыр»! — Ай! — воскликнула Мори, потому что Готоку решил применить тяжёлую артиллерию и начал кусаться. — Ой! — вторила ей Кацура, потому что Хикару чуть не заехал ей локтем по носу. — Я ещё не причесался! — вскрикнул Такеши, спешно приглаживая встопорщенные на макушке пряди — такие же, как у Хикару. — О, Луна, — пробормотал Цукиёми в ответ на весь этот хаос. И вдруг вздрогнул, прижал руки к груди и со сдавленным возгласом упал на колени.

Конец музыкального фрагмента

Все развернулись к нему. Лица Такеши и Хикару перекосил одинаковый ужас. Готоку пулей выскочил из объятий Мори и стал тереться о Цукиёми, пока тот хрипло дышал, пытаясь справиться с невесть откуда взявшейся болью. Кацура стояла к Цукиёми ближе всех, поэтому присела рядом с ним на колени, осторожно сжала его плечо. Его била мелкая дрожь, но когда он поднял глаза, его взгляд пылал мрачной решимостью. — Это Кодори… Что-то случилось. Нужно немедленно его найти.