Там, где засыпает луна

Сколько он уже не занимался изгнанием ёкаев? Наверное, лет десять — в какой-то момент он наконец перестал судорожно считать годы и начал их жить. Но старые привычки остались. Открывая дверь, за которой разливалась тьма, Кодори Кьё пересекал порог одним шагом, потому что знал: малейшее сомнение приведёт к тому, что тьма победит. В доме царила тишина. «Отлично! Никакой опасности!» — сказал бы человек, который никогда не бывал в одержимом доме. Кодори же бывал в них не раз и не два. Дома, офисы, продуктовые магазины, торговые центры, кинотеатры — люди сталкивались с присутствием ёкаев чаще, чем привыкли думать, и зачастую понятия не имели, чьи глаза следят за ними из теней. Днём ёкаи прятались за гулом толпы, музыкой, шумом приборов и машин. А ночью одержимые ими места обретали собственное дыхание и пульс. И вот тогда приходила тишина. Обволакивающая, изолирующая, словно стенки гроба, отрезающего тебя от мира живых. Эта тишина была симптомом болезни под названием «зло». Кодори опустил руку на пояс, бесшумно вынул кунай. В ладонь легла холодная рукоять. Ощутив, что незваный гость вооружился, тьма, которая наваливалась ему на грудь, отпрянула, затаилась вдоль стен и по углам. Выжидала. Чем опаснее ёкай, тем больше у него терпения. Он не суетится в поимке жертвы, а медленно, шаг за шагом, заманивает её в расставленный капкан. А жертва идёт на заклание сама, пока зловредная энергия незаметно поглощает её разум и вынуждает действовать наперекор здравому смыслу. Сознание Кодори сохраняло предельную ясность. Ещё до того, как войти в дом, он начертил на бумаге вереницу защитных символов и спрятал талисман во внутреннем кармане. Кодори терпеть не мог яркую одежду, но карман был сшит из красной ткани: ёкаи послабее боялись красного цвета, ёкаи посильнее — не могли смотреть сквозь него. Исключением из этого правила был разве что Рю Сёдзи, но Рю Сёдзи, стоило признать, был исключением вообще из всех правил. Казалось, он родился с целью нарушить каждое из них. Кодори сейчас не отказался бы от его компании. Или от любой другой: хоть он и предпочитал работать в одиночку, чужое присутствие помогало сместить фокус, думать о сохранности партнёра, меньше отвлекаясь на голоса в собственной голове. А голоса не смолкали с тех пор, как он зашёл в дом.

{Кодори… Что происходит? Небо… чернеет…}

{Кодори! Воздух тяжёлый… Мы задыхаемся…}

{Кодори, я не могу проснуться… Мне снится, что я уже давно…}

Он с силой вжал руку в грудь, в то место, где покоился защитный талисман. Голоса ослабели. Кодори выпустил воздух из лёгких, беззвучно ругнулся и наконец оказался в дальнем конце коридора, у раздвижных дверей. Помедлил. Пока дверь не открыта, он может стоять перед ней сколько угодно, собираться с духом, обдумывать план. Но едва он потянет её в сторону, пути назад не будет. К зловредным ёкаям спиной не поворачиваются. Кодори прикрыл глаза, постарался успокоить дыхание и мысли, загасить пламя эмоций и оставить лишь холодные угли логики. Допустим, он пойдёт за помощью. На это уйдёт около двадцати минут: в последние годы количество тайных троп между реальным миром и Тем Городом сократилось, маршруты теперь дальние. К этому стоит прибавить ещё полчаса, которые он добирался сюда. Итого пятьдесят минут. С точки зрения ёкая — ерундовый срок, это даже не капля в океане времени, а её крохотная доля. Но с точки зрения человека… Нет. Ждать больше нельзя. Он и так уже достаточно задержался.               Всё началось полчаса назад. Глаз Кодори кольнуло, по щеке скатилась слеза насыщенного фиолетового цвета — Мори называла его «цветом молний», потому что во время сезона гроз небеса Идзанами разрывали вспышки такого же оттенка. Это значило, что Кодори кто-то вызывает. Телефоны в лавке не жаловали, да и Кодори они казались неудобными и обременительными, но он работал доставщиком и вынужден был поддерживать с клиентами постоянную связь. Вот и предпочитал старые методы, унаследованные от своих предков-тэнгу. Он сложил вместе указательный и средний палец, плавно провёл ими по глазу. Мир раскололся надвое. По правую руку лежали пейзажи реальности: кленовая роща, где Кодори часто тренировался в свободное время, тёмное небо, на котором уже начали расцветать звёзды, луна, совсем тонкая и неприметная — близилось новолуние, и она готовилась к очередному перерождению. По левую же руку появилась пожилая женщина, окутанная дымом ритуальных свечей. Её лицо таяло в мареве теней. — Кодори! Ты меня слышишь? — Слышу, госпожа Ханако, — Кодори сделал пару шагов и протиснулся сквозь дым поглубже в комнату, не перенёсся туда, а укрепил контакт между их с госпожой Ханако душами. Её голос стал ближе, но они оба оставались друг для друга размытыми силуэтами. — В чём дело? Он не стал спрашивать, случилось ли что-то — очевидно, случилось. Клиенты редко вызывали его за пределами Того Города. Пускай Кодори специально навещал их в реальности, заново знакомился и делился ритуалом связи со словами «Пользуйтесь в любой момент», мало кто злоупотреблял его доверием без причины. Такими были его клиенты, скромные и тихие в своём одиночестве. Кодори хорошо их понимал. — Слава Луне, ты здесь, — выдохнула госпожа Ханако. — Я бы попросила парней из Бюро, да ты ведь раз в десять порасторопнее любого оперативника. Что-то случилось с моими соседями! Кодори нахмурил брови. Пространство, доступное его духовному телу, было очерчено восприятием госпожи Ханако, поэтому он сказал: — Покажите. Инвалидная коляска госпожи Ханако сместилась к окну. Она сосредоточилась, и сквозь тени и дымку медленно проступил образ соседского дома. С виду — обычное одноэтажное жилище, люди селились в подобных ещё в те времена, когда Кодори был ребёнком. — Вот, видишь? — госпожа Ханако сфокусировала взгляд на угловом окне. — Всё началось там. Не могу сказать, с чем именно мы имеем дело, но похоже на одержимость или пробуждение. Две минуты назад по стеклу начали стекать тёмные капли, по консистенции — как кровь, смешанная с чернилами. Манифестация продолжалась тридцать две секунды, а потом исчезла, но я сразу услышала грохот посуды и чей-то крик. Голос был искажён, но я склоняюсь к тому, что кричала взрослая женщина. Тон у госпожи Ханако был деловым, а говорила она быстро и чётко, словно проводила то, что в нынешние времена называют брифингом. В каком-то смысле так оно и было. Несмотря на то, что Кодори был старше её почти на два века, прежде госпожа Ханако была его начальницей, и они вместе изгоняли ёкаев по всей Идзанами. Прошло двадцать лет, госпожа Ханако оказалась в инвалидной коляске, но прежнего пыла не растеряла и в нечаянно подвернувшееся дело вцепилась хваткой изголодавшегося профессионала. — Вы знаете, как её зовут? — спросил Кодори. — Женщину, которая кричала. Образ пошёл рябью: госпожа Ханако заволновалась. — В том-то всё и дело. В том доме нет взрослых женщин.               Кодори выдохнул, положил руку на дверь. Согласно сведениям госпожи Ханако, в доме жили четверо: отец семейства, две его дочери и старик, дедушка девочек по линии матери. Крик, вероятно, принадлежал ёкаю… Но какому именно? Для классификации не хватало сведений. А значит, с изгнанием придётся импровизировать. Кодори крепче перехватил кунай, распахнул дверь и одним широким шагом пересёк порог, готовый в любой момент взывать к духовным силам. Он стоял посреди спальни, в той самой угловой комнате, где госпожа Ханако увидела манифестацию. Свет уличных фонарей пробивался через стекло лишь частично, ложился на стены рваными отблесками, и тени в комнате тоже искажались, изгибались, словно скрюченные проклятием фигуры. На полу слабо поблёскивали осколки чайного сервиза. Кодори присел, взял один из осколков в руки. Костяной фарфор. Дорогой. И довольно старый. Вряд ли кто-то стал бы разбивать столь ценную вещь в порыве обычной ссоры — или просто нечаянно смахнул бы её на пол. Кодори вернул осколок на место, выпрямился. Его взгляд медленно скользил по комнате, внимательно вглядывался в предметы обихода, высматривая искажения или аномалии поведения. Ёкаи любили маскироваться под предметы быта, но у Кодори был намётанный глаз. А ещё чутьё тэнгу. Глаз ничего не видел. Но чутьё кричало: берегись! В этой комнате затаилась смерть! Дыхание Кодори замедлилось. Он постарался перевести весь фокус из внешней среды во внутреннюю, позволить телу самому определить источник опасности. Рука подняла кунай. Но вместо того, чтобы указать на врага, повернула лезвие так, чтобы в нём отразилась стена у Кодори за спиной. Он увидел тень. Она сливалась со стеной и смещалась всякий раз, когда Кодори хотя бы немного поворачивал голову, оставаясь вне поля его зрения. Губы Кодори пересохли. В том, что это и был искомый ёкай, он не сомневался. Проблема заключалась в том, что он никогда не встречал такого ёкая — ни в жизни, ни даже в справочниках древности. А значит, понятия не имел, как правильно с ним бороться. Тень шевельнулась. Кодори бросился в сторону — там, где он только что стоял, пол взорвался и ощетинился разломанными половицами. Оттуда потекла чёрная дымка, такая плотная, что видимость в комнате мгновенно упала почти до нуля. Кодори попятился к двери. В горло, казалось, насыпали ядовитых игл: каждый вдох царапал гортань, отдавался по телу тошнотворной слабостью, и мышцы быстро наливались свинцом. Кодори поднял ворот, но было уже слишком поздно. Выпущенная ёкаем отрава начала его парализовывать. Стиснув зубы, он направил всё внимание в правую руку. Простейшие действия давались с таким трудом, будто он боролся с давлением целого мира. Кодори выпустил кунай, но успел поймать его за кольцо указательным пальцем, большой же соединил с безымянным и с третьей попытки наконец щёлкнул. Над ладонью заплясали фиолетовые искры. Электрические разряды впились в кожу, прокатились вверх по руке, и Кодори удалось ненадолго вернуть ей чувствительность. Тень тем временем отделилась от стены и обрела форму. Её очертания, прежде нестабильные, будто плавающие, теперь напоминали контуры мужской фигуры. Она не спешила, лишь с любопытством наблюдала за Кодори и ждала, когда его маленькое смешное сопротивление наконец встретит неизбежный конец. Глаза Кодори скользили между Тенью и отверстием на полу. У него был только один шанс. На раздумья времени не оставалось. Он бросил кунай — тот вошёл точно в расщелину между досками. Пролом кашлянул дымкой и захлебнулся. Давление сразу ослабло, и под весом собственного тела, ставшего вдруг тяжёлым и неуклюжим, Кодори едва не рухнул. Тень среагировала мгновенно. Её увенчанная когтями рука рассекла воздух и попыталась ухватить Кодори за шею. Он отшатнулся, влетел плечом в стену. Грудь ходила ходуном и болела так, словно на неё сбросили телегу кирпичей. Кодори начал отступать к двери. Из-за тёмного яда голова кружилась, и контуры двери двоились, а пол с потолком так и норовили поменяться местами. Тень следила за его перемещениями — молча, неподвижно, лишь поворачивала голову, игнорируя максимальный градус, на который способна поворачиваться шея живого человека.

{Кодори…}

«Молчите! Не сейчас!» Он сделал ещё один шаг, и вдруг Тень раздулась и вспыхнула, взметнувшись к потолку языками чернильного огня. В тот же миг внутренний карман с защитным талисманом начало жечь. Кодори потянулся к куртке, рванул молнию. Талисман тлел, прожигая красную ткань — ёкай, казалось, и вовсе её не заметил. На пол посыпались искры. Кодори беспомощно смотрел, как они впиваются в половицы. Его разум, оставшийся без защиты, затапливала тьма, и он снова оказался скован — только не ядом, а ужасом, который поднимался в глубинах души стремительной штормовой волной.

{Коооодоооорииии}

{Спасиспасиспасиспасиспасиспаси}

Тень горела и хохотала. В этом хохоте сливались сотни голосов. Кодори знал каждый. Он часто вспоминал их, когда оставался один. В лавке Цукиёми не видят кошмаров — но эти голоса были для Кодори кошмаром наяву.

{Ты никогда от нас не избавишься}

{Мы — твоё клеймо}

{Не смей забывать}

{Как ты убил каждого из нас}

{Кодори Кьё}

{Убийца тэнгу!}

Пылающей рукой Тень потянулась к Кодори и, ухватив его за шиворот, потащила вперёд, мощным ударом швырнула себе под ноги. Скулу прорезал обломок половицы. По полу забарабанила кровь. Лёжа посреди спальни, утопающей в тенях почти уже целиком, Кодори ловил губами воздух и отчаянно пытался совладать с непокорным телом. Казалось, вместе с талисманом истлевает и душа. Голоса в голове становились всё громче, кричали так, что мысли жались по углам, но боль вдруг очертила в разуме крошечный островок ясности, и Кодори увидел перед глазами свой кунай. Ядовитое облако иссякло — его можно было вынуть без опаски. Пальцы потянулись к рукояти. Ему не победить. Могущество этого ёкая, кем бы он ни был, сравнимо с божественным. Но мастер Цукиёми наверняка уже почувствовал, что происходит. Их связь крепка, он всегда знает, когда Кодори в беде, когда Токоё-но Куни в беде. Он придёт. Нужно просто немного продержаться. Кодори сжал кунай и, выдернув его из расщелины между досками, занёс над своей рукой. Если ёкай с лёгкостью уничтожает бумажные талисманы… Он начертит защитные символы на том, что ёкаю не удастся уничтожить так быстро.

* * *

В дороге Цукиёми хранил сосредоточенное молчание. Кацура ещё ни разу не видела его таким взволнованным: казалось, мыслями Цукиёми находился рядом с Кодори, переживал то же, что и он — только с отключенными органами чувств. Он ничего не видел, ничего не слышал, но ужас и боль Кодори ощущались для него, как свои собственные. Это было единственное, что Цукиёми объяснил до того, как они с Кацурой покинули Тот Город. Она и сама не знала, каким чудом убедила его пойти вместе. Поначалу Цукиёми упирался, отбиваясь одной-единственной фразой: — Это слишком опасно. — Разумеется, это опасно! — негодующе воскликнула Кацура. Конечно, мико негодовать не позволяется, уж точно не в адрес богов, но она слишком волновалась — и за Кодори, и за Цукиёми, который до сих пор дышал поверхностно и рвано. — Именно поэтому я и предлагаю вам помощь. Может, я и не умею плести сны, но уж в защитных ритуалах разбираюсь! Желая подтвердить свои слова, она направила к рукам духовную энергию. Ладони окутала золотая дымка, и грудь Цукиёми наконец перестала ходить ходуном, а черты лица, прежде искажённые, сложились в привычную маску. Он встретился с ней взглядом, приподнял брови. — Ты знаешь ритуалы Аматэрасу? — Возможно, моё образование не столь безнадёжно, как вы привыкли считать, — Кацура помогла ему подняться. Цукиёми отряхнулся. — Или заслуга не в образовании… — Пока Кацура пыталась решить, как трактовать эти слова, он повернулся к Готоку. — Передай Нидре, что случилось. Возможно, понадобится её помощь. Оба хвоста Готоку до сих пор стояли торчком, но он искусно скрыл испуг за сдержанностью кошачьей мимики, кивнул и, стрельнув хищными жёлтыми глазищами в сторону Кацуры, скрылся в коридоре. — Пожалуйста, располагайтесь, — обратился Цукиёми к Хикару и Такеши. — Лавка вот-вот откроется, и Нидра Деви с радостью исполнит любой ваш запрос. Если желаете, можете скоротать время за чашкой чая. Мори вас сориентирует. — Чувак, ты щас серьёзно? — выгнул бровь Хикару. — Ты чуть кони не двинул — а теперь предлагаешь нам преспокойненько чаи гонять? Цукиёми наградил его ироничным взглядом. — У тебя есть другие предложения, юный Маруяма? Хикару упёр руки в бока. Цукиёми атаковал его сразу по двум фронтам: задал прямой вопрос и уколол словом «юный», будто наставник — нерадивого ученика. Но Хикару, похоже, был не из тех, кого легко выбить из колеи. — Окей, признаю, я в ваших делах не шарю. Но ты хоть жрицу с собой возьми! В любой пати нужен хороший саппорт. Цукиёми вымученно улыбнулся. С такой улыбкой впору было подрабатывать в комнате страха. Честно говоря, Кацура и сама не знала, правильно ли поняла слова Хикару. Он потерял её после слова «пати». Но главное, он её поддержал — и Кацура не упустила возможность: — Господин Цукиёми, а что, если в таком состоянии вы не сможете помочь Кодори? Вам нужен кто-нибудь для подстраховки. — Ну, говорю же! Саппорт, — вклинился Хикару. Цукиёми возвёл глаза к потолку — не столько с раздражением, сколько в беззвучной мольбе о помощи. Вероятно, у древних богов есть лимит слов, которым они могут научиться за день, и Цукиёми давно уже вышел за свои пределы. Такеши безошибочно определил его настроение и дёрнул Хикару за рукав. — Всё, хватит, не будем мешать. Давай, садись, выпьем чаю. — И ты туда же! — застонал Хикару, но сопротивляться не стал и позволил деду усадить себя за стол. — А ты, пожалуйста, береги себя, — повернулся Такеши к Цукиёми. — Скоро Кодори будет в безопасности, — ответил тот, избегая давать обещания на свой счёт. Кацуре это не понравилось. Она обменялась взглядом с Мори, и та, пользуясь тем, что Цукиёми направился к выходу, замахала, мол, иди с ним. Хикару показал большой палец. Кацура нагнала Цукиёми только на берегу. Он стоял у самой кромки воды, как перед линией старта трудного марш-броска, а над головой у него беспокойно крутился Каса. Оба готовились к переходу в реальность. — Я не намерен брать тебя с собой, и не проси, — через плечо обронил Цукиёми. — На сегодня с тебя хватит смертельных авантюр. — Так значит, авантюра смертельная? Цукиёми прикрыл глаза и отвернулся к морю. — Для меня — нет. Для тебя — возможно. Мы с Касой пойдём одни, и довольно об этом. Возвращайся в лавку. Кацура переглянулась с Касой. Тот закатил глаз с такой силой, что остался виден лишь налитый кровью белок. Кажется, он не пытался треснуть Цукиёми по голове только из уважения к его беспокойству за Кодори. Кацуру обуревали схожие чувства. — Господин Цукиёми, при всём уважении… Он усмехнулся. — Твоё уважение работает весьма интересным образом. — Моё уважение не означает покорность. Даже богам. — Мне не нужна твоя покорность, — Цукиёми приложил ладонь ко лбу и, судя по голосу, поморщился. — Мне нужно, чтобы работники лавки были под защитой. Неожиданная вспышка где-то внутри, в районе грудной клетки, вынудила Кацуру шагнуть вперёд, рассечь воздух ребром ладони. — Ну, а мне нужно, чтобы меня прекратили защищать! Цукиёми обернулся. Кацура тут же спрятала глаза, начала тереть метку проклятия, жалея о том, что не знает ритуалов, обращающих вспять время. Её слова прозвучали глупо. Она сказала их только потому, что боялась непреклонного правила: защита часто граничит с самопожертвованием. Она ждала, что Цукиёми наругает её, может, даже прогневается — но он молчал, лишь скользил взглядом по её лицу, будто читал причудливую рукопись на едва знакомом языке. — Мы теряем время, — сказал он наконец. — «Мы»? — переспросила Кацура. Она была уверена, что ослышалась или неправильно его поняла. — Ну, если ты всё ещё собираешься со мной. Цукиёми жестом поманил к себе Касу, крепко обхватил его за рукоять и протянул свободную руку Кацуре. Вот так они и отправились на поиски Кодори вдвоём. И теперь летели над рощами и долинами Идзанами, куда-то в сторону городка, который лежал в нескольких милях от столицы. Спицы Касы трепетали под порывами ветра, ставшего к ночи каким-то нервным и злым. Небо с каждой секундой хмурилось всё сильнее, тучи тесно придвигались друг к другу, словно выстраивались перед битвой с неведомым противником, а издали, с севера, доносился рокот подступающей грозы, хотя их сезон давно уже миновал. Цукиёми изредка поглядывал в ту сторону. Его лицо таило болезненную мрачность, и Кацура решила его отвлечь. — Вы не смогли найти Хикару, но где Кодори, знаете точно. Он призвал вас с помощью лунного камня? Цукиёми вынырнул из мыслей с неохотой, часто заморгал — казалось, реальность ударила по нему всполохом молнии. — Нет. Иначе я смог бы сразу переместиться к нему. — Значит, дело в ваших душах? Между ними есть какая-то связь? Лететь становилось всё холоднее, тонкий шёлк хаори почти не согревал, и Кацура поёжилась. Цукиёми вздохнул. Его рука, которая прежде лишь самую малость придерживала Кацуру за плечи, спустилась ниже, на уровень локтя, и он осторожно прижал её к себе. Его ладони были холодными, почти ледяными, но тело при этом хранило приятное тепло. Кацура наконец перестала стучать зубами. Цукиёми бросил взгляд на подступающий грозовой фронт. — В каком-то смысле. Представь, что я повяжу на твой палец нить, — его пальцы скользнули по рукаву Кацуры, и он лёгким, почти неосязаемым движением приподнял за запястье её руку. — А сам возьмусь за другой конец, и мы оба встанем по разные стороны реки. Мы с тобой не станем единым целым, но если с тобой что-то случится, ты волей-неволей дернёшь нить, и я это почувствую. Кацура согнула и разогнула палец. — Допустим… — А теперь представь, что эта нить — духовная. Незначительные колебания эмоций — всё равно что ветер, задевающий нить во время полёта над рекой, явление обыденное и неопасное. Когда эмоции яркие, нить начинает дрожать сильнее. Но когда тот, на чей палец она повязана, подвергается опасности или тёмному воздействию… — Это похоже на передающийся по ней яд, — догадалась Кацура. Цукиёми выпустил её руку. — В душе Кодори есть участок, который я поддерживаю своими силами, стабилизируя его. Мы называем его Токоё-но Куни. Это — наша нить. Там, в лавке… У меня было ощущение, что она обернула мои внутренности и начала их выжигать. Кацура содрогнулась. — Да, это очень похоже на тёмное воздействие. Но чьё? Ёкая? — Не знаю, — после пары секунд молчания признался Цукиёми. — Кодори в прошлом занимался изгнанием ёкаев, он в этом профессионал. Здесь что-то другое. Или кто-то другой. Но кто, если боги почти уже утратили силы? Кто-то проводит кровавый ритуал? — Он вздохнул, качнул головой, прерывая поток беспочвенных теорий, за которыми пытался скрыть тревогу. — Надо было всё-таки оставить тебя дома. Я понятия не имею, куда тебя веду. — Ну, — Кацура бросила взгляд на Касу. — Втроём идти в неизвестность всё-таки спокойнее. Цукиёми оставил эти слова без ответа. Полёт Касы превратился в парение: они наконец добрались до городка и теперь медленно снижались над его крышами. Грозовая тьма стала уже практически непроглядной. Единственным источником освещения служили только уличные фонари, которые тревожно мерцали под порывами ветра, да тусклые огоньки в окнах неспящих. По дорогам скитались ворохи опавших листьев. Их шелест казался змеиным шёпотом, пробирающимся под самую кожу. Вдруг справа от Касы полыхнула фиолетовая вспышка, похожая на разряд молнии. Каса едва успел среагировать, вильнул в сторону, так лихо, что Кацура врезалась в Цукиёми, заложил головокружительный вираж и устремился к земле. Ещё одна вспышка возникла слева. — Берегитесь! — предупредила Кацура. Цукиёми выпустил её и, пока она с отчаянием цеплялась за Касу и молилась Луне, двумя пальцами оттянул невидимую тетиву, спустил с неё стрелу из серебряного огня. Вспышка лопнула, рассыпавшись снопом искр. Часть из них попала Кацуре на хакама. По нежной ткани тут же расползлись чёрные пятна. — Похоже на ваши «выжигающие» ощущения от связи с Кодори? — прокричала сквозь ветер Кацура. Цукиёми ругнулся. Каса резко изменил траекторию, снизился, но тут же начал снова набирать высоту — многочисленные вспышки, которые метались вокруг дома разъярённой стаей, не давали ему приземлиться. Цукиёми бросил взгляд вниз. Затем, оценив, чем грозит каждая секунда промедления, отпустил Касу. — Цукиёми! — воскликнула Кацура, от ужаса позабыв о том, как мико полагается обращаться к богам. Он ударился об землю, прокатился по ней кубарем, но быстро оклемался и через пару мгновений уже стоял на ногах. Божественная сила защитила его от удара, только по щеке протянулась неглубокая ссадина, да на кимоно остались разводы грязи. Кацура набрала в грудь побольше воздуха. Она уже поняла, почему Цукиёми так выжидательно смотрит, но от одной мысли о падении с такой высоты всё внутри сбивалось в гигантский комок ужаса и паники. Словно уловив ход её мыслей, Каса рванулся вперёд, ловко проскользнул между двух фиолетовых разрядов и оказался прямо у Цукиёми над головой. По его рукояти прокатилась крупная дрожь. «Отпускай!» — будто пытался сказать он. И Кацура отпустила. Крик, которому было по силам разбудить весь город, заглушили набившиеся в рот волосы. От страха на глазах проступили слёзы, но Кацура даже не успела их сморгнуть, как Цукиёми уже подхватил её — неожиданно мягко, компенсируя силу падения лунной магией. Благодарить было некогда. Цукиёми чуть ли не сбросил её на землю и кинулся к дому. Сначала Кацура решила, что он торопится попасть внутрь. Но у самого крыльца Цукиёми круто развернулся, развёл руки в стороны, и его глаза наполнились серебряным светом, а за спиной начал формироваться тонкий сияющий круг, похожий на контур луны. Клубки молний встрепенулись, оставили в покое измученного Касу и пулями устремились к Цукиёми. Похоже, они были охранниками и сочли его, стоявшего ближе всех к дому, приоритетной угрозой. А Цукиёми только этого и добивался. — С благословением луны… Его очертания подёрнулись серебряным сиянием и расплылись на восемь фигур, вооруженных катанами. Едва вспышки молний приблизились, фигуры синхронно шагнули вперёд, и голос Цукиёми, неожиданно вобравший в себя многократное эхо, грянул: — Я препятствую тьме! Призрачные лезвия засекли воздух, выписывая узоры столь немыслимые, что их не сумел бы повторить и опытный мастер. Вспышки разрывались и искрами сыпались на траву. Всё закончилось за считанные мгновения: молнии иссякли, сияние угасло, и Цукиёми снова обрёл осязаемую форму. На краях его кимоно догорало серебряное пламя, а глазные яблоки затапливала ночная тьма, и на её фоне полумесяц в зрачках сиял ярче луны Того Города. Каса снизился, и Цукиёми привычным движением перехватил его за рукоять. Тьма в его глазах медленно выцветала. — Быстро в дом, пока они не вернулись. Повторять дважды Кацуре не пришлось. Она бегом пересекла двор и следом за Цукиёми взлетела по ступенькам. В том, что жизнь Кодори висит на волоске, никто уже не сомневался. — Что это было? — Кодори, — Цукиёми положил руку на входную дверь. — Это его сила. Так же, как и грядущая гроза. Глаза Кацуры расширились. — Кодори… напал на вас? — Рано делать выводы.

Этот фрагмент можно читать под музыку: 杨秉音 — 蜚语流言. Ставьте на повтор

Дом хранил зловещее молчание. Охваченная дурным предчувствием, Кацура подняла руку со сложенными в ритуальном жесте пальцами. Одно подозрительное шевеление теней — и она немедля выпустит в атакующего всю мощь, на какую только способна жрица умирающего храма. Спину защекотало тревожное ощущение чужого взгляда, пристального взора, терпеливо выжидающего, когда Кацура допустит ошибку. Она не впервые была в доме, где поселилось зло, и знала, что подобные ощущения возникают там постоянно. Но всё же обернулась. — Господин Цукиёми. Он бросил взгляд через плечо. Прямо над входной дверью плотную мглу разгоняло тусклое сияние иероглифа из древнего языка. Кацура подняла руку повыше. Рукав хаори соскользнул, обнажив на запястье точно такой же иероглиф. Метку проклятия. — Снова наш загадочный ёкай с его кошмарами, — прошептала Кацура. По коже поползли мурашки: она перебирала в голове десятки священных предметов, которые следовало взять с собой. Во время ритуала, который она проводила для Ацуко Анно, она не чувствовала себя в безопасности даже в родном храме. А теперь, в этой враждебной обстановке, и вовсе казалась себе маленькой и слабой. Душа до сих пор содрогалась при одном только воспоминании о тьме, что вырвалась из метки Ацуко Анно — древней, непокорной, удушающей. Цукиёми сдвинул брови. — Держись рядом. Он повернулся лицом в коридор, стены которого, казалось, сомкнулись чуть теснее. И тут же застыл. Кацура не успела даже открыть рот: гортань вдруг обожгло, так резко и яростно, что из глаз брызнули слёзы. Тело пережали невидимые нити. От каждого движения они врезались в кожу, не давали сделать и шага. Кацура стиснула зубы. Она поняла, что допустила ошибку. Всё это время она готовилась атаковать — а нужно было защищаться. Но на то, чтобы поменять ритуальный жест, не оставалось ни времени, ни сил. Незримая отрава, которая прежде плескалась в горле, забилась глубже, наполнила лёгкие. Кацура с кашлем упала на пол. Из кармана хакама вылетел телефон — проехавшись по полу, он замер у ног Цукиёми, и во встревоженном мерцании экрана Кацуре померещилось, что в конце коридора выросла тень. Веки стали тяжёлыми, мысли путались, как перед погружением в сон. Прежде чем сдаться и закрыть глаза, Кацура услышала, как рядом упало ещё одно тело. Цукиёми. Она ощутила его холодное прикосновение. Он пытался стиснуть её запястье, в том месте, где горела и пульсировала метка проклятия. Но не успел — все трое, включая отлетевшего в угол Касу, провалились в глубины кошмаров.

Конец музыкального фрагмента

              Кацуру мотало по недрам собственного разума. Из бушующих потоков тьмы время от времени выныривали оборванные воспоминания. Их фрагменты путались между собой, прошлое и настоящее переплетались, презирая логику и здравый смысл, и Кацуре казалось, что она пребывает везде и нигде одновременно. На пустующем холме в луже крови лежала бамбуковая флейта. Храм стоял в руинах, и его изъеденные разрушениями останки медленно утопали в опавшей листве. Стены лавки покрывались трещинами, а земля Того Города ходила ходуном, как пятнадцать лет назад, в реальности. Чёрный песок взмывал в воздух — вместе с душами, которые не могли найти покоя и только полнились тьмой, воя от ужаса и боли. Ацуко Анно принимала отёко из рук таинственного ёкая, но отёко проходило сквозь её пальцы и осколками разлеталось по полу, где среди десятков бутылок мерцали разбитые телефоны. Собрав все свои духовные силы, Кацура рванулась прочь — и вывалилась через дверь кухни Ацуко Анно к порогу родного дома. У пруда с карпами, сгорбившись, сидел человек. Над его головой из стороны в сторону метались под порывами грозового ветра хрупкие стволы багрянника. Казалось, ещё немного — и ветер либо переломает их, либо вырвет с корнем. Кацура прищурилась, присматриваясь к человеку у пруда. Он не шевелился. Кацура попыталась окликнуть его, но голос не слушался. А человек тем временем едва уловимо повёл головой и, рассмеявшись — горько и зло, — спросил: — Как ты с этим живёшь? Кацура выпустила воздух сквозь сжатые зубы. У неё не было никакого желания идти на поводу кошмаров, и она попыталась сложить вместе руки, воззвать к Луне в очищающей молитве — но вдруг обнаружила, что их до локтя покрывает тёмная корка, похожая на засохшую кровь. Кажется, её источником служила метка проклятия. Человек заговорил громче. Его голос искажала ярость, и Кацура никак не могла взять в толк, слышала ли его раньше. — Как ты могла… обменять её жизнь на свою? Снова. Снова кошмары возвращали её к этой теме. Уж лучше бы она наблюдала, как срывается в пропасть или тонет в море — и то было бы не так невыносимо. Кацура сжала руки в кулаки и крикнула: — Оставь меня в покое! Она развернулась, попыталась уйти, но вместо зарослей багрянника упёрлась в до боли знакомую дверь. Дверь вела в бабушкин дом. Кацура слышала, как за ней до хрипоты спорят двое.

Этот фрагмент можно читать под музыку: Eliott Tordo Erhu — Inuyasha - To Love's End. Ставьте на повтор

— Я тебя предупреждала, с самого начала! — кричала бабушка. — Какая теперь разница? — кричала в ответ мама. — Я не прошлое сюда обсуждать пришла! — Да ты хотя бы понимаешь, о чём ты меня просишь? — Я прошу тебя спасти мою дочь, твою внучку! Кацура зажмурилась. Этот разговор не был порождением кошмара — она слышала его в реальности, пятнадцать лет назад. Мама с бабушкой тогда долго ругались на повышенных тонах, пока в конце концов терпение бабушки не лопнуло, и она не обронила слова, которые навсегда врезались Кацуре в память: «Чего ты от меня хочешь, Рико? Ты ведь всю жизнь мечтала идти своим путём — ну и иди, а меня в это не втягивай!» После этого мама вылетела из дома, стискивая зубы с такой силой, будто надеялась перекусить бабушкино упрямство. — Пойдём, Кацура, — сказала она тоном, от которого стало неуютно и страшно. — Ноги моей больше в этом доме не будет! И она не соврала. Она и правда больше ни разу не появлялась в бабушкином доме — потому что через несколько дней после этого разговора провела ритуал и отдала свою жизнь ради спасения Кацуры. Кацура отвернулась, зажала лицо ладонями, но от звуков это не спасло. Она слышала всё: как мама зачитывает слова древнего заклятия, как дом дребезжит от призванной ею силы, как разбивается посуда и слетают с полок книги. Слышала Кацура и собственный крик. В тот день она не сразу поняла, что происходит. Они с мамой договаривались, что найдут решение вместе. Но упрямство мама унаследовала от бабушки, поэтому поступила так же, как и всегда — по-своему. И поэтому её больше не было. А Кацура осталась — жить с осознанием, что получила это право ценой смерти самого родного на свете человека. Она согнулась, ощущая, как тьма разъедает изнутри, захватывает контроль над мыслями и чувствами. Дыхание перехватило: кошмар пытался лишить Кацуру голоса. Наивный. Он думал, сила жрицы — в ритуальных словах, которые она произносит вслух. Думал, мамин образ сломит её, подавит волю к борьбе. Но он лишь сильнее распалил её решимость. Прежде Кацура постоянно думала о прошлом. Возвращалась мыслями в тот страшный день, к тому Событию, которое осталось в её судьбе незаживающей раной и время от времени начинало кровоточить сомнениями. Могла ли Кацура остановить маму? Могла ли просто… не болеть, не создавать проблем? А если Кацура застыла посреди комнаты и не могла сделать ни шагу, пока мама заканчивала ритуал — значило ли это, что она согласилась на такую жертву? А если мама ушла до Ночи тысячи кайданов — значило ли это, что она так и осталась блуждать страдающим призраком? Вопросы, на которые не было ответов ни у наставницы, ни у священных книг, ни у прихожан храма, преследовали Кацуру всю жизнь. А потом она поговорила с Цукиёми, и он рассказал, как провожал маму к солнцу. Как бы ни оборвалась её жизнь, в конце концов она обрела покой — и отправилась на лодке навстречу новым историям. Кацура всё ещё не чувствовала в себе силы попрощаться с ней. Но теперь для сомнений стало на один повод меньше. Поэтому там, где кошмар пытался посеять семена тьмы, распускались цветы света: Кацура думала не о прошлом, она не сводила глаз с будущего. Мама подарила ей жизнь. И Кацура не успокоится, пока не вернёт долг. Пока не спасёт достаточно жизней, чтобы расплатиться за мамину жертву. Она не имеет права поддаваться кошмарам. Мир вокруг бесновался, кричал Кацуре в уши, пытался задавить её грузом прошлого. Кацура по-прежнему прижимала ладони к глазам, но вместо того, чтобы крутить в голове воспоминания, сосредоточилась на дыхании. Глубокий, раздвигающий рёбра вдох… Плавный, вдумчивый выдох. Да, ей страшно. Да, от мыслей про маму хочется сжаться, стать маленькой бабочкой и затеряться в зарослях багрянника, лишь бы не видеть неба, под которым её больше нет. Но она не может. Она должна думать о Кодори, о Цукиёми. О тех, кого ещё можно спасти. Не открывая глаз, Кацура крест-накрест сложила перед собой руки, а потом неторопливо, по плавной дуге, развела их в сторону. Ветер коснулся ладоней, замедлился, нырнул в рукава хаори. Кацура не останавливалась. Её движения постепенно превращались в танец. Она медленно, чувствуя каждую мышцу, отвела ногу в сторону, описала носком полукруг, повернулась, подняв руки над головой, а потом резко уронила их, словно кукла в театре бунраку. В ту же секунду ветер вылетел из рукавов, завихрился у ног, поднимая в воздух опавшие листья багрянника. Кацура продолжала кружиться. Её неутомимости позавидовали бы и пластмассовые танцовщицы в музыкальных шкатулках, заполнившие магазины Идзанами с открытием границ. Она танцевала — а стена багрянника продолжала расти, до тех пор, пока не скрыла и бабушкину дверь, и пруд с карпами, и человека, который так и не показал лица. Кошмар отступал, разрываясь тёмными клочьями, и сквозь его ядовитый дурман медленно, с неохотой проступали очертания одержимого дома. Кацура открыла глаза на полу — и тут же попятилась, потому что над ней нависали два мрачных силуэта.

Конец музыкального фрагмента

Силуэты принадлежали девочкам, которые стояли, держась за руки, и не шевелились. Одна была подростком, вторая же едва доросла до десяти. Кацура предположила это по их фигурам, потому что тела девочек полностью поглотила тьма, они словно превратились в ожившие тени. И теперь намеревались сделать то, что не сумел кошмар. Преподнести Кацуру тому мраку, что овладел ими. Действовать приходилось быстро — Кацура не успела даже принять удобную позу, так и осталась не то сидеть, не то лежать, подобрав под себя ноги. Ладонь ударила по полу. — С благословением солнца я замыкаю клеть! По половицам протянулись золотые лучи. Сомкнувшись, они заперли девочек в центре сияющего ромба. Метка на запястье при этом горела от нестерпимой боли, казалось, рука вот-вот вспыхнет и осыплется пеплом. Кошмары сопротивлялись. Девочки не двигались, но Кацура чувствовала, как столкнулась с ними волей, как они давят и царапают невидимые стены своей тюрьмы. Она понимала, что долго не продержится. — Господин Цукиёми! Он не ответил. Кацура рискнула отвести глаза от своих пленниц — и тут же застыла от ужаса, потому что рядом с Цукиёми формировался ещё один силуэт. Предельно знакомый. Кацура видела его в воспоминаниях Цукиёми, когда он, израненный и отчаявшийся, сражался с кем-то на берегу моря. Это был его противник. Как и в воспоминаниях, он вооружился копьём, упёр тёмный наконечник Цукиёми в висок. Его лицо пряталось за завесой теней, но в каждом жесте, в каждом движении ощущалась непоколебимая мощь. Человек с копьём был воплотившимся кошмаром Цукиёми, он владел запредельной силой и был полон решимости нанести смертельный удар. Спину Кацуры закололи мурашки. Она испугалась, что Цукиёми не проснётся. Но тут экран телефона, который прежде выпал из её брюк и до сих пор лежал рядом с Цукиёми, вспыхнул. Кто-то пытался дозвониться до Кацуры — несмотря на поздний час. Телефон завибрировал, заскользил по полу и упёрся Цукиёми в щёку. Он распахнул глаза. Силуэт с копьём растаял, и Цукиёми, рывком поднявшись, мгновенно оценил ситуацию, шагнул прямиком в центр начертанного Кацурой ромба, положил руки девочкам на шеи. Не успела Кацура испугаться — то ли за девочек, то ли оттого, что Цукиёми напоминал восставшего из могилы мертвеца, — как он быстро провёл ладонями по их спинам. На его кожу налипла тьма. Полумесяцы в глазах Цукиёми вспыхнули, мышцы на руках напряглись: отступив на пару шагов, он начал оттягивать тьму на себя, а она всё тянулась к девочкам, словно жадный паразит, хваталась за них щупальцами теней, то освобождая их перепуганные лица, то снова затапливая. — Это кошмары, они обрели физическую форму и теперь пытаются поглотить носителей! — вскричал Цукиёми. Кацура вскочила, обхватила его за талию, потянула назад. В этот миг проснулся Каса. Растерянно моргнув своим огромным глазом, он опомнился, испуганно затряс спицами и бросился на помощь. Не выпуская Цукиёми, Кацура обхватила его рукоять. Каса рванулся что было сил — и тьма наконец поддалась, схлынула с девочек, отчего те повалились на пол и тут же закричали от запоздалого страха. Кацура бросилась к ним, села рядом, прижала обеих к себе, поглаживая по волосам и нашёптывая ласковое: — Всё хорошо, вы в безопасности. — Папа! — заплакала девочка помладше. — Где папа? — Он был в спальне, — побледнела её старшая сестра. — Госпожа, пожалуйста, помогите ему! Кацура посмотрела на Цукиёми. Тот был занят: в его руках всё ещё пульсировали сгустки теней. Они рвались на свободу, но Цукиёми, преодолевая сопротивление, соединил их вместе, сложил ладони лодочкой — и вдруг поднёс к губам. Кацура изумлённо выдохнула. Цукиёми испил кошмар так, словно он был дурным вином. По его лицу прокатилась череда спазмов, между бровей задрожала складка, а на шее проступили и исчезли чёрные полосы. Кацура видела их раньше — в Том Городе, когда проснулась поутру и нечаянно заметила, как Цукиёми уходит из лавки к берегу. Значит, в тот раз… он тоже поглотил кошмар? Её кошмар? От этой мысли стало горько и страшно одновременно. Заключая сделку, Цукиёми обещал избавить Кацуру от кошмаров. Он не уточнял, чего это будет ему стоить. А ведь она меньше всего хотела, чтобы кто-нибудь опять жертвовал собой ради неё. Цукиёми опустил руки, встретился с Кацурой взглядом. В его глазах клубился мрак: испитые тени всё ещё змеились внутри. — Девочки правы. Это ещё не конец. «И это всё, что ты мне скажешь?» — хотела спросить Кацура, но передумала. Поговорить о сомнительных методах Цукиёми они могут и позже — а вот Кодори с отцом семейства и без того ждали слишком долго. — Где спальня? — обратилась Кацура к девочкам. Старшая указала на двери в конце коридора. — Не заступайте за защитную границу, — велела Кацура и поторопилась следом за Цукиёми. Он ворвался в спальню первым — и тут же, вооружившись Касой на манер клинка, атаковал ужасающую фигуру с неестественно вывернутой шеей. Похоже, это и был отец семейства. Кошмар почти поглотил его: его очертания напоминали скорее демонические, нежели человеческие, и постоянно менялись, будто тьма внутри пыталась устроиться поудобнее. Они с Цукиёми сошлись в бою столь молниеносно и резко, что затрепетали развешанные по стенам фотографии. Одержимый мужчина не был воином, но кошмар придавал ему ловкости, затачивал каждое движение, а Цукиёми искусно парировал выпады то остриём, то прочными спицами зонта. О том, чтобы вмешаться в этот смертельный танец, не могло идти и речи. Кацура осмотрелась и наконец заметила невысокого юношу — вероятно, это и был Кодори Кьё. Его тёмно-серые волосы с белыми прядями разметались по полу, разорванный рукав плотной чёрной куртки пропитался кровью, а на коже, которая проглядывала сквозь обрывки ткани, алели защитные иероглифы. Судя по кунаю в паре сантиметров от его пальцев, Кодори вырезал их сам. Он крепко спал. Время от времени его тело, худое, но укреплённое постоянными тренировками, с силой дёргалось, и в такие моменты воздух искрился, наполняясь запахом грозы. Вот что имел в виду Цукиёми, когда сказал, что рано делать выводы. Кодори не нападал на них. Вернее, он нападал не на них. Молнии во дворе, подступающая к городу гроза — всё это он породил неосознанно, пока пытался вырваться из мучительной клети кошмара. Кацура дождалась, когда молнии угаснут, проскочила мимо Цукиёми и его противника, опустилась рядом с Кодори на колени. Его кожа оказалась горячей, на грани лихорадки. Кацура была уже на пределе, но всё-таки сумела воззвать к Солнцу, обволокла плечи Кодори целительной магией, повела ладони выше, вдоль позвоночника, к самому затылку. Веки Кодори дрогнули, с губ слетел протяжный стон. — М-мастер? — Меня зовут Кацура, — представилась она. Кошмары кошмарами, а вежливость и манеры никто не отменял. — Не волнуйся, господин Цукиёми тоже здесь, мы тебя вытащим. — Четыре… — пробормотал Кодори и закрыл глаза. Кацура погладила его по волосам, положила его голову к себе на колени и начала водить светящейся золотом ладонью над израненной рукой. Порезы были слишком глубокими и заживать не хотели, но Кацура понимала, почему Кодори их оставил. Если бы не защитные иероглифы, кошмар бы поглотил его и превратил в свою марионетку — куда более опасную, чем девочки или их отец. — Кунай, — буркнул Кодори. — Что? — склонилась над ним Кацура. — Дай сюда кунай. Кацура напряглась, но просьбу всё-таки выполнила. Пальцы Кодори обхватили рукоять — сначала неуверенно, но потом, через секунду борьбы с болью, крепко. — Не двигайся, — сказал он сквозь стиснутые зубы и, распахнув глаза, бросил кунай в сторону. Лезвие просвистело мимо поглощённого кошмаром мужчины, рассекло его утопающий во тьме рукав. На долю секунды мужчина отвлёкся, и Цукиёми сразу прижал его раскрытым зонтом к стене. Мужчина попытался освободиться — Каса в ответ ощерился спицами, надавил сильнее, для устрашения выкатив глаз до такой степени, что казалось, он вот-вот лопнет. — Всё, хватит, наелся уже, — процедил Цукиёми и приложил обе руки к голове одержимого. Кошмар боролся так яростно, что по комнате заплясали порывы влажного ветра, отдающего запахом гниющей листвы. Кацура хотела крепче прижать к себе Кодори, но он приподнялся и сам закрыл её плечом. Цукиёми же продолжал тянуть. Его волосы метались за спиной, края кимоно трепетали, словно боялись за участь хозяина, а глаза пылали столь ярко, что их свет отблесками ложился на стены. И вот наконец кошмар поддался — так резко, что Цукиёми завалился назад, но всё же сумел сохранить равновесие и удержать беснующиеся тени в руках. Освобождённый мужчина рухнул на колени, растерянно осмотрел комнату, по которой, казалось, прошло шествие сотни демонов. — Что… Кто… — залепетал он. — Вы… Кто вы такие? Цукиёми представился не лучшим образом: снова сложил руки лодочкой и, отвернувшись к дверям, поглотил и этот кошмар тоже. Как бы он ни пытался скрыть своё состояние, Кацура видела, что на сей раз чёрные полосы прорезали его кожу почти до самых скул. Но всё же снова быстро пропали. — Это бог луны, — сказала Кацура. — Он пришёл спасти вас от кошмара. Цукиёми стрельнул в её сторону взглядом, но ничего не сказал, только в пару шагов пересёк комнату и осторожно взял Кодори за плечо. — Мастер, — прохрипел тот. — Четверо… В этом доме… Кацура заметила рядом фотографию, слетевшую со стены во время изгнания кошмара. Отец обнимал дочерей, а за ними стоял ещё один человек — пожилой мужчина, чьё лицо прорезали глубокие морщины, повествующие о том, что он всю жизнь верил в добро и ценил искреннее веселье. — В этом доме есть четвёртый жилец, — закончила Кацура мысль Кодори. Лицо Цукиёми стало ещё бледнее, чем прежде, и теперь могло смело служить во мраке дома крошечной луной. — Позаботься о Кодори, — обратился он к Кацуре. Та не успела ответить: Цукиёми развернулся к мужчине, который до сих пор потрясённо хлопал на полу глазами. — Где он? — Ха… — мужчина потёр глаза. Он был на грани истерики, но голос Цукиёми, уверенный и строгий, не давал поддаться панике. — В такое время он обычно выходит смотреть на звёзды, здесь, на утёсе неподалёку… Цукиёми посмотрел за окно. Гроза началась из-за Кодори. Был шанс, что до нападения кошмаров стояла ясная погода, и пожилой господин не стал изменять привычкам. — Оставайтесь здесь, — бросил Цукиёми через плечо. — Мастер! — возразил было Кодори, но Цукиёми уже вылетел за дверь. — А, проклятье… Глаза Кацуры забегали по комнате. С одной стороны, ей следовало остаться, помочь Кодори, успокоить перепуганных жильцов дома, которые никогда не сталкивались ни с кошмарами, ни даже со зловредными ёкаями. С другой, Цукиёми сам едва не увяз в кошмаре. Если бы не телефон, человек с копьём убил бы его — его не остановило бы даже то, что Цукиёми бог. Кодори сжал локоть Кацуры. — Пойдём. Ты видела, что делают с ним эти кошмары, нельзя бросать его одного, что бы он там ни говорил. — Но ты… — Кацура окинула взглядом его израненную руку. Кодори покачал головой. — Не впервой. Просто помоги подняться. На то, чтобы принять решение, Кацуре понадобилось меньше пяти секунд. Она подставила Кодори плечо, и с этой опорой он сумел принять вертикальное положение. Чуть не упал обратно — но удержался и жестом велел мужчине подать кунай. Мужчина, теперь уже совершенно сбитый с толку, подчинился. — Девочки! — запоздало воскликнул он, едва кунай оказался в руке Кодори. — Живы и здоровы, — заверила его Кацура. — Возьмите их и уходите, — приказал Кодори. — Идите к вашей соседке, госпоже Ханако. — Той бабуле через дорогу? — озадачился мужчина. — Не уверен, что это хорошая идея, она ведь прикована к коляске, я не хочу подвергать опасности беззащитного человека… Острое лицо Кодори прорезала усмешка. Кацура подумала, что мимикой он иногда очень походил на Цукиёми. — Поверьте, госпожа Ханако отнюдь не беззащитна. Она предоставит вам временное убежище и свяжется с людьми, которые проверят и защитят этот дом. А теперь идите! Каса вас проводит. Мужчина не рискнул спорить и в сопровождении Касы (крайне недовольного, что его записали в телохранители) убежал. Вскоре Кацура с Кодори услышали крики: он воссоединился с девочками, и они с возгласами «Папа!» бросились к нему на шею, со страхом и облегчением одновременно. Радоваться семейной встрече было некогда. Кодори кивнул на дверь, и они с Кацурой плечом к плечу вылетели в коридор. — Надо было спросить, где этот утёс, — сообразила Кацура. Кодори ухватил её за руку, потянул ко второму выходу из дома. — Там. Кацура не стала спрашивать, откуда он знает. Связь душ — вещь двусторонняя. Цукиёми без труда отыскал Кодори, а значит, и Кодори мог в любой момент отследить Цукиёми. Они оказались на заднем дворе, пересекли его, пробежали по усаженной клёнами аллее. В самом её конце виднелся обрыв, за которым простиралась долина с рисовыми террасами. Теперь, когда Кодори очнулся, гроза начала потихоньку отступать, тучи разошлись, и над городом мерцал бледный, едва заметный полумесяц. В его скудном свете у обрыва замерли двое: Цукиёми, который оттягивал на себя сгусток тьмы, и старик, который стоял у самого края. Терпение Цукиёми было на исходе, он явно устал и пытался компенсировать недостаток сил гневом. А кошмар над ним насмехался: старик сотрясался от демонического хохота, тени, повисшие между ним и Цукиёми, растягивались, как патока, но не желали отпускать носителя. — Ты его не получишь, — едва ли не прорычал Цукиёми. Его руки дрожали, но он не сдавался. — Правда? — кошмар растягивал губы старика в жуткой, нечеловеческой усмешке, искажал его голос, примешивая к нему замогильный, потусторонний вой. — Ну, ладно. Но в таком случае… его не получишь и ты. Глаза Цукиёми расширились: он слишком поздно понял, что происходит. Тьма резко притянулась к его ладоням, но перед тем, как покинуть чужое тело, кошмар вынудил старика сделать шаг за край. Лицо Цукиёми исказилось. Гнев мешался с ужасом, и каждую его чёрточку свело такой болью, будто это он упал с обрыва — и разбился. Он потянулся к старику серебряной нитью. С другой стороны Кацура отправила на помощь золотую. Но они оба действовали слишком медленно, оба стояли слишком далеко. Они не успевали. Вдруг Кодори обернулся вокруг своей оси и исчез, оставив в воздухе ворох наэлектризованных перьев. Кацура поравнялась с Цукиёми, и они оба подбежали к краю. Захлёбываясь криком, старик стремительно летел вниз — но всего в нескольких метрах от земли его подхватили окровавленные руки Кодори. Кацура не успела даже подумать, как Кодори собирается остановить падение: из его спины вырвались фиолетовые тени, которые обратились огромными вороньими крыльями. Кодори поймал ими ветер и мощно рванулся вверх. Через пару секунд он уже стоял на краю, бережно придерживая старика за плечи. — О, Луна, — выдохнул тот — и заплакал. Кацура торопливо подошла к нему, окутала теплом солнечной магии. Старик немного успокоился. К этому моменту как раз подлетел Каса. — Проводишь и его к госпоже Ханако? — попросила Кацура. Каса негодующе затрясся, закатил глаз, но упрямиться не стал и, любезно подставив старику рукоять, увёл его в сторону дома госпожи Ханако. — Отличная работа, Кодори, — сказал Цукиёми. Его голос слегка дрожал. Он смотрел на сгусток теней в своей ладони и, похоже, жалел, что не может растерзать его и пустить прах по ветру. — Это последний кошмар? Кодори бросил взгляд за спину, и его крылья исчезли. — Другой тёмной энергии я в округе не чувствую. — Хорошо, — ответил Цукиёми и, сделав глубокий вдох, поднёс кошмар к губам. От того, что случилось дальше, и Кацура, и Кодори на пару секунд обмерли. Цукиёми пошатнулся. В уголках его губ проступила вязкая чёрная субстанция, похожая на отравленную кошмаром кровь. Одной рукой он зажал рот, второй впился в собственную шею, оставляя на ней глубокие царапины. Казалось, кошмар мстит ему за свою кончину, обращая агонией каждый вдох. Полумесяцы в глазах Цукиёми угасли. Он согнулся, абсолютно беззвучно, словно малейший стон прошёлся бы по горлу ножом — а потом его будто ударили в спину копьём, и он, подкошенный, рухнул в траву. — Цукиёми, — выдохнула Кацура. Она бросилась к нему первой. Кодори оказался рядом в следующую же секунду, сжал запястье Цукиёми, ставшее каким-то призрачным и практически белым. Цукиёми впал в глубокое беспамятство. По всей его коже беспрестанно змеились чёрные полосы. — Нидра Деви, — прохрипел Кодори, от волнения едва справляясь с голосом. — Нам срочно нужна Нидра Деви.