На грани сна

Мир Волдеморта после победы крошился. Всё, к чему он стремился: сила, власть, бессмертие — всё сыпалось и уходило, как песок сквозь пальцы. Причина была одна. Он не знал. Он не знал, осталось ли с ним его бессмертие. Лишённый возможности чувствовать собственные крестражи, он пребывал в неведении — уцелел ли хоть один кусок его души, способный держать его в этом мире? Создать новый уже не было возможности — последний отсечённый кусок души едва не лишил его рассудка, оставив глубокие шрамы на и без того искалеченной душе. А ведь за ними велась охота: куски его души успешно уничтожали во время войны. Последний созданный крестраж — Нагайну — разрубил прямо у него на глазах мальчишка Лонгботтом. Мальчишка! Сопляк! Однако вся правда была известна лишь одному человеку в Магической Британии — грязнокровке Грейнджер. Из всего «Золотого трио» только она одна выжила в той бойне при Хогвартсе, и только она одна могла сказать ему, все ли его крестражи уничтожены. Или не могла... Но он бы вырвал знание у неё силой. Потому уже как год с лишним она числилась самой разыскиваемой преступницей в стране. И взять её велено было живой. Только от живой грязнокровки был бы толк. Бессмертие... Проверить, осталось ли оно, было невозможно. Вернее, способ был, но он мог привести Волдеморта и к тому концу, которого он вовсе не желал. Безопаснее было изловить девчонку и выбить признание у неё лично. Но эта дрянь пряталась так умело, что Пожиратели и следа её найти не смогли — даже в маггловском мире её отпечатки оказались стёрты. Семью её отыскать так и не удалось, чтобы хотя бы с их помощью надавить на маленькую мерзавку. Этой ночью он стоял в доме на холме в Литтл-Хэнглтоне, в пустом наследии своего мерзкого папаши-маггла и тусклым взглядом смотрел в мрак за окном. Пальцы сводило судорогой от нараставшей внутри злобной ярости. Его длинная ладонь легла на пыльный подоконник и, не сдержавшись, он впился ногтями в старое дерево, оставив там четыре глубоких следа. Следом волной на него накатило отчаяние, поглощавшее остаток души, как чёрная пучина, а затем он замер, скованный ужасом, когда луна выхватила очертания старых могил на кладбище у подножия холма. Что, если бессмертие покинуло величайшего Тёмного мага Британии, а смерть уже стоит на пороге его дома?

***

Площадь Гриммо, дом двенадцать… Улица казалась ярко освещённой огнями, хотя на дворе стояла тёмная ночь, но казалось, что ни одна тень не сможет проскользнуть здесь незамеченной. Послышался негромкий щелчок — и свет будто украли: он испарился, погрузив площадь во тьму. Остался только щуплый силуэт, быстро метнувшийся к двери дома номер двенадцать — двери, которую не замечал никто, живущий в этом районе. Люди всегда проходили мимо чёрной двери, выкрашенной облупившейся чёрной краской. Двери, у которой не было ни ручки, ни замка — только молоток в виде извивающейся змеи, старый, чуть подёрнутый зеленоватой окисью. Фигура встала у двери, дёрнула за молоток, что-то тихо прошептав; проём отворился, впуская её внутрь. Как только она скрылась в доме, свет на улице моментально зажёгся, будто его никто и не гасил. А внутри тёмного чрева дома девушка прислонилась спиной к старой деревянной двери и опустилась на пол. Сдёрнув с головы капюшон серой толстовки, она тряхнула буйными каштановыми кудрями и запустила пальцы в волосы. — Может быть, стоит сдаться… — прошептала она сама себе. Рядом с ней послышалась возня и невнятное бурчание — старый, полусумасшедший домовик Кикимер, что впустил её, решил обозначить своё присутствие. — Грязнокровке определённо стоит сдаться, — голос его был сиплым, как несмазанное колесо старой телеги. — Старая хозяйка недовольна, что грязнокровка здесь поселилась. Гермиона Грейнджер взглянула исподлобья на домового эльфа. Оперевшись ладонями о пыльный пол, она поднялась на ноги. — Твоя хозяйка давно уже мертва, — голос её был на удивление спокоен. В ответ Кикимер скривился и посмотрел в коридор — чёрный, неосвещённый, — в конце которого за тяжёлыми портьерами висел старый портрет, изображавший пожилую темноволосую женщину в строгом платье. С такого расстояния не было видно, что там происходит, но, судя по тишине, Гермиона могла предположить, что женщина спала. — Все, кто тут жил, умерли, — Кикимер, кряхтя, пошёл в тёмный коридор. — И молодой хозяин, и сумасшедший хозяин, и новый хозяин Поттер… Все сгинули, все-все… — он обернулся к Гермионе. — И грязнокровка уйдёт. Тот-Кого-Нельзя-Называть найдёт её, сколько бы она ни пряталась. Он всегда находит. — Заткнись… — процедила сквозь зубы Гермиона, отвернувшись. — Никого он не может найти, если бы мог — давно бы нашёл. Однако на самом деле эльф высказал самые страшные её опасения. Она прячется… А вдруг он её найдёт? Она осталась последней из всего трио, которое, будто в насмешку, называли «золотым». О мстительности и упрямстве Волдеморта знал каждый, и если Гарри и Рон погибли не от его руки, то хотя бы Гермиону он точно хотел убрать сам… Иначе какой смысл объявлять награду — да ещё и с приказом доставить живой? — Он сам разберётся со сбежавшей грязнокровкой… — глухо заскрипел домовик, судя по всему, из столовой. Будто в подтверждение его слов дом шевельнулся — за портьерами прошёл шорох, едва слышный, словно кто-то затаил дыхание в темноте. Хотя Гермионе всегда казалось, что дом будто наблюдает за ней, с тех пор как она осталась совсем одна, это ощущение усилилось. Не помогало и присутствие Кикимера, а, сказать по правде, — усугубляло. Шептавшиеся портреты, головы прежних домовиков, прибитые к доскам как трофеи и служившие украшением коридора… Кикимер на эти головы смотрел с благоговением, словно втайне мечтал также висеть там. С осторожностью Гермиона прошла в коридор, затем свернула в столовую. Она подошла к массивному тёмному столу, покрытому пылью, как и всё в этом доме. Достала палочку, чтобы очистить поверхность… По коридору словно пролетел порыв ветра — Гермиона спиной ощутила ворвавшийся в столовую сквозняк. Должно быть, домовик вновь забыл закрыть где-то окно. Или специально оставил его открытым в комнате, где она спала, чтобы у неё снова от холода зуб на зуб не попадал. А затем… — Грязнокровки! Нечестивцы! Этот нечеловеческий визг резал по барабанным перепонкам, как нож по стеклу. — Предатели крови! Во-о-он! Пальцы сами стиснули палочку — сильно, едва ли не до хруста. — Как она мне надоела… — процедила Гермиона, выбегая в тёмный коридор. Картину можно было заглушить простым заклинанием, но она своими речами и криками выпила все соки из девушки, и та, не выдержав, закричала на портрет, скрытый портьерой, в ответ. — Какая теперь разница, кто и какой крови, если у тебя никого не осталось! Она с силой дёрнула на себя ткань — да так, что та едва не разорвалась и щедро осыпала Гермиону пылью. Кашляя и отплёвываясь, она продолжала тащить кусок портьеры на себя, сдирая его с портрета. — Какая разница, если все умерли из-за твоей чистой крови? Её ладонь прижалась к раме с облупившейся позолотой. — Оба твоих сына погибли, оба — из-за твоих чёртовых традиций! — её голос звучал даже громче визга Вальбурги Блэк, округлившей глаза на девицу, посмевшую перечить. — Заткнись… — уже тише добавила Гермиона, взмахнув палочкой. Худое лицо женщины с портрета вытянулось, её рот продолжал открываться, будто у рыбы, попавшей на сушу, — но звуки пропали. Гермиона стояла, тяжело дыша, чувствуя, как пыль липнет к коже и волосам. Она провела рукой по раме, отряхиваясь от грязи и паутины, как вдруг пальцы нащупали что-то холодное — цепочку, застрявшую между рамой и стеной. Словно змея, звено за звеном, она опустилась в ладонь. Дыхание в груди замерло, а сердце словно остановилось… Гермиона потянула находку из щели. Пальцы схватили тяжёлый предмет — такой же прохладный, как и цепь, за которую он держался. Медальон. Золотой. Со змеёй, выложенной мелкими изумрудными камнями. Медальон Слизерина… Гермиона перевернула его в пальцах. Тяжёлый, покрытый едва заметной сетью царапин. Звенья цепочки тоже были слегка стёрты, будто его долго носили. Она попробовала поддеть ногтем крышку, но та не поддалась: либо замок заклинило, либо медальон был намеренно запечатан магией. Металл не нагревался от её рук, а словно источал леденящий, потусторонний холод. — Он всё это время был здесь… — вырвалось у неё в наступившей тишине. Внутри всё сжалось от бессильной злости. — Пока мы искали, пока умирал Гарри, затем — Рон… — она стиснула медальон в ладони так, что звенья врезались в кожу. — Он висел за портретом этой старой карги… Ей хотелось швырнуть его в стену. Или закинуть в огонь. Разрушить немедленно. Из-за этой безделушки погибло столько людей. Найди они его раньше — всё пошло бы иначе. Гарри не погиб бы в Годриковой впадине, а Рон не сгинул бы в адском пламени в Выручай-комнате. Всё было бы по-другому, если бы они отыскали медальон. Если бы ОНА отыскала медальон. Если бы она не обходила чёртов портрет стороной. — Ты знал, что он здесь? — холодно, не оборачиваясь, обратилась она к Кикимеру, замершему за её спиной. — Гарри тебя о нём спрашивал, помнишь? Ты знал? В ответ эльф промолчал. Она чувствовала, как он напрягся, как воздух в коридоре потяжелел от повисшего вопроса. Если он знал, то… Гермиона даже вообразить себе не могла свою реакцию. Было ощущение, как по крови разгоняется адреналин, как жуткая ярость, дремавшая целый год, поднимает уродливую голову. — Ответь… — Кикимер не знал, — проскрипел домовик и, судя по шагам, удалился обратно в столовую. Какую бы неприязнь он ни испытывал к Гарри, он не стал бы подводить его к гибели. Не стал бы делать что-то, от чего мог пострадать хозяин. Хотелось в это верить. Гермиона снова взглянула на медальон, лежавший на её ладони. Ей показалось, словно он шевельнулся под её взглядом. Она моргнула. Должно быть, игра теней в полумраке. Ведь другие крестражи так себя не вели — они были как обычные вещи, за исключением дневника. Сжав его посильнее, она засунула медальон в карман толстовки. Придёт время, и она его уничтожит. Чуть позже.

***

Гермиона поднялась в комнату, которую назначила себе спальней. То была одна из комнат на четвёртом этаже, напротив той, что делили раньше Фред и Джордж. Как и везде в этом доме, в ней обитал стойкий аромат затхлости и плесени. Казалось, что сырость навеки въелась в эти стены. Матерчатые обои уже едва ли не отходили кусками, а деревянная обшивка, доходившая до середины стены, разбухла от времени и влаги. В нескольких местах доски так выпирали, что их едва не вывернуло с гвоздями наружу. Одно здесь было хорошо — прекрасный большой камин, а кровать стояла как раз боком к нему. И в холодные зимние вечера тепло от огня уютно согревало постель, позволяя сразу окунуться в дрему. Перед тем как лечь спать, Гермиона достала из кармана крестраж. Странно, он казался ей теперь чуть тёплым на ощупь. И будто бы откликался на прикосновения её пальцев, чуть подрагивая. — Это… мерещится… — она устало потёрла глаза и вновь посмотрела на медальон. — От усталости тебе кажется всякое, Грейнджер. Ей показалось, что лёгкое дуновение коснулось её щеки, и будто кто-то повторил её фамилию. Тихо. Едва слышно. Опасливо осмотревшись по сторонам, Гермиона надела медальон на шею — на всякий случай. Чтобы он не пропал вновь. От этого странного дома всякого можно было ожидать. И от её соседа-эльфа тоже. Камин, который зажгла Гермиона, убаюкивающе потрескивал — размеренно, будто метроном, — что казалось немного странным. Она прикрыла глаза, пытаясь провалиться в сон… Свет от камина, который было видно через смежённые веки, постепенно мерк, погружая комнату во тьму. На мгновение показалось, что у самого уха она услышала — ощутила — чьё-то тяжёлое дыхание. Её имя снова повторили. Шёпотом. И кто-то коснулся волос, медленно проведя пальцами по спутанным прядям. Гермиона резко открыла глаза. Нет, в комнате было пусто. И рядом никого не было. Только камин потихоньку догорал, едва освещая пространство сбоку от кровати. Для верности девушка осмотрелась — ни души. Она вновь откинулась на подушку и перевернулась на бок, машинально сжав пальцами тёплый медальон. Глаза прикрылись. Ей казалось, что она ощущает в ладони, сжимавшей крестраж, пульсацию — в такт своему дыханию, своему сердцу… Медленно она стала вновь проваливаться во тьму сновидений. Во тьму своих бесконечных кошмаров, мучивших её после войны. Она к ним почти привыкла уже: либо терпеть, либо сойти с ума от недосыпа. Зелье «Сна без сновидений» она достать себе не могла. Комната будто дёрнулась под ней — и провалилась. Словно пространство вокруг внезапно сжалось и вытолкнуло тело в какой-то иной мир. Чуждый. Совсем не походящий ни на сон, ни на привычный кошмар. Сначала казалось, что кроме тьмы тут ничего не существует — только темень, вязкая и топкая, обволакивавшая со всех сторон, словно липкий сироп. Гермиона попыталась стряхнуть с себя это ощущение, но рука двигалась с трудом, будто она и впрямь в чём-то утопала. — Это сон… — сказала она сама себе, и её слова тут же подхватил чей-то шёпот, разнесшийся нескончаемым эхом во мраке. Незнакомый тембр — такой холодный, что от него пробежали мурашки по коже, и в то же время безумно спокойный, будто точно знавший, что говорить. Постепенно перед её глазами стали всплывать нечёткие образы, словно она смотрела фильм странными, рваными кадрами. Ей чудилось, что она стоит посреди разрушенного Большого зала Хогвартса, где мгновение назад разыгрывалась битва, а теперь всё замерло. И вымерло. Не было видно никого — только застывшие в воздухе вспышки заклинаний и страницы, облаком парившие над головой. Гермиона попыталась ухватить одну, и, как только пальцы коснулись пожелтевшего пергамента, перед глазами встало видение: она подходит к высокому стулу в центре зала, трясясь от страха, садится на него, а глаза ей тут же закрывает старая шляпа с дырой в боку. «Выбирай — Когтевран или Слизерин?» — прошептал ей хриплый голос в голове. «Гриффиндор», — упрямо повторила маленькая Гермиона из видения. — Гриффиндор… — ей почудился насмешливый голос, тот самый, что шептал у самого уха. Гермиона огляделась в поисках говорившего, но никого не было видно. Только темнота, вновь подступавшая, поглощавшая всё, как пучина. Зыбкая, неумолимая. Девушка попыталась сделать шаг назад — спастись от этого мрака, заполонившего всё вокруг. Спастись от шепота, повторявшего её последние слова, словно эхо. В самое ухо… Резко открыв глаза, она села на кровати. Пальцы всё ещё сжимали горячий медальон, буквально прижимали его к груди. Дышать было тяжело. Таких снов она ещё не видела никогда. Это было и реально, и будто наваждение, вцепившееся в её сознание и не желавшее отпускать.

***

Утром она сидела в столовой — снова пыльной. Только своё место она очистила магией, остальное трогать не стала. Казалось, что это место зачаровано притягивать к себе грязь: сколько бы она ни убирала, сколько бы ни вычищала — магией, руками — всё равно через сутки всё вновь покрывалось толстым слоем пыли. В пальцах она крутила кружку кислого, дешёвого кофе — маггловского. Рядом с ней сопел Кикимер. Он даже не делал вид, что чем-либо занят — он просто смотрел на Гермиону, не мигая своими огромными прозрачными глазами. — Грязнокровка обещала уничтожить вещь молодого господина Регулуса, — наконец произнёс он. — Грязнокровка обещала — вместе с Гарри Поттером. Он глядел на неё с небывалой настойчивостью. — Я помню, — Гермиона с трудом подавила зевоту. — Я уничтожу. Ей показалось, что после этих слов цепочка на её шее дернулась, чуть сжалась. Ни один другой крестраж так себя не вёл… Хоть она и встречала их всего несколько: чаша, да диадема. Но ни один из них не обладал… волей? Гермиона не знала, как ещё это можно было назвать. Кошмар, который ей снился, точно был наведён медальоном Слизерина. Его определённо стоило уничтожить. Способы она знала, но они были очень непростыми: яд василиска, адское пламя. Наверное, были и другие, но о них ей пока не было известно. И всё же, пока он находился у неё, она могла его изучить. Всё равно спешить уже было некуда — они проиграли. А от того, покончит она с крестражем сейчас или позже, особо ничего не поменяется. Одним глотком допив кофе, она поднялась. И вновь зевнула. Возможно, стоило попробовать поискать хоть какую-то информацию в крохотной библиотеке Блэков, в гостиной. Хотя за год Гермиона перечитала там большинство книг и сомневалась, что сможет отыскать то, что нужно. Даже удивительно, что такой древний род, как Блэки, не имел своей большой библиотеки. Например, Малфой в школе постоянно хвастался, как у них в доме много книг, и намекал, что там можно найти такое… за что в то время могли бы и посадить. Цепочка медальона словно бы плотнее обхватила её шею, а сам он, казалось, лип к коже. Во всяком случае, когда Гермиона направилась в гостиную, то не чувствовала привычного покачивания, как от подвески на шее. Он словно бы забрался глубже в вырез футболки и старался не привлекать к себе внимание.

***

Как Гермиона и предполагала — ничего в книгах Блэков не нашлось. Про тёмную магию трактаты были, но не в том количестве, в каком стоило бы ожидать, и совсем не те, на которые Гермиона рассчитывала. Да и, скорее всего, Сириус большую часть выкинул, когда пытался избавиться от вещей, напоминавших ему о семье… Она вернулась вечером в свою спальню, прихватив томик «Непримечательной магии» — об отводящих чарах. Чтобы обновить знания и, возможно, почерпнуть что-то новое о скрытности. Присев на кровать, она задумалась. Кикимер как-то говорил, что кое-что припрятал на чердаке от Сириуса. Гермиона решила, что следующим днём стоит подняться туда и осмотреть всё как следует. И крестраж, словно прочтя её мысли, вдруг потяжелел на шее. Машинально она поднесла ладонь к груди и погладила пальцами тёплый металл. Он словно бы потянулся к ней в ответ на её движение… Вздрогнув, словно от удара, Гермиона резко сняла артефакт с шеи. Она положила его на раскрытую ладонь и внимательно осмотрела — в который раз. — Да что с тобой не так? — пробормотала она, поворачивая медальон изображением змеи к свету. Подёргивающийся свет от каминного пламени делал золотистую поверхность на вид живой. Она казалась перетекающей субстанцией, хотя под пальцами оставался всё тот же тёплый металл. Ухватив его двумя пальцами за цепочку, она поднесла ещё ближе — теперь он, подобно маятнику, раскачивался у неё перед глазами. Гермиона вслушалась — не раздастся ли шёпот, как вчера ночью. Но было абсолютно тихо. Только поленья трещали в камине. — Сегодня перед сном я, пожалуй, тебя сниму… — с сомнением проговорила она и надела медальон обратно на шею. Он вновь тяжёлым камнем опустился на грудь и моментально прилип к коже. Ощущался так, будто она его никогда и не снимала. Она устроилась на кровати, положила подушку повыше. Книга была раскрыта в самом начале, но бессонная ночь давала о себе знать — глаза слипались, и строчки плыли перед взором. Камин потрескивал, тени шевелились по стенам — и она не заметила, как книга выскользнула из пальцев. Вновь её объяла тьма, мягко погрузила в своё чрево и заставила нырнуть в самую глубь. Тело непроизвольно дёрнулось во сне, однако выбраться из него ей не позволили. Напротив, она опускалась всё ниже, убаюкиваемая тихим шёпотом, пробравшимся в голову. Гермиона вновь видела перед собой обрывки страниц-воспоминаний. Теперь это были пожелтевшие листы, будто постаревшие от времени. Перед её глазами всплыло видение: черноволосый мальчишка, худой, щуплый. Он так же, как когда-то и она, сидел на высоком стуле. Бледные пальцы вцепились в мантию на коленях, закушенная нижняя губа... «Когтевран или Слизерин? Ты умён, мог бы достичь многого в Ког...» «Слизерин...» — прошептал мальчишка и стянул с себя огромную шляпу. Сцена растворилась, как туман, не оставив после себя даже лёгкой дымки. Она уже поняла, кого увидела в своём странном сне. Только не знала — почему. Но догадывалась, что это проделки медальона, будто он хотел показать ей их схожесть с Томом Реддлом. — Это ничего не значит, — покачала головой Гермиона. «Значит... Значит...» — эхом прозвучал тихий мужской шёпот. Он повторял её последнее слово, будто ветер, разносящий сухие листья по земле. Нечеловечески шелестящий, успокаивающий голос. А затем — ещё одно видение. Оно всплыло, будто со дна тёмного колодца... Одинокая рука, взметнувшаяся в воздух. Единственный в классе, знавший ответ на урок. И сидел он на том же месте, где часто сидела Гермиона. Та же напряжённая поза, спина вытянута в струну, подбородок гордо задран вверх. — Мы не похожи... — прошептала она, глядя на темноволосого подростка. «Похожи...» — тихо раздалось над самым ухом. Казалось, что она даже почувствовала тёплое дыхание на шее. Спина покрылась холодным потом. И следующая картина — библиотека. Время в ней будто застыло, совсем как в Большом зале в первом сне: несколько всполохов заклинаний, взметнувшиеся вверх изодранные листы, обгоревшие по краям. Но что-то было иначе, не так, как в первом сне. Гермиона здесь была не одна. Возле огороженной запретной секции стояла высокая, худая фигура в чёрной, как ночь, мантии. Острые плечи, бледная кожа, голова без... Гермиона нервно сглотнула. — Только не поворачивайся... — отчаянно зашептала она, отступив назад. — Не поворачивайся ко мне... Её голос был услышан, присутствие замечено. Фигура медленно обернулась. Алые глаза полыхнули живым огнём в этом оцепеневшем мире. Тонкие губы искривились. Волдеморт. Ей снился Волдеморт. Гермиона зажмурилась и сделала ещё один шаг от него. Руки сжались в кулаки, ногти впились в мягкую плоть ладоней — но проснуться это не помогло. — Почему он в моём сне? — В твоём? — голос его был резким, холодным. Точно таким, каким она запомнила его во время битвы, когда он предлагал сдаться. Медленно она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Для видения он выглядел на удивление настоящим. И недоумение, отразившееся на безносом лице, казалось невероятно убедительным. Его длинные пальцы скользнули по складкам мантии отточенным движением, он будто попытался что-то выхватить, а затем посмотрел вниз на свои руки. Он хотел достать палочку, чтобы атаковать её! Даже во сне первое, что сделал Волдеморт, — попытался убить Гермиону. — Как странно, — голова его склонилась набок, а взгляд скользнул по ней — изучающий, пытливый. Он двинулся к ней, а она застыла, как изваяние, не в силах пошевелиться. Просто смотрела, как Волдеморт приближается к ней, как его чёрная мантия колышется при каждом шаге — единственное, что двигалось в этом неподвижном мире сна. — Ты слишком реальна для сна, — тихо произнёс он. Его рука метнулась к Гермионе; пальцы коснулись её плеча, а потом медленно прошли по ключицам — к шее. Словно ощупывая её. Ей казалось, что прикосновение будет ледяным, но кожей она ощутила на удивление мягкие и тёплые пальцы. Они замерли у её шеи на долю секунды. Волдеморт стоял так близко, что мог ощущать её страх кожей. Однако в алых глазах его зажглось любопытство. Когда он сделал ещё один шаг, чтобы подойти ближе, — призрачная картинка библиотеки дернулась, словно рябь на воде. Реальным оставался только он. И она, смотревшая на него расширившимися от ужаса глазами. А затем то, что было вокруг, словно рухнуло, погрузив их обоих во тьму…

***

На другом конце Лондона Волдеморт резко открыл глаза. Он задремал в кресле в гостиной, вытянув длинные ноги к камину. Книга, за чтением которой его сморило, покоилась на коленях. Двумя пальцами он ухватил её за корешок и переложил на маленький кофейный столик сбоку от себя. Чуть потянувшись, он повёл плечами, разминая затёкшие от неудобной позы мышцы, и вновь откинулся на широкую мягкую спинку. Взгляд его сосредоточился в одной точке, словно он старался не дать себе что-то забыть. — Грейнджер... — едва слышно произнёс он одними губами. Срочно нужно было выяснить, где прячется девчонка. И выяснить, каким образом эта мерзавка смогла пролезть в его голову. Теперь вопросов к грязнокровке прибавилось, а вот информации, как не было, так и не появилось. — Яксли! — гаркнул он на весь дом так, что стены дрогнули. — Зайди ко мне!