На грани сна

Гермиона лежала на боку, боясь шевельнуться, боясь подать вид, что она очнулась. Веки она плотно сомкнула, но всё равно, даже с закрытыми глазами, осознавала, что она не в подвале, не в новой темнице, а… она боялась себе даже представить, где. Жёсткая перекрахмаленная простыня, на которой даже заломы держались с трудом, неприятно похрустывала под боком, а в нос бил аромат полыни и зелий. Едва-едва приоткрыв один глаз, она быстро оценила место, где оказалась. Мгновения ей хватило: большая комната, полумрак, единственный источник света — камин. Не Мунго, не Гриммо, но и не дом кого-то из Ордена. Она почувствовала, как ужас накатил на неё волной. Воспоминание вспышкой озарило сознание: подвал, тошнотворный запах горелой плоти, Яксли на подпалённом полу и он — Волдеморт, возникший перед ней. Смотревший оценивающе и будто не веривший, что увидел её вживую. Последнее, что осталось в её голове: чёрная мантия накрыла её, как полог; он подхватил её на руки, сжал крепко, чтобы она не вырвалась, но у неё и не было бы на это сил. И темнота, в которую её утянула отмена действия зелья и что-то ещё. Крестраж. Гермиона ощутила, как он вздрогнул на груди и успокоился, прилипнув к коже. Тело требовало сменить позу, но она не смела. Даже дышать старалась через раз — чтобы грудь не поднималась слишком заметно. Снова приоткрыв глаза, она заметила рядом с камином кресло, прямо напротив окна, и в кресле кто-то сидел. Она вновь зажмурилась. Нет. Это не мог быть он. Он бы не стал тут сидеть. Или стал бы? Но это была его худая фигура, словно вытесанная из камня, неподвижная. Его безносый профиль… Попытавшись немного вытянуть и расслабить затёкшую ногу, она чуть было не застонала. Тело словно не принадлежало ей, оно ослабло, оно не слушалось. Одеяло немного сползло вниз, обнажив плечо, холодный воздух скользнул по шее, по груди… и только сейчас Гермиона осознала, что её уложили в кровать без одежды. Чистую, вымытую, но абсолютно обнажённую. Глаза её распахнулись вновь, она панически оглядела спальню в поисках своего гардероба, но увидела только чёрную мантию, аккуратно сложенную на стуле рядом. Его мантию. И когда она попыталась принять прежнюю позу, она встретилась с его алыми глазами. Уткнув лицо в подушки, она попыталась сделать вид, что всё ещё спит. Но он всё видел. Она почувствовала кожей вибрацию взметнувшейся магии, когда он поднялся из кресла. Очень медленно. Его сила двигалась вперёд него, касаясь кожи, покалывая. И медальон отзывался. Гермиона плотнее зажмурилась, когда он подошёл к постели. Когда матрас прогнулся под его весом, она вздрогнула, и по спине пробежали мурашки. Он рядом. А она всё ещё жива. — Я знаю, что ты давно проснулась, Гермиона, — тихо произнёс он. — Повернись ко мне. Ей совсем не хотелось этого делать, она лежала, пытаясь совладать с собой. Всё же, набравшись смелости, она обернулась. Волдеморт прислонил подушки со своей стороны кровати к изголовью, а затем, облокотившись на них спиной, вытянул ноги вперёд. Взгляд его казался совершенно спокойным, даже безразличным. Он смотрел на неё, не мигая, а она — на него, чуть дыша. Ей казалось, что если она будет меньше двигаться, то у неё будет шанс, что он перестанет обращать на неё внимание. Конечно же эти мысли были глупы. На её шее всё ещё висел его медальон, почему-то Волдеморт его так и не снял, не вернул себе. — Почему я жива? — Гермиона смотрела на него, натянув одеяло до подбородка, чтобы ни сантиметра кожи не было видно. — Ты же искал меня, чтобы убить. Устало вздохнув, Волдеморт едва заметно усмехнулся, глаза его сверкнули алым в полумраке. — С чего ты взяла? Он протянул руку, потянул за одеяло, обнажая худые плечи, ключицы. Гермиона заметила, как взгляд его помутнел, будто он с трудом удерживал себя от чего-то. — Я хотел задать вопрос, — его голос чуть сел. Ладонь двинулась вдоль шеи, спустилась ниже, пальцы пробежали по цепочке, на которой висел медальон. Гермиона затаила дыхание, глядя в его лицо, а он подхватил крестраж и потянул на себя, заставляя и её оторваться от кровати. Подушечка большого пальца очертила гладкую поверхность медальона, обвела изумрудную змею. — Какой? — одними губами прошептала Гермиона. Цепочка натянулась ещё сильнее, вынуждая податься вперёд, ближе к нему. Ей хотелось зажмуриться, но она не могла оторвать взгляда от его лица, оказавшегося так близко. — Теперь это не важно. — Он резко разжал пальцы, выпустив медальон, и Гермиона опустилась обратно на подушки. Сердце при этом бешено забилось, а в такт ему и крестраж запульсировал. Внезапная догадка обожгла её. — Ты их не чувствуешь... — произнесла она, мгновенно жалея о своих словах. — Ты не чувствуешь свои крестражи. Тебе нужно было узнать: остался ли хоть один. — Умна, — цокнул он языком. — Только это всё равно не объясняет, почему я здесь. — Гермиона попробовала привстать на кровати, но сил почти не было, и она вновь откинулась на подушки. Волдеморт вдруг придвинулся ближе и склонился над ней; во взгляде вспыхнул алчный огонь. Такая же жажда, как в последнем их сне. Такая же отчаянная бездна. Невольно облизнув пересохшие губы, она продолжала упрямо смотреть в его глаза. — Все, кому я доверял заботу о крестражах, — их уничтожили, а вот ты… — его ладонь скользнула по плечу, двинулась ниже, к груди, где пульсировал медальон. — Ты, мой маленький враг, — сберегла… Гермиона невольно сглотнула, когда его губы оказались так близко к её лицу, когда пальцы тем временем под одеялом проложили дорожку из мурашек по коже, очертив ореолу вокруг отвердевшего соска. То же самое ощущение затягивающего узла внизу живота, что и во снах — только теперь наяву. Неосознанно её рука приподнялась, чтобы коснуться его предплечья, а Волдеморт с шумом втянул воздух, вдыхая её аромат. — Ты даже Яксли ничего не выдала, — тихо прошептал он. — А ведь могла... Дыхание потяжелело. — Он не понял бы всей важности… — слабо простонала она. — А ты поняла: и важность, и ценность, и цену, которую я заплатил за него. Губами он коснулся шеи; зубы захватили цепочку, отрывая медальон от кожи, и тут же отпустили, язык скользнул по ключицам. Ниже — к яремной впадине, где покоился медальон; сдвинув его, он припал губами к тёплой мягкой коже. — Как быстро он понял, что ты для меня? — горячее дыхание обожгло кожу. Его рука неторопливо шла ниже, очертила грудь, провела по животу, дрогнувшему под будоражащим прикосновением. Ртом он накрыл вершину груди, захватил в плен налившийся от возбуждения сосок. У Гермионы вырвался сдавленный всхлип. — Почти сразу... — И ты столько тянула, — голос, полный притворного укора. Одеяло меж тем он откинул, отстранился, чтобы рассмотреть её жадным взором. Воздух холодил влажную кожу, а взгляд Волдеморта… У него не было во сне такого взгляда ни разу. В нём читалось всё: голод, желание и тоска. Гермиона почувствовала, как её щёки заливает румянец, рука метнулась к груди, чтобы прикрыться, но Волдеморт быстро перехватил её и за запястья прижал к постели. Он навис над ней, тяжело дыша; она видела, как округлились его зрачки, словно у хищника, поймавшего долгожданную жертву. — Больше не будешь бегать, — осипшим голосом произнёс он. Гермиона попыталась дёрнуться, но хватка была железной. Он точно не собирался отпускать. — Буд… Волдеморт закрыл ей рот поцелуем, и все слова потонули в его горячем дыхании; их поборол язык, ворвавшийся внутрь, требовавший от неё отдачи. И она ответила — губы раскрылись, язык переплёлся с его в бурном танго, тело невольно подалось к нему, соски потерлись о прохладную ткань рубашки. Гермиона никогда не призналась бы, но… как же она скучала. Его присутствие, его тепло наконец заполнило ту пустоту, что оставляли после себя навязанные сны. Волдеморт отпустил её запястья плавно, и в ответ её ладони скользнули к плечам. Гермиона обняла его сразу — руки обвили шею, пальцы легли на гладкую голову, она прижалась ближе, кожа к коже через ткань, чувствуя биение его пульса. Тело его было твёрдым, напряжённым от сдерживаемого желания, но движения оставались осторожными — словно он не хотел напугать, но хотел удержать. Оторвавшись от неё, он спустился губами к подбородку, а затем торопливо припал к её груди, мягко захватил вершину; языком неторопливо обвёл ореолу, сосок набух под его прикосновением, отозвавшимся вспышкой внизу. Дыхание Волдеморта обжигало кожу, капля пота стекла с его виска на кожу и растворилась. Рука его спустилась ниже, по животу, и Гермиона вздрогнула от предвкушения. Ладонь проскользнула между бёдер, раздвинула их мягко, но уверенно, и ноги сами согнулись в коленях, открывая ему доступ. Пальцы коснулись складок внутри — влажных, горячих от желания, — погладили медленно; большой палец слегка надавил на клитор и начал описывать круги, нажимая с той мерой, что заставляла тело трепетать. Из груди у неё вырвался стон — тихий, прерывистый. Глаза распахнулись шире, когда в неё проникли два пальца и заскользили, растягивая стенки. Волдеморт чуть отстранился от неё — губы отпустили сосок, оставив его влажным, набухшим, обжигаемым воздухом. Мгновение он жадно наблюдал за тем, как дрожали её полуприкрытые веки, как щёки залил алый румянец. Затем он перешёл к другой груди, нежно захватил ртом и чуть прикусил зубами, вызвав новую вспышку внизу. Гермиона попыталась свести ноги вместе, но он тут же свободной ладонью перехватил её талию, сжал, удерживая на месте. Она выгнулась дугой, спина оторвалась от матраса полностью, а руки крепче обвили его шею; Гермиона гладила его голову, прижимая ближе к себе. Движение пальцев ускорилось, они почти полностью покидали лоно и заново возвращались; Волдеморт согнул их в фалангах, задевая чувствительные точки, и… из её груди вновь вырвался тихий стон: — Пожалуйста… Большой палец прошёлся по чувствительной горошине клитора — настойчиво. Её тело было тетивой, натянутой до предела. Каждый нерв пел, каждый мускул вибрировал в унисон с настойчивым ритмом его пальцев. Волна подступала, неумолимая, готовая снести все барьеры. И вот, когда до кульминации оставался один вздох, один миг… Всё остановилось. Пальцы, сладко растягивавшие её изнутри, медленно, почти нехотя, покинули её. Воздух ударил в опустевшую, влажную плоть, и она непроизвольно дёрнулась; сдавленный стон протеста застрял в горле. Она открыла глаза, ничего не видя от слепой, животной ярости на это лишение. И увидела его лицо… Оно было искажено не маской холодного превосходства, а настоящей, неприкрытой агонией. На его лбу выступил пот, скулы были обтянуты кожей до белизны, а в алых глазах бушевала такая же буря желания, что и в ней. Он едва дышал, и всё его тело, застывшее над ней, было одним сплошным напряжённым мускулом. — Довольно, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой страсти. Это был не приказ, это была констатация предела его собственной выдержки. — Я больше не могу ждать. Его руки легли на её бёдра — властно, но не грубо. Он не входил в неё, он лишь обозначил своё намерение, остроту своей готовности, прижавшись к самому её входу. Он замер, являя собой картину абсолютной, сконцентрированной воли. Каждая мышца его тела была напряжёна, будто сама магия застыла в нём, готовая излиться потоками, но удерживаемая железной волей. Он не произнёс ни слова. Лишь замер; его взгляд, тяжёлый и бездонный, впился в неё, требуя ответа безмолвно. Затем его рука медленно поднялась к её лицу, ладонь раскрылась в ожидающем жесте между ними — не для удара, а для прикосновения. Он ждал, чтобы она сама прижалась к его руке, завершив этот контакт. В этом молчании заключалось всё. Это было не просто согласие. Это было признание. Признание его права, его власти, их новой, ужасающей действительности. Её разум, затуманенный болью и желанием, пронзила ледяная ясность. Она видела его — могущественного волшебника, чья титаническая воля была единственной преградой между ними и стремительной, всепоглощающей разрядкой. В этой сдержанности была его истинная сила — и её новая реальность. Гермиона сделала глубокий вдох и наклонила голову, прижав горящую щёку к его прохладной ладони. Этого оказалось достаточно. Его сдержанность лопнула. Он двинулся вперёд, и его движение было не стремительным натиском, а неумолимым, выверенным смещением. Остриё его желания коснулось входа, и он остановился, дав ей прочувствовать саму возможность соединения. Воздух застыл в её лёгких. — Дыши, — его приказ прозвучал приглушённо, хрипло. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к месту, где их тела почти сливались. Волдеморт вошёл в неё с первой, медленной подачей. Не толчком, а бесконечно растянутым мгновением проникновения. Наполняя. Раздвигая. Гермиона вскрикнула — не от боли, а от шока, от непривычной полноты, от осознания, что это явь, а не сон. Её пальцы впились в его плечи. Он замер, дав её телу привыкнуть, позволив внутренним мышцам, сжатым в тугой узел, понемногу расслабиться и принять его. Его собственное тело было напряжено как струна, и она чувствовала, как оно вибрирует от сдерживаемой мощи. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её шею. — Готова? — прошептал он, и это был не вопрос, а требование отчёта. Подтверждения, что она решилась, что она с ним. Гермиона не смогла выговорить ни слова, лишь кивнула и прижалась лбом к его ключице. И этого снова хватило. Он начал двигаться. Сначала это были медленные, почти опасливые толчки, будто Волдеморт заново открывал для себя её тело и давал ей адаптироваться к каждому новому дюйму глубины. Движения были выверенными, контролируемыми, но под этой контролируемостью она чувствовала сдерживаемый шторм. Затем его хватка на её бёдрах изменилась. Пальцы впились в кожу не для удержания, а для управления ритмом — твёрдо и неоспоримо. Его темп участился, оставаясь ровным, как метроном, но с каждой фрикцией прибавлялась мощь, скрытая до поры сила, которая заставляла её вздрагивать и глубже уходить в подушки. Волдеморт не сводил с неё глаз, наблюдая, как её лицо искажается от нарастающего наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном стоне. Его собственное дыхание срывалось, но тело, будто отлитое из алебастра, продолжало своё размеренное, неумолимое наступление. Он вёл их обоих к краю, не позволяя ни на миг забыть, кто задаёт этот мучительный, сладостный ритм. Он уже не мог сдерживать себя. Размеренные толчки переросли в яростные рывки. Скользя в ней всё быстрее, он терял остатки контроля, подчиняясь животному порыву, который диктовало его тело. Гермиона не могла сдержать крика — он вырвался из её груди, когда её внезапно накрыла огненная волна, прошедшая разрядом от низа живота и до самого сердца. Спазмы сотрясали изнутри, и она чувствовала, как Волдеморт замер на мгновение, ощущая её пульсацию. Но это была не кульминация, а лишь начало. Его движения стали ещё более требовательными, неистовыми, почти отчаянными. Он погружался в неё до конца, словно пытался стереть все границы между ними. Его дыхание стало тяжёлым и хриплым, а пальцы всё крепче впивались в её бёдра. Волдеморт уже не был тем холодным владыкой, каким всегда казался. Сейчас в нём была только жажда — слепая, всепоглощающая, заставлявшая его входить быстрее, глубже, сильнее. И она, всё ещё трепеща от отзвуков собственного наслаждения, чувствовала, как нарастает новая волна, на этот раз — его. Его движения стали окончательно дикими, лишёнными всякого намёка на сдержанность. Он погружался в неё с таким отчаянием, словно пытался найти в её глубинах спасение от собственного пламени. Её имя сорвалось с его губ — не громовая команда, а сдавленный, хриплый стон, больше похожий на признание. Он замер в ней на пике, его тело на мгновение окаменело в абсолютном, безмолвном напряжении. Затем последовало несколько коротких, судорожных толчков, вырывавших у неё прерывистые вздохи. С тихим, низким рыком, идущим из самой глубины его существа, он излился в неё. Всё его тело содрогнулось, а он прижимал её к себе с почти болезненной силой, будто искал в этом последнюю точку опоры. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, срывающимся дыханием. Он не двигался, всё ещё находясь внутри неё, его вес почти полностью лёг на неё, и в этой внезапной тяжести было что-то большее, чем просто физическое истощение — тотальная капитуляция. Он всё ещё тяжело дышал, его тело постепенно приходило в себя после спазмов наслаждения. Затем, почти невесомо, его ладонь скользнула по её бедру — не требующе, а почти что благодарно, закрепляя ощущение близости. Он опустил голову, и его губы коснулись её виска — коротко, невесомо. Затем поцелуй переместился на скулу, на ещё влажную от слёз и пота кожу. В этом жесте не было страсти, только странная, непривычная нежность и глубокая, бездонная удовлетворённость. Его губы прикоснулись к её уху, и он выдохнул слова, которые прозвучали не как триумф, а как констатация неоспоримого, наконец-то свершившегося факта: — Теперь моя... В этих двух словах не было угрозы. Было окончательное принятие новой реальности ими обоими. Тяжело выдохнув, как будто вспоминая, как дышать, он медленно отстранился. Вес его тела исчез, но кожа всё ещё помнила давление — тёплое, тяжёлое. Он перекатился на спину, подложил руку под голову и потянул Гермиону к себе. Послушно скользнув ближе, она устроила макушку на его груди. Под щекой ощущался ритм сердца: неровный, упрямо-живой. Медальон между ними остался холодным, будто чужеродным телом. Он чуть дрожал, словно в нём ещё эхом отзывалась прошедшая буря. Волдеморт не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён в потолок, лицо снова стало замкнутым, почти отрешённым. Всё, что в нём пылало минуту назад, теперь сжалось внутрь — в то ледяное спокойствие, из которого он вынырнул полчаса назад. Она лежала тихо, чувствуя, как его дыхание выравнивается. Медальон на груди будто пульсировал в ответ его сердцу — слабее, холоднее. Волдеморт получил то, что искал. А её сердце больше не сжималось от страха рядом с ним.

***

Он проснулся раньше, чем привык. Не из-за света — в комнате всё ещё царил полумрак. Не из-за звука — стояла та самая абсолютная тишина, к которой он привык за годы. Проснулся из-за веса. Не своего — чужого. Гермиона лежала вполоборота к нему, головой на его груди, словно всегда так делала, словно её место было именно здесь. Вторая половина кровати, та, что всегда оставалась холодной и нетронутой, теперь была согрета теплом её тела. И это казалось почти нелепым. Почти неправильным. Почти… верным. Волдеморт медленно втянул воздух, будто проверяя, действительно ли это происходит. Кровать всегда делилась на две части: его — и пустую. Он вновь перевёл взгляд на неё. Гермиона спала, дышала ровно, не вздрагивала, не пыталась отползти, не сжималась в страхе. Он мог бы оттолкнуть её. Мог бы встать, как делал когда-то раньше, сохранить ту чёткую дистанцию между собой и остальными. Но не сделал этого. Ни в первую секунду, ни в десятую. Отняв голову от подушки, он вновь скользнул по своей ведьме взглядом. Медальон всё ещё висел на её шее, он уже остыл, стал тяжёлым и абсолютно неподвижным. Он лежал на его груди, но уберегла его она… В этом было что-то неправильно фатальное. Он протянул руку и медленно коснулся её плеча — не чтобы разбудить, а чтобы убедиться в факте. Тёплая. Расслабленная. Живая. Пальцы скользнули выше, в волосы. Тонкие, мягкие, непривычно тёмные в тени. Даже во сне Гермиона чуть потянулась к нему навстречу, будто доверие было рефлексом, а не выбором. Это движение странным образом отдалось внутри него. Волдеморт наклонился ближе и легко, коротко — почти осторожно — коснулся губами её плеча. Как ставят метку. Как подтверждают владение. Как принимают новое правило, которое ещё предстоит озвучить. Но он не отстранился сразу. Он позволил себе ещё миг. Один-единственный. Он сделал глубокий вдох, впуская в лёгкие её аромат. Сейчас она пахла не сыростью подвала, не вонью Яксли и не гарью; на ней остался его запах — Волдеморта: его покоев, его пота, его семени… Посмотрев на неё ещё мгновенье, он поднялся с подушек, собирая себя обратно — в привычную холодную чёткость. Но теперь он знал: кровать больше не делилась на две половины, потому что Гермиона стала переменной, которую он уже не мог исключить. Он поднялся бесшумно, стараясь не разбудить её — не из заботы, а из потребности вернуть себе пространство для мыслей. На секунду помедлил у кровати, задержав на ней взгляд, затем отошёл и опустился в кресло у камина — туда, где обычно проводил бессонные ночи. Где последние недели изнывал от яростной тоски, в которой не признавался даже самому себе. Отсюда всё выглядело иначе. Гермиона спала в его постели, тихо, ровно, как будто ночь была не штурмом, а чем-то закономерным. И эта мысль кольнула резче, чем он ожидал. Закономерность. Не случайность. Не ошибка. Не срыв. Она — стала частью уравнения. Волдеморт чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы. В камине потрескивали угли. Он чувствовал остатки её тепла в груди. Запах её кожи всё ещё стоял на нём. Её дыхание, даже отсюда, слышалось ровным, как у человека, которому неоткуда ждать удара. Это раздражало. Привязанность всегда раздражала. Особенно — своя собственная. Ему не хотелось даже думать об этом слове, но оно уже всплыло. Он видел его в том, как не оттолкнул её сразу. В том, как коснулся её плеча. В том, как задержался рядом дольше, чем позволяла дисциплина. Закрыв глаза, Волдеморт быстро втянул воздух и выдохнул медленно, словно пытался выжечь из себя слабость. Но слабость ли это? Она — его выживание. Он чувствовал это отчётливо, почти физически: медальон на её шее — последняя нить жизни; её знания — его защита от собственной слепоты; её присутствие — якорь, который не даёт провалиться в безумие, накапливавшееся годами. Она — инструмент, угроза и его стабилизатор. Всё это — в одном теле, спящем в его кровати. Он открыл глаза. Волдеморт не мог позволить себе роскошь забыть ни одну переменную. Он не знал, когда именно это началось. Возможно — тогда, когда она не погибла и смогла сбежать из хогвартской мясорубки. Возможно — когда впервые вошла в его сны. Возможно — когда он пришёл за ней в подвал. Неважно. Факт оставался фактом: она перестала быть внешним фактором. Гермиона Грейнджер стала частью его системы. Волдеморт медленно откинулся в кресле, скрестил пальцы и продолжил смотреть на неё — спокойно, внимательно, как на новую силу, которую он теперь обязан учитывать. И все эти чёткие механические рассуждения разбивались об эту ночь. Вся страсть взбурлила до того, как он принялся искать ей оправдание. Гермиона пошевелилась ещё до того, как открыла глаза — не вздрогнула, не подскочила, как раньше, а просто медленно потянулась, будто тело вспомнило себя раньше разума. Волдеморт уловил это сразу: лёгкий выдох, движение плеча под одеялом, едва заметный поворот головы. Она проснулась. А потом распахнула глаза. Секунда — дезориентация. Две — воспоминания. Третья — принятие. Сев осторожно, Гермиона придерживалась за край матраса. Одеяло сползло, обнажив плечи, грудь, и по коже пошли мурашки от прохладного воздуха. Она на мгновение замерла — не из страха, а чтобы собраться; затем медленно огляделась. Одежды нигде не было. Только его мантия на стуле рядом. Она встала. Ноги дрожали — последствия подвала и ночи, — но она не пыталась скрыть этого. Не спеша подойдя к креслу, взяла мантию, почувствовала её вес, запах. Несколько секунд Гермиона просто держала её в руках, как будто убеждалась, что может позволить себе надеть это. Затем набросила — не торопясь, словно это был обряд. Чёрная ткань легко скользнула по плечам и обрушилась тяжёлыми фалдами на пол. Её хрупкая фигура утопала в огромной мантии, выглядевшей слишком большой, слишком его — и это Волдеморта удовлетворило. Он молча наблюдал за каждым её движением. Не моргнул, не отвёл взгляд, не сделал ни одного комментария. Только следил — оценивающе, с той самой новой внимательностью, которую она ещё не успела распознать. Гермиона подошла ближе — не торопясь, как будто проверяя, допускает ли пространство возле него её присутствие. Волдеморт не шевельнулся. Только перевёл взгляд чуть выше, фиксируя каждое её движение с привычной наблюдательностью. Она на миг задержалась перед креслом, будто решаясь. А он затаил дыхание, выжидая, что она сделает дальше. Завернуться в его мантию уже было важным жестом, и он не останавливал её, продолжал хищно следить — как удав за мышью. Медленно Гермиона опустилась на его колени, аккуратно, будто боялась нарушить хрупкое равновесие между ними. Мантия легла вокруг неё тяжёлой складкой, чуть приоткрывая бледную кожу. Она устроилась боком, не прячась, но и не демонстрируя смелость — просто принимая тот единственный вариант, который казался естественным после их ночи. Волдеморт положил руку ей на талию — короткое прикосновение, констатирующее факт: она сидит на нём, и он не возражает. Вторая рука поднялась выше, к её плечу, затем — в волосы. Кончики его пальцев медленно прошли по прядям исследующими, почти ленивыми движениями, как если бы он вспоминал, что это значит — касаться кого-то руками. Волосы скользили между пальцами мягко и послушно. Гермиона не говорила — и он тоже не спешил. Он просто придвинул её за талию ближе к себе, к своей груди, на которую она молча склонила голову. Будто так и должно быть, словно это уже стало их личным утренним ритуалом. Его пальцы продолжали лениво перебирать её волосы, иногда задерживаясь на прядях чуть дольше, чем требовалось для простого жеста. Его дыхание было спокойным, ровным, таким же, как взгляд, который он иногда опускал на неё — задумчивый, оценивающий, но уже без тени вчерашней ярости. Именно в этой безмятежности прозвучали первые его слова. — Кикимер, — произнёс он негромко, но с той безразличной повелительностью, от которой захватывало дух. Волдеморт даже не повернул головы, его внимание оставалось прикованным к Гермионе. Раздался тихий хлопок, принесший за собой старого эльфа. Он переводил взгляд с Волдеморта на Гермиону, и каждая мышца на его лице дёргалась — не от ужаса, а от негодования. — Подай завтрак своей леди, — в словах Волдеморта не было ни злости, ни признательности, только сухая констатация свершившегося факта — новый порядок для всех. Гермиона замерла на долю секунды, на мгновение отвела взгляд. Не испугалась — просто… оценивала ситуацию. Эльф служил только дому Блэков, не ей, никогда. Но теперь — он стоял здесь, в покоях Волдеморта, и смотрел на неё так, будто кто-то перевернул его вселенную, тот неторопливый уклад, к которому он привык. И он ненавидел их за это. Волдеморт не обратил на реакцию эльфа ни малейшего внимания. Пальцы всё так же спокойно перебирали волосы Гермионы. — Живо, — коротко бросил он. Кикимер скрипнул зубами — не скрывая гнева. Но затем склонил голову — резко, без уважения. И исчез. — Ты так долго скрывалась в доме Блэков, — он лениво провёл ладонью по её талии, — что дом Блэков искал твоего спасения… у меня. — Бледные губы слегка дрогнули в улыбке. — Но любая услуга требует соразмерной платы. — Значит, мне не показалось, что он приходил в камеру, — Гермиона старалась изо всех сил держать тон ровнее. Волдеморт ухватил её за подбородок, чтобы посмотреть в её лицо, в карие глаза, в которых не плескался больше тот всепоглощающий ужас, что он увидел в подвале. — Тебе понравилось прятаться в маггловском районе? — в его голосе прозвучала насмешка. — Гораздо больше, чем бродить по руинам магического мира, — она чуть склонила голову вбок, затем взглянула на него из-под ресниц. — Ты ведь давно не был в Косом переулке? — К чему ты ведёшь? — То, что от него осталось, — даже не бледная тень, а ошмётки, — голос Гермионы был тих, но проникал глубоко в его голову. — Тебе бы не понравилось. Его пальцы всё ещё держали её подбородок, не отпускали. Он жадно смотрел в её глаза, затем взгляд спустился к влажным губам, чуть приоткрытым, к белой шее, на которой висела цепочка с его медальоном. — Покажешь мне, — тихо произнёс он, склоняясь ближе, — после завтрака. А пока… — горячее дыхание уже ощущалось на губах. — Начнём с десерта… И он требовательно накрыл её рот поцелуем, сжав её тонкую фигурку в объятиях. Опять все рассуждения и объяснения стали не важны, потому что Волдеморт уже чётко понимал — он добавил в свою жизнь новую переменную, новый ум, новый смысл. И новую уязвимость.