Там, где Бог забыл про нас

12 декабря 1994 года. Дагестан . Свинцовое небо давило на землю, предвещая скорый снегопад. Ветер, пронизывающий до костей , гулял по обшарпанным стенам казармы, завывая в щелях окон. Старший лейтенант Владимир Макаров, кутаясь в видавшую виды армейскую бушлатку с отвислыми карманами, решительно шагал по заснеженной дороге к штабу роты. На голове – ушанка, из-под которой выбивались короткие темные волосы. Воротник бушлатки поднят, чтобы хоть немного защитить лицо от колючего ветра. На ногах – кирзовые сапоги, поскрипывающие на морозе. На плече – видавший виды автомат АКС-74У. На рукаве – выцветшая нашивка с флагом России. Форма, хоть и застиранная, сидела на нём ладно, выдавая в нём человека военного. Макаров только прибыл в расположение части. Несколько суток в поезде, пересадки, холод и грязь – всё это не добавило ему оптимизма. Но в глазах, тех самых – с гетерохромией, горел не тот огонь – злость и решимость. Канцелярия роты представляла собой унылое зрелище: обшарпанные стены, закопченный потолок, тусклая лампочка Ильича, едва освещающая помещение. За старым, скрипучим столом, заваленным бумагами и грязными кружками, сидел дневальный – совсем еще мальчишка, смуглый, скуластый парнишка с подбитым глазом. Заплывший синяк алел под карим глазом. Второй глаз – зелёный – смотрел на Макарова с испугом и любопытством. – Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! – пропищал дневальный, вскакивая со стула и роняя на пол дымящуюся цигарку "Беломорканал". Макаров едва заметно кивнул, осматривая солдата. – Смирно. Как фамилия, боец? И что с лицом? – спросил Макаров, не повышая голоса. – Рядовой Сидоров, товарищ старший лейтенант! Упал… – промямлил Сидоров, избегая взгляда офицера. – Упал лицом в кулак, я смотрю, – усмехнулся Макаров, поднимая с пола окурок. – Ладно, потом разберемся. Где ротный? – В казарме, товарищ старший лейтенант. Наверное, с дедами чай пьёт, – ответил Сидоров, потупив взгляд. Макаров нахмурился. "Деды…" – эта тема была ему хорошо знакома еще с училища. В казарме царил полумрак и смрадный запах немытых тел и пота. Ряды двухъярусных коек, застеленных грязными одеялами, создавали гнетущее впечатление. На одной из коек, за столом, сидели двое солдат в расстегнутых гимнастерках и пили чай из граненых стаканов. Это и были те самые "деды". Макаров сразу отметил их наглые, самоуверенные лица и вальяжные позы. – Салага пришел, – процедил один из них, коротко стриженый, плотный парень с толстой золотой цепью на шее. На плече виднелась наколка – оскаленная волчья морда. – Лейтенантик… Макаров проигнорировал его слова и направился к кабинету ротного. Капитан Дымов, полный мужчина с красным, одутловатым лицом, сидел за столом и изучал какие-то бумаги. Увидев Макарова, он оторвался от чтения и лениво поздоровался: – А, старлей. Прибыл, значит. Рад приветствовать. Будешь у меня замом по воспитательной работе. – Служу России, товарищ капитан, – ответил Макаров сухо. – Ну-ну, – отмахнулся Дымов. – Сейчас обустраивайся, а завтра – в строй. Обстановка, сам понимаешь, не сахар. Война все-таки. Макаров кивнул, но задерживаться не стал. Выйдя из кабинета ротного, он сразу же направился к "дедам". – Слышь, волчара, подойди сюда, – сказал Макаров обращаясь к бойцу с татуировкой волка на плече. Волчара надменно посмотрел на Макарова, но все же подошел ближе. – Ты кто такой, лейтенант? Чего тебе надо? – спросил он нагло. – Ты это у меня спрашиваешь? Или забыл, кому присягу давал? – ответил Макаров. – Да пошел ты… – начал было Волчара, но Макаров перебил его: – Сержант Петренко, – представился Макаров, – в русской армии так принято. А теперь слушай меня сюда. Я не знаю, что здесь у вас за порядки, но пока я здесь, будет так, как я скажу. И если я еще раз увижу, что ты или кто-то другой издевается над солдатами, тебе это так просто с рук не сойдет. Петренко усмехнулся: – Да ты что, лейтенант, совсем смелый? Не знаешь, кто я такой? – Мне плевать, кто ты такой. Ты солдат, и я твой командир. И я буду следить за тем, чтобы в этой роте соблюдался порядок. Петренко ничего не ответил, только злобно посмотрел на Макарова. Вечером, после ужина, который представлял собой серую массу, едва напоминающую кашу, Макаров снова зашел к Дымову. – Товарищ капитан, разрешите обратиться? – Чего тебе? – Дымов был явно не в настроении. – Хотел с вами поговорить насчет обстановки в роте. Насчет дедовщины. Дымов нахмурился. – Ты что, стучать пришел? Забудь, старлей. Это армия, здесь всегда так было и будет. Нечего лезть не в свое дело. – Не в свое дело? Товарищ капитан, вы вообще в курсе, что здесь происходит? Солдаты голодные, измученные, их бьют и унижают! Вы как офицер должны это пресекать! – Слушай, Макаров, ты еще молодой и зеленый. Не учи меня жизни. Я здесь уже десять лет служу, и знаю, как надо. Главное, чтобы солдаты приказы выполняли, а остальное – не мое дело. Макаров сжал кулаки. – То есть вам плевать на людей? Вам плевать на то, что они здесь терпят? – Мне плевать на твои идеалы, – отрезал Дымов. – Я тебе еще раз говорю: не лезь не в свое дело. Иди и занимайся воспитательной работой. Учи их патриотизму и любви к Родине. Макаров молчал, но внутри него бушевала ярость, смешанная с горечью. Он смотрел на Дымова, видя не офицера, а лишь жалкого приспособленца, увязшего в трясине равнодушия и коррупции. "Патриотизм и любовь к Родине…" – эти слова звучали в его голове издевательской насмешкой. Мысленно Макаров вернулся в прошлое, в годы учебы в военном училище. Тогда, полные энтузиазма юноши, они зазубривали уставы, мечтали о подвигах и верили в святость офицерской чести. Им читали лекции о героизме советских солдат, о самопожертвовании во имя Родины, о долге и справедливости. Они взахлеб читали рассказы о войне, о подвигах дедов и прадедов, отстоявших страну в страшной битве. Верили в то, что армия – это не просто место службы, а братство, где сильный защищает слабого, где честь и достоинство – не пустые слова, а основа морали. Он помнил, как их учили быть примером для солдат, заботиться о них, воспитывать в них чувство долга и любви к своей стране. Наставники твердили, что офицер – это не просто начальник, а отец, товарищ и наставник, который должен вести своих подчиненных к победе, не жалея ни сил, ни самой жизни. А теперь, стоя перед пьяным и равнодушным Офицером, Макаров понимал, что все эти идеалы разбились о жестокую реальность. Он видел, что армия превратилась в место, где процветает дедовщина, коррупция и беззаконие, где офицеры больше заботятся о собственном благополучии, чем о своих солдатах. "Какая любовь к Родине, к черту?" – думал Макаров, сжимая кулаки. – "Как можно говорить о патриотизме, когда солдаты голодают, когда их бьют и унижают, когда их никто не защищает? Как можно любить страну, где царит несправедливость и беззаконие?". Прежде патриотизм для Макарова – это было что-то светлое и вдохновляющее. Это был зов предков, призыв к защите родной земли, желание сделать свою страну лучше и сильнее. Теперь же это слово казалось ему грязным и лицемерным, используемым для прикрытия преступлений и бездействия. Макаров понимал, что он не сможет спокойно смотреть на то, что происходит в роте. – До службы в армии я считал, что офицеры должны как-то напутствовать, защищать, подсказывать. Но после первых же дней, когда я наблюдал, как вы, офицеры, бьете солдат, я понял, что этого ждать не стоит. – Ты сейчас что себе позволяешь? – взревел Дымов, вскакивая со стула с агрессией . – Ничего. Просто констатирую факт, – ответил Макаров спокойно но с нотками злобы . – Я вижу, что вы не офицер, а просто… человек в форме. И я не собираюсь прикрывать ваши преступления. С этими словами Макаров развернулся и вышел из кабинета. Макаров вышел из кабинета Дымова, словно оглушенный. Мерзкий привкус от разговора с капитаном остался во рту горечью полыни. Он шел по темному коридору казармы, и каждый скрип половицы отдавался в голове набатом тревоги. Внезапно из-за приоткрытой двери каптерки донеслись приглушенные стоны и шепот. Макаров нахмурился и осторожно заглянул внутрь. Картина, представшая его глазам, обожгла яростью. В углу, съежившись на грязном полу, сидел юный срочник. Ему едва исполнилось девятнадцать, мальчишеское лицо, еще не тронутое бритвой, было залито слезами. Глаза, полные ужаса, смотрели на двух "дедов", возвышавшихся над ним, как стервятники. Сержант Петренко, та самая волчара с наколкой, злобно ухмыляясь, затягивал ремень на своем брючном ремне. Второй "дед", коренастый и лысый, держал парня за руки, не давая вырваться. – Ну что, сынок, дошло до тебя, как надо в армии служить? – прорычал Петренко, хлеща ремнем воздух. – Будешь знать, как старшим перечить. Хлест! Ремень со свистом опустился на спину срочника. Тот дернулся и закричал от боли. – Да вы чё, бля, совсем охуели?! – заорал Макаров, врываясь в каптерку. – Петренко, блядина, ты чё творишь, сука?! "Деды" обернулись, опешив от неожиданности. На их наглых лицах застыло удивление, сменяющееся злобой. – Лейтенант, ты чё, попутал берега? – огрызнулся Петренко, отбрасывая ремень. – Мы тут воспитываем, чтобы боец мужчиной стал, а не сопли жевал! – Ах, воспитываете, блядь?! – Макаров сорвался с места, словно выпущенная пружина. – Я вам сейчас покажу, как надо воспитывать, сукины дети! Он с размаху ударил Петренко в челюсть. Тот пошатнулся, но удержался на ногах. Лысый "дед" попытался схватить Макарова, но тот ловко увернулся и врезал ему ногой в живот. Тот согнулся пополам, задыхаясь от боли. – Сука, охуел что ли?! – взревел Петренко, бросаясь на Макарова. Завязалась ожесточенная драка. Макаров, несмотря на меньшие габариты, дрался яростно и умело. Он наносил точные и сильные удары, не давая "дедам" опомниться. Лысый, держась за живот, пытался отбиваться, но его движения были медленными и неуклюжими. Петренко, разъяренный, наносил удары куда попало, но Макаров уклонялся и контратаковал. Вдруг Макарову удалось схватить руку Петренко и вывернуть ее. Послышался хруст ломающейся кости. – А-а-а! Сука! – завыл Петренко от боли, падая на пол и обхватывая сломанную руку. Лысый, увидев поверженного товарища, попытался сбежать, но Макаров набросился на него, как зверь. Он бил его кулаками по лицу, не давая подняться. Кровь брызгала во все стороны. – Я вам, блядь, покажу, как над людьми издеваться! – кричал Макаров, теряя над собой контроль. – Суки вы конченые! Гниды армейские! Наконец, обессиленный, он отвалился от лысого, который лежал на полу без сознания, с разбитым лицом. Петренко все еще стонал от боли, держась за сломанную руку. Макаров тяжело дышал, глядя на поверженных "дедов". Ярость постепенно отступала, сменяясь осознанием произошедшего. Он понимал, что перешел черту. Он избил солдат. Но он ни о чем не жалел. Макаров, тяжело дыша, посмотрел на перепуганного срочника, который забился в угол. – Ты, солдат! – рявкнул он, стараясь говорить спокойно. – Встать! Живо к медику! И ни слова никому, понял?! Что здесь произошло – забудь. Просто скажи, что упал. Проваливай! Срочник, заикаясь от страха, кивнул и, спотыкаясь, выбежал из каптерки. Макаров перевел взгляд на лежащих на полу "дедов". Петренко стонал, обхватив сломанную руку, лысый все еще был без сознания. Злость, казалось, снова начала закипать внутри. Он схватил валявшийся на полу ремень Петренко и подошел к ним. – Ну что, мрази, – прорычал Макаров, – еще не навоевались? Думали, здесь вам вольница, блядь? Думали, можно безнаказанно людей гнобить? Хуй вам! Я вам устрою вольницу, пидоры ебаные! Он со всей силы ударил ремнем Петренко по спине. Тот закричал от боли, но Макаров не останавливался. Он бил его снова и снова, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть и ярость. – Вы, блядь, суки, думаете, это армия? Думаете, здесь можно только сильных уважать? А слабых, блядь, унижать? Да пошли вы на хуй! Это не армия, а блядский цирк, где правит только блат и пиздеж! Где офицеры, как ваш ебаный капитан, сидят на жопе ровно и им насрать на солдат! Макаров перевел удары на лысого, который начал приходить в себя. – А ты, блядь, думал, что ты тут самый умный? Думал, что тебе все можно? Да ты никто, сука! Ты просто кусок говна, который возомнил себя королем! Вы оба – просто ебаные отбросы, которые портят честь русской армии! Он бил их, не останавливаясь, пока ремень не порвался на части. Бессильно бросив обрывки на пол, Макаров тяжело дышал, глядя на избитых "дедов". – Запомните, суки, – прохрипел он. – Пока я здесь, никто не будет издеваться над солдатами. Никто! Я вас, блядь, в бараний рог скручу, если еще хоть раз увижу, что вы кого-то обижаете! Поняли, мрази?! Он стоял над ними, словно разъяренный демон, готовый разорвать на части любого, кто посмеет взглянуть на него с вызовом. В его глазах горел огонь праведного гнева, готовый испепелить всю гниль и несправедливость, что скопилась в этой проклятой казарме. – Идите на хуй, бляди! – выплюнул он напоследок и, развернувшись, вышел из каптерки, оставив "дедов" лежать в грязи и крови. Он шел по коридору, стараясь унять дрожь в руках. Он понимал, что только что совершил непростительное. Он избил солдат. Он нарушил закон. Но он не мог поступить иначе. Он не мог смотреть, как эти мрази издеваются над беззащитным мальчишкой. И он готов был понести любое наказание за то, что сделал. Он был офицером. И он должен был защищать своих солдат. Даже если это означало нарушить все правила. Спустя пару часов, когда шум в казарме немного утих, Макаров решил навестить того срочника. Он знал, что не должен этого делать, но тревога не отпускала. Он направился к санчасти, располагавшейся в небольшом пристройке к зданию штаба. Армейская палата встретила запахом хлорки и медикаментов. Тусклый свет люминесцентной лампы подчеркивал унылость крашеных стен и ряд коек, застеленных серыми одеялами. На нескольких койках лежали солдаты: один с перебинтованной головой, другой с рукой на перевязке, еще один – с капельницей. Тишина, нарушаемая лишь редкими стонами и скрипом пружин, давила на психику. За небольшим столом, заваленным лекарствами и бинтами, сидел фельдшер – пожилой прапорщик с усталым лицом и вечной папиросой в зубах. – Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, – буркнул он, не отрываясь от заполнения каких-то бумаг. – Здравия. Как там тот парень, которого пару часов назад привезли? С ушибами… Фельдшер оторвался от писанины и внимательно посмотрел на Макарова. – Нормально всё с ним, старлей. Ушибы, ссадины. Повезло еще, что без переломов обошлось. Отлежится пару дней и в строй. – Можно его увидеть? Ненадолго. Фельдшер пожал плечами. – Да ради бога. Вон, на третьей койке лежит. Только не долго. Мне тут бумаг гора. Макаров кивнул и направился в указанном направлении. Срочник лежал на койке, отвернувшись к стене. Макаров подошел ближе. – Доктор, можно вас на пару минут? – обратился он к фельдшеру. – Нужно с бойцом переговорить. – Да идите уже, – махнул рукой прапорщик. – Мне тут без вас работы хватает. Макаров присел на край койки. – Эй, малой, как ты? – тихо спросил он. Срочник вздрогнул и медленно повернулся. В его глазах все еще читался страх, но уже не такой сильный, как раньше. – Всё нормально, товарищ старший лейтенант, – пробормотал он, избегая взгляда Макарова. – Ты это… не бойся. Я не обижу. Просто хотел узнать, всё ли в порядке. Срочник молчал. – Ну чего ты молчишь? Я же вижу, что ты еще не отошел. Говори, как есть. – Да… да ничего, товарищ старший лейтенант. Просто… страшно было. – Понимаю. Сам такое проходил. Слушай, ты это… если что, обращайся ко мне. Не стесняйся. Я помогу, чем смогу. Срочник немного осмелел. – Спасибо, товарищ старший лейтенант. – Да ладно, чего там. Слушай, а как тебя хоть зовут? – Рядовой… Сидоров. Сергей Сидоров. – Сергей… Нормально. А меня Владимир. Можно просто Владимир. Сидоров удивленно посмотрел на Макарова. – Ну типа… по уставу же положено… – Положено, да. Но сейчас мы не на построении. Так что зови, как удобно. Главное, чтобы помогало. Слушай, – Макаров понизил голос, – ты там это… ты понял, да? Никому ничего про… про тот случай. Сидоров кивнул, сглотнув ком в горле. – Понял, товарищ… Владимир. Неловкое молчание повисло в воздухе, густом от запаха хлорки. Сидоров опустил взгляд на свои руки, исцарапанные и в ссадинах. Макаров ждал, понимая, что парню что-то мешает. Наконец, Сидоров тихо выдохнул: "Служить еще два года…" Голос дрожал, выдавая глубину отчаяния. – Два года… – повторил он, глядя в потолок палаты, словно там можно было найти ответ. – Кому они нахуй нужны, эти два года? Макаров не перебивал, зная, что слова, застрявшие в горле, сейчас прорвутся наружу. – Я не мамкин сынок какой чтоб откосить, – выпалил Сидоров, поворачиваясь к Макарову и сверля его воспаленными глазами. – Я Родину защищать готов, если надо будет. Но… но вот это все… оно ж тупое! Приказы идиотов, шмон после отбоя, драить очко зубной щеткой… Нахуя это все?! Он замолчал, тяжело дыша. Макаров заметил, как задрожали его губы. – Свободы хочется, блядь! – прошептал Сидоров, снова отворачиваясь. – Просто свободы выбора. Сам хочу решать, что мне делать, кем быть… А тут… как скотина в стойле. Макаров понимал его, как никто другой. Он знал, что такое чувствовать себя сломленным жерновом системы. – Слушай, Сергей, – сказал Макаров, положив руку ему на плечо. – Знаю, что сейчас тебе кажется это концом света. Знаю, как тяжело, когда от тебя ничего не зависит. Но ты должен понять одну вещь. Армия – это не тюрьма. Это испытание. Он посмотрел Сидорову прямо в глаза. – Испытание на прочность, мужик. И тебя испытывать будут по полной программе. Но сломаться ты не имеешь права. Понял? Сидоров молчал, глядя куда-то в пустоту. – Сломаешься сейчас – сломаешься потом во всей жизни, – продолжил Макаров, крепче сжимая его плечо. – Армия – это как кузня. Тебя куют, отбивают всякую хуйню, закаляют. И если выдержишь – станешь сталью. Сможешь потом горы свернуть. Он немного помолчал, давая своим словам время впитаться. – Да, здесь ты не свободен. Здесь ты должен подчиняться приказам. Но свобода – она внутри, Сергей. В твоих мыслях, в твоих поступках, в твоем отношении к жизни. Никто у тебя ее не отнимет, если ты сам этого не позволишь. Макаров отпустил его плечо и встал с койки. – Держись, Сергей. Не унывай. И помни – я всегда рядом. Если нужна будет помощь, совет… просто поговорить… знаешь, где меня найти. У самой двери Макаров обернулся и подмигнул Сидорову. – И самое главное, – сказал он, – не дай сломать себя душой. Это здесь самое важное. И вышел, оставив Сидорова наедине со своими мыслями, надеясь, что смог зажечь в его сердце хоть искру надежды.