Гвоздика

Куда мы летим с тобой? Вопрос

Окей, вверх, вперёд, назад

Вверх и вниз, потом вверх и вниз

Потом вверх и вниз, ты хочешь меня любить

Это всё наигранно, твоя игра в любовь опять проиграна

Дикий стук изголовья кровати о стену рвал тишину квартиры, перекрывая всё остальное: громкие стоны, шлепки тел, ритм, в котором Сону сливался с Ни-Ки. — Ты такой влажный, Сону, — хрипло прошептал Нишимура прямо в ухо, прикусив мочку. — Так, именно так, скачи, кричи, покажи, как сильно ты хочешь меня. Ким подпрыгивал на чужих бедрах, не удерживая громкого дыхания, каждый толчок отзывался в груди, в животе, в голове. — Посмотри на меня… — продолжал шептать Нишимура, пальцы скользили по бедрам Сону. — Смотри, как ты течешь для меня. Ким застонал громче, выгибаясь кошкой. — Да… я… я… Сону тяжело осел на кровать, дыхание сбивалось, грудь ещё дрожала от напряжения. Он едва успел натянуть штаны и футболку, чтобы снова обрести иллюзию порядка. Ни-Ки тем временем сидел на краю кровати, держа в руке сигарету, дым клубился вокруг, смешиваясь с запахом пота и горячей кожи. Взгляд был острым, но усталым, а усмешка — такой же хищной, как и прежде. — Когда это закончится? — с едва слышной усмешкой спросил Сону, глядя на него сквозь облако гвоздичного дыма. Нишимура лишь пожал плечами, устало, но с лёгкой иронией. Он знал, что это происходит часто, слишком часто, и вроде бы должно быть стыдно. Но никому не было дела. Ни ему, ни Сону, ни ночи, ни странному, хаотичному миру вокруг. И всё это, несмотря на усталость, смех и иронию, оставляло в груди тяжёлое, сладкое чувство — словно он вновь живёт, но совсем иначе. Ночь. Мегаполис дрожал в собственном ритме: неоновые вывески вспыхивали и гасли, как сигареты на устах прохожих, воздух был густым от перегретого асфальта, табачного дыма и дешёвых духов, смешанных в один тяжелый коктейль. Музыка из клуба била по стенам и мозгам, словно сердце, разрывающееся от ускоренного пульса. Сону сидел в полумраке барной стойки, уткнувшись пальцами в холодное стекло бокала. Напиток был ядовито-синим, отливал ультрамарином в свете прожектора и пах чем-то синтетическим, опасным, но притягательным.  Ким отпил ещё глоток, чувствуя, как жидкость жжет горло и одновременно приятно кружит голову. Время давно потеряло очертания: ночь казалась бесконечной, а каждый миг растворялся в дымке. Он уже не помнил, сколько таких бокалов было до этого, но знал — именно в этой расплывчатости есть спасение. Бармен косился, словно хотел сказать что-то, но Сону лишь усмехнулся и снова поднёс стакан к губам. Пальцы чуть дрожали, глаза блестели — от алкоголя или от усталости, он уже сам не разбирал. Толпа вокруг была такой же бесформенной, как и его мысли: лица мелькали, тела сливались в одно общее движение. В какой-то момент пространство словно разрезала чужая уверенность. Он появился внезапно, как вспышка фар в темноте. Ни-Ки. Нишимура шёл сквозь толпу так, словно не существовало ни музыки, ни чужих людей, ни правил. Дорогая ткань одежды ловила свет и делала его ещё выше, опаснее и статуснее. В его шаге чувствовалась власть, а во взгляде — неподдельная жадность. Казалось, весь мир в этот миг принадлежал только ему, и сам он это прекрасно знал. Сону не успел даже подумать, как к нему протянулись чужие пальцы — холодные, твёрдые, настойчивые. Ни-Ки схватил его за запястье, сжал так, что по телу пробежала дрожь, и, не сказав ни слова, потянул прочь от стойки. Сону искренне хотел отстраниться, но алкоголь в крови лишь подогревал азарт. В каждом движении Ни-Ки он чувствовал вызов и опасность, которую так давно искал. Поддатый, с туманным сознанием, Ким позволил вести себя сквозь толпу, к двери, где музыка постепенно стихала. Он слышал только стук собственных каблуков и дыхание, сбившееся в груди. В голове шумело, перед глазами плыл свет фонарей, а где-то на уровне живота расползалось то самое чувство, которое всегда предвещало беду. Но в этот раз Сону даже не пытался сопротивляться. Ким шёл за Ни-Ки. В этом шаге было слишком много глупого доверия и слишком много жалкого желания.

Ща время ночи, значит я точно приеду к тебе, чтобы помочь

Дай свою кровь, это лишь мой белый Мерс

Твой без белья капюшон

Сколько стоит твоя правда? Меня не волнует

Сколько стоит твой шмот

Холодный воздух ударил в лицо, дверь клуба закрылась за их спинами. Он пах выхлопами, ночной пылью и чем-то металлическим, словно сама ночь была сделана из ржавчины и дыма. Сону пошатнулся, моргнул, словно впервые за вечер ощутил реальность — и стало чуть трезвее. Ни-Ки стоял напротив, слишком близко, слишком прямолинейно, и смотрел так, словно видел Сону насквозь. В свете уличного фонаря глаза блестели сталью, а взгляд не оставлял пространства для отговорок. — Что ты творишь, Сону? — голос прозвучал низко, почти что с насмешкой. Ким хихикнул — глупо, слишком легко для момента, и смахнул выбившуюся светлую прядь с лица. Алкоголь сладко туманил голову, а слова сами срывались с губ: — Трахни меня.

Дарю тебе звёзды, ну или просто себя

Я тоже тебя хочу, окей

Я тоже тебя хочу, давай со мной поговорим

Когда ты без одежды, лишь на мне скачет адреналин

Ни-Ки даже не моргнул. Пальцы грубо сжали плечо Сону, и через секунду он уже открыл перед ним дверцу белого мерса. Ким упал на кожаное сиденье, ощущая прохладу под разгорячённым телом. Машина пахла чем-то дорогим — смесь кожи, одеколона и сигаретного дыма, въевшегося в обивку. Двери захлопнулись, мир сузился до замкнутого пространства салона. Музыка всё ещё гремела из колонок — басы били в грудь, смешиваясь с дыханием. Стёкла начали запотевать уже от первых мелких движений. Ни-Ки не тратил времени на слова. Его поцелуй был жёстким, настойчивым, с привкусом дешёвого алкоголя из клуба и гвоздичных сигарет, но это опьяняло ещё сильнее, чем весь выпитый ультрамарин.  Сону глухо застонал, вцепляясь пальцами в ткань чужой рубашки, чувствуя, как чужие руки вовсе рвут пуговицы, скользят по коже и сдирают всё лишнее, так противно прилипшее к телу. Горячее дыхание, едкая смесь алкоголя и адреналина — всё превращало ночь в бесконечное «здесь и сейчас». Каждый раз, когда Ни-Ки отрывался от его губ, Сону слышал только одно: — Хочу тебя. И звучало это не как просьба, а как приговор.

В твоём стакане лишь ультрамарин

Я говорю, просто молчи

Любовь, наркотики, Париж — это синоним к «ты»

Сону едва понял, как оказался на коленях Ни-Ки. Сиденье под ними скрипнуло, кожа затрещала, когда он устроился сверху, цепляясь пальцами за плечи парня. Собственные движения были неуверенными и податливыми — словно тело знало, чего хочет, ещё до того, как он сам успел это осознать. Ни-Ки сидел, чуть откинувшись назад, и позволял сесть удобнее, словно заранее рассчитывая каждое движение. Городские фонари за окном дрожали золотыми бликами, отражаясь в стекле и дыхании, превращая пространство машины в аквариум, где нечем дышать. Поцелуй был почти хищным. Ни-Ки ел чужие пухлые губы, жадно, требовательно, словно хотел проглотить целиком и стереть остатки сомнений воли. Сону задыхался, но лишь сильнее вжимался вперёд, позволяя себе растворяться в жёсткой, обжигающей близости. Руки Нишимуры были везде сразу: то хватали за талию, прижимая ближе, то скользили вверх под ткань рубашки, оставляя на коже полосы жара. Пальцы жгли, в них не было ни капли осторожности, ни нежности, лишь желание довести до дрожи. И в какой-то момент ладонь Ни-Ки легла ниже, совсем неприлично. Пальцы накрыли промежность поверх ткани, Сону резко втянул воздух, оторвавшись от поцелуя, но тут же снова уткнулся в чужие губы — стыдно было выдать себя слишком рано. Ткань брюк казалась тонкой, смешной, незащитной. Усмешка Ни-Ки прорезала поцелуй, когда он ощутил, насколько под ней уже было влажно. Нишимура сжал сильнее, давя на чувствительное место, из Сону вырвался глухой звук — смесь стона и смеха, нервного и пьяного. Сону торопливо стянул брюки, неловко запутавшись в складках ткани, словно боясь, что секунды убегут и он не успеет. Когда плотная ткань оказалась на полу машины, Ким остался лишь в тонком бордовом кружеве, которое выглядело почти вызывающе в тусклом свете фонарей за окном. Ни-Ки скользнул взглядом по открывшейся картине и усмехнулся уголком губ. — Готовился? — голос был низким, хриплым, с оттенком насмешки. Почему-то кружево намокло ещё больше. Нишимура засмеялся — чуть пьяно, чуть нервно, но смех быстро превратился в порыв. Сону схватил его за шею и снова впился в губы, на этот раз глубже и злее, словно хотел доказать, что это не он поддаётся, а сам выбирает. Рука Ни-Ки вернулась туда, где ей и место — крепко накрыла промежность Кима, пальцы сжали влажную ткань, и движения стали ритмичными. Сону не выдержал: бёдра сами пошли навстречу, задавая такт. В поцелуй вырвались тихие, сдавленные стоны, которые невозможно было спрятать ничем. Пальцы Сону торопливо прошлись по пуговицам рубашки Ни-Ки, и ткань поддалась. Рубашка раскрылась, обнажив ключицы, грудь и полоску кожи на животе. Сону коснулся той ладонью, чувствуя жар чужого тела, и в тот же миг отстранился от губ. Ким скользнул вниз, прижался ртом к шее, оставляя горячие следы, а затем прикусил кожу, чуть сильнее, чем нужно. Вкус пота, горьковатый и пьянящий, смешался с запахом дорогого одеколона. Ни-Ки не оттолкнул. Наоборот — засмеялся, низко, сдавленно, так, что смех превратился в рык, и пальцы сжали надавили на промежность Сону ещё сильнее, прекрасно задевая клитор. Внутри машины воздух стал вязким, окна вовсе затянуло паром, и казалось, что весь мир сузился до одной жадной сцепки тел и смешанного запаха алкоголя с разгорячённой кожей. Секунда тишины растянулась между ними, словно перед бурей. Сону всё ещё царапал зубами чужую шею, оставляя влажные следы, но Ни-Ки больше не собирался играть в равные роли. Пальцы резко скользнули вниз, вцепились в кружево, и тонкая ткань затрещала под сильной хваткой. Сону вздрогнул, оторвался от шеи, шумно втянул воздух, но не сказал ни слова — лишь глаза блеснули в полумраке, отражая фонари, словно два маленьких огня. Сопротивляться здесь не получится, да и не хотелось. Ни-Ки рывком толкнул Кима назад. Спина Сону ударилась о кожаное сиденье, прохладное и скользкое, тело выгнулось, словно само просило большего. Кружево осталось в руке Ни-Ки, он небрежно отбросил то на пол, не сводя взгляда с того, как Сону растянулся перед ним. — Ты такая шлюха, Сону. Смех. Воздух в машине стал ещё тяжелее. Музыка из колонок давила басами, а вместе с рваным дыханием создавалась иллюзия, что стены мерса вот-вот лопнут от напряжения. Ни-Ки навалился сверху, прижимаясь коленом к истекающей промежности. В этот раз поцелуй был не просто жадным — он был наказанием, требованием и обещанием одновременно. Зубы скользнули по нижней губе Сону, язык проник глубже, пока руки вновь не нашли его тело. Сону застонал, не сдержавшись, и сам подался вперёд, встречая каждое движение, словно растворяясь в нём. Пальцы блуждали по расстёгнутой рубашке Ни-Ки, цепляли обнажённую кожу, оставляли красные полосы, а в голове билась только одна мысль — давай ещё. А Ни-Ки слышал её без слов. Усмехнулся прямо в поцелуй и скользнул ладонью вниз, вновь убедившись, что… — Ты течешь, как блядь. Ни-Ки больше не тянул. В движениях не осталось нежности или забот — грубое, жадное желание. Он рывком стянул с себя брюки с боксерами, и в тесном пространстве салона стало ещё жарче, воздуха стало не хватать на банальный вдох. На секунду Сону показалось, что само пространство машины содрогнулось от резкости.

Ты видишь свет, фонари? Бумага вредная

Чтобы тебя забыть, не нужно времени

Они хотят, чтобы я был тем, кем они хотят

Пусть люди болтают, а я буду в ушах

Ни-Ки вошёл в Кима резко, без предупреждений и особой подготовки. Тело Сону выгнулось дугой, вытолкнув из груди громкий, срывающийся стон. Он прижался затылком к спинке сиденья, пальцы вцепились в кожу на плечах Ни-Ки, оставляя красные следы. Ритм был безжалостным. Ни-Ки задавал темп сразу — бешеный, рваный, такой, что Сону казалось: сердце не выдержит. Каждый толчок отзывался гулом в висках, каждый звук становился частью общего дыхания, смешанного с басами, доносящимися из колонок. Стоны Сону становились всё громче, неумолимо прорывались наружу, пересиливали даже музыку. Они звенели в ушах и отдавались в груди. Ни-Ки наклонился ближе и резким движением прикрыл тому рот ладонью, слегка придавил, не давая выплеснуть всю громкость наружу. Усмешка скользнула по лицу — довольная и хищная, такая, которую хочется стереть с лица хоть чем-то. Глаза Сону блестели сквозь пелену слёз, дыхание сбивалось, а тело двигалось само, в такт дикому ритму. Внутри всё горело, распадалось на куски, но именно в этом и было то сладкое освобождение-грех, которого он искал в этой ночи. Напряжение достигло точки невозврата, они кончили одновременно. Даже романтично. Всё тело Сону сжалось и пробило судорогой, он в последний раз застонал в ладонь Нишимуры, задыхаясь. Ни-Ки вжался сильнее, не позволяя вырваться, изливаясь прямо в хрупкое тело. Пик захлестнул обоих — резко и стремительно, словно обоих подбросило в темноту и бросило обратно. В салоне запах пота и кожи смешался с тягучим духом алкоголя, окна покрылись испариной, а музыка на фоне звучала так, словно вовсе и не играла. Ночь за пределами машины продолжала жить своим хаотичным ритмом, внутри всё уже кончилось. Ни-Ки тяжело выдохнул и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. В салоне висел запах пота, алкоголя и влажной кожи, к которому теперь добавлялась сладковатая тяжесть — смесь усталости и удовлетворения. Нишимура протянул руку назад, нащупал на заднем сиденье плед и накинул его на Сону, всё ещё полусогнутого, с растрёпанными волосами и раскрасневшимися губами. — Ты пил таблетки? — лениво спросил Ни-Ки, не открывая глаз. Сону усмехнулся и натянул плед повыше на оголенную грудь. — Конечно. — Ты действительно, блядь, Сону, — произнёс Ни-Ки с полухриплой усмешкой. Оба рассмеялись. Низко, тихо, так, словно смех мог заменить всё остальное.  Это происходило часто. До такой степени часто, что должно было быть стыдно. Но никому не было дела. Ни им, ни тем более городу за окном. Сону хотел секса. Ни-Ки жил сексом. Это было их негласное равновесие, из которого никто не собирался выходить. — Если бы я сегодня не пришёл, — Нишимура приоткрыл глаза, нащупывая пачку сигарет в брюках, — ты бы потрахался с кем-то другим? Ни-Ки щёлкнул зажигалкой, в тусклом свете вспыхнул огонь. В салон сразу же просочился резкий запах — густой, пряный, гвоздичный. Сигарета зажглась красным огоньком, Нишимура глубоко затянулся, глядя в запотевшее окно на неоновые огни, размытые дождём и паром. Сону смешно сморщил нос, но не отодвинулся. Улыбка скользнула по лицу — усталая, честная, почти детская. Ни-Ки выпустил дым в сторону приоткрытого окна. Красная точка на кончике сигареты вспыхнула, и на миг лицо оказалось резче, словно вырезанное светом. — К чему это, малыш? — мягко спросил Сону, устало прижимая плед к себе, хотя знал, что тот не спасёт от липкости кожи и горечи после. Ни-Ки молчал. Только затянулся ещё раз, словно искал ответ в этой горечи, а затем бросил взгляд на Кима — прямой, даже жёсткий. — Просто думаю, — сказал он, выдыхая дым, — сколько тебе нужно членов, чтобы забыть обо мне. Сону закатил глаза и усмехнулся. — Смешно. Забвение — твой конёк, не мой. Они оба знали: разговоры об «ещё ком-то» всегда были ложью. Но внутри лжи всегда прячется правда, слишком острая и жгучая, чтобы произносить её вслух.

Нахуй мне твой пьедестал?

Зачем ты мне врёшь, если я и сам не верю в чудеса?

Куда мы летим с тобой? Вопрос

Окей, вверх, вперёд, назад

Ни-Ки докурил сигарету и кинул окурок через окно, туда, где уже лежали десятки таких же. Повернулся к Сону, склонился ближе, вдохнул запах кожи, смешанный с потом, малиновым парфюмом и остатками ядовито-синего коктейля, который тот пил час назад. — Знаешь, — прошептал Нишимура у самого уха, — ты хуже героина. Сону усмехнулся, но в груди что-то неприятно кольнуло. Ким устало закрыл глаза, но позволил Ни-Ки ещё раз коснуться его губ. У них не было будущего. И никогда не будет. Но было настоящее — грязное, рваное, до боли честное и приятное. — Отлижешь?