Так теплее

      Ночь накрыла город своим куполом. Это было спасение и смерть в одном лице. Круглолицая, глупая луна закрывала мир от огненного, палящего солнца, в то же время подставляя людей, слоняющихся по местности, под прицелы гостей. Паника и тревога переполняли народ, сводя с ума, заставляя параноиков отказываться даже от некогда близких людей под страхом быть жестоко убитыми. Это было тяжёлое, поистине трудное время для большинства людей. Многие сходили с ума, бредили на этот счёт. Расплодились и те, кто готов был сам нападать на окружающих, принимая за гостей всех подряд, дабы нанести удар по нежити первым. И это было реальной проблемой, что давила на общество не меньше огромного количества религиозных сект, распространяющих ересь среди народа, нуждающегося в мотивации, поддержке и вере в лучшее. Осознавая свою слабость перед смертельно опасным катаклизмом, люди нуждались в чём-то более могущественном, чтобы ощутить хоть какую-то защиту. А желающих предоставить её в лице очередного божества было уйма. Популярность культов возросла в геометрической прогрессии, отчего новая волна доверчивых идиотов не раз наносила ужасный ущерб обществу, поджигая чужие дома и убивая «неверных».       Однако не всё было так плохо, как могло показаться на первый взгляд. Были и те, кому повезло чуть больше, кто нашёл постоянный кров, где мог прятаться от солнца, не теряя связи с внешним миром. К примеру, таковым был Мёрзнущий парень, который сейчас кутался в свою меховую куртку. Даже ядерное солнце не было в состоянии согреть его. Это тело его совершенно не грело. Приходилось постоянно кутаться в уйму слоёв, чтобы хоть как-то обезопасить себя. Если и днём, в нагретом помещении, он по-прежнему зяб, то что уж говорить о ночи. Однако он смог найти покой. Небольшой домик на окраине города, заполненный другими жильцами. Сейчас в таких группах главным и единственным страхом было нарваться на гостя. Делить с восставшими мертвецами кров было слишком опасно, и кому, как не ему самому, знать об этом. Только дело не в том, что ранее у него были неудачные стычки с гостями, нет. Просто он сам являлся одним из таких. Одним из монстров, что не против опробовать живую плоть. И это было немного печально. Он смотрел на объятых страхом людей вокруг и понимал примерно, чего и почему они боятся, только вот никак не мог понять — как. Он правда хотел бы испытать что-то подобное, понять, стоит ли того жизнь в ещё живом теле. И это желание его пугало, настораживало.       Сейчас он находился в одной комнате с Есениным — его единственным соседом. Раздражительным и агрессивным мудаком, которому, казалось, одно только присутствие Мёрзнущего парня давило на нервы. Не сказать, чтобы и тот был настроен к мужчине положительно. Но он старался по возможности не ввязываться с ним в споры, предпочитая более нейтральные взгляды. Однако выйти из конфликта или рассуждения на спокойных позициях далеко не всегда получалось. — Ты вообще осознаёшь, что происходит? — всё так же недовольно скалится Есенин, обращаясь к соседу. — Люди идиоты. Этой хернёй с гостями мы только дальше зарываем себя. Теперь почти каждый, у кого есть оружие, может завалить другого и будет оправдан, потому что сделал он это из-за того, что по телеку сказали, что люди с кривыми зубами нормальные, а с ровными — гости. А с ногтями что за абсурд? Что делать людям, которые в огороде работали, или детям, игравшимся в земле? И почему бы гостям не отмыть руки от грязи? — продолжает возмущаться мужчина. — Нет, ну правда, какие же люди идиоты. — Ну, они просто пытаются выжить, обезопасить себя, — парень постарался мягко оправдать окружающих, пусть на деле частично был согласен с рассуждениями собеседника. Просто соглашаться с ним в чём-то полностью он не хотел из-за предвзятого отношения. — Их можно понять. Вряд ли большинство стреляет по всем без разбора. То, что есть ошибки в их выборе — логично. Тяжело определить всех по признакам, и лучше один раз ошибиться, чем потом попрощаться с жизнью. — Они выживают ценой чужих жизней. Твои ошибки не должны обрывать существование невиновных, — уже более уставшим тоном произнёс мужчина. После, тяжело вздохнув, прошептал: — Ты правда считаешь, что убивать всех в округе — нормально, или просто говоришь это мне назло?       Тут Мёрзнущий впал в ступор. Редко они откровенничали во время разговоров, куда чаще болтая о бытовых проблемах, нежели о том, что творится за окном. Так, казалось, Есенину было спокойнее. Он старался абстрагироваться от того ужаса внешнего мира. Наверное, просто устал от всей суматохи и паники. Однако сейчас его пробило на что-то более существенное. Видимо, решил выговориться о наболевшем, что немного смущало собеседника. Тот не ожидал такого потока искренности. — Скорее второе, — немного замявшись, произнёс он. — Мудак, — несмотря на оскорбление, уголки губ мужчины чуть приподнялись, обнажая уставшую, но довольную улыбку. — Как ты думаешь, гости вообще существуют? — не унимался он. — Не знаю, — пожал плечами Мёрзнущий. — А ты как считаешь? — Не уверен в этом. Странно всё это — всё, что происходит вокруг. Понимаешь? — Наверное.       В комнате воцарилась тишина и спокойствие. Наконец-то разговор был окончен. Он заметно напряг парня в куртке, заставляя того теряться в догадках. Однако все сомнения быстро затмил подступающий холод. Он страшно зяб. Несмотря на то, что они находились в доме, ночью из-за сильной разницы температур становилось прохладнее. Но если окружающие этого почти не замечали, то юноша от холода едва ли не сходил с ума. Только вот показать это посторонним он боялся. Не хотел, чтобы у кого-то возникали вопросы в связи с его состоянием.       Только вот как минимум перед одним человеком он облажался. Есенин знал об ужасной мерзлячести парня, так как не раз не мог уснуть из-за слишком шумных попыток того согреться, что нередко приводило к резким конфликтам. От холода Мёрзнущий едва ли не пытался залезть под диван, надеясь хоть как-то согреться. Тогда, в первые пару ночей, это вводило его соседа по комнате в ступор, но сейчас они оба уже нашли относительно рабочий способ, хоть как-то сбивающий накрывший юношу озноб. Вот и сейчас Есенин ложится на диван, после чего раскрывает руки в призывающем жесте. Парень без раздумий лезет к нему, прижимаясь к горячему, живому телу, ища хоть какую-то возможность согреться, пока чужие конечности ложатся на его спину. Так лучше. Не хорошо, но гораздо теплее. — Спасибо, — тихо доносится где-то снизу, у груди.       Ответа не следует, но его и не нужно. Вместо этого парень в куртке заползает руками под чужую рубашку, грея ледяные ладони о горячую кожу. Под ним раздаётся недовольное шипение и тихая ругань. — Почему ты такой ледяной? — вслед этому Мёрзнущий лишь тихо прыснул. — Я не шучу. Это уже нездорово. — У меня анемия, — быстро отмазывается он. — Разве при анемии тело настолько холодное? — с нотками недоверия спрашивает мужчина. — Ну, как видишь, — на самом деле парень не знает точно. Когда-то он услышал об этом то ли мимоходом по радио, то ли случайно подслушав разговор прошлых соседей, и эта информация плотно засела у него в голове. Слишком удобное оправдание части странностей его тела. — Так хоть теплее? — спрашивает Есенин. — Да, немного, — тихо раздаётся в ответ.       Неосознанно он скользит ледяными ладонями по рёбрам мужчины. Кожа слишком хорошо их обтягивала. Казалось, он мог бы запросто пересчитать их. Он слегка царапает кости сквозь кожу, сжимая горячую плоть, пока сверху раздаётся одобрительный вздох, а руки на спине сжимают куртку чуть сильнее. Это приводит Мёрзнущего в чувства, но он не останавливается. Ледяными прикосновениями он тянется чуть выше, к груди, ощущая, как тело под ним напрягается. Кожа под пальцами плавится, выделяя больше тепла, так необходимого сейчас юноше. Он знал, что за этим последует. Успел выучить реакцию тела за те случайные пару раз, что были между ними. Холодные пальцы проходятся по ореолам, чуть надавливая, что тут же вызывает табун мурашек. Тело под руками мигом откликается, расслабляясь, пока пульс учащается. Им обоим это нравится. Пальцы нажимают на соски, вдавливая набухшие бусины под очередной тихий вздох, вызывая тянущую, сладкую боль. Рубашка задирается чуть выше, оголяя торс мужчины, что тут же цепляет чужое внимание. Благодаря положению Мёрзнущий слишком резко ощущает, как Есенину становится тесно в брюках. Тогда он принимает сидящее положение, нарочно прокатываясь по возбуждённой плоти, чем выбивает остатки воздуха из чужой груди. Чужие руки сменяют положение, хватая парня за предплечья, больно впиваясь в тело. — Ты слишком быстро в этот раз, — подстёгивает Мёрзнущий, спускаясь ниже, оказываясь между согнутых ног соседа. — Ради бога, замолкни, — шипит тот, зарываясь пальцами в волосы парня. — И продолжай.       Юноша тихо смеётся. Наклоняется ниже, к торсу, оставляя пару мокрых следов. Есенин становится менее сдержанным, тихо шипит на новые прикосновения. Холодный язык остаётся у пупка. Зубы покусывают кожу вокруг, пока парень чуть всасывает ту. Оставляет пару следов у родинок на впалом животе и тянется наверх, залезая под рубашку. Ему помогают, расстёгивая пару пуговиц, чтобы было легче добраться до груди. Он присасывается к одному из ореолов, зажимая зубами, слишком сильно надавливает языком, отчего перед глазами мужчины пляшут черти. Наконец раздаётся первый тихий стон. Тогда свободной рукой он тянется к чужим брюкам. Не отрываясь от груди, наскоро находит пуговицу, расстёгивает её и молнию, чтобы наконец пробраться к набухшему члену. Парень в куртке сжимает его сквозь слой нижнего белья, на ощупь находит головку члена, уже сочащуюся предэякулятом. Массирует чувствительную плоть, кусая грудь, после чего наконец отлипает от неё. Вылезает из-под рубашки мужчины, восседая у чужих бёдер, и глядит на того. Видит помутневший, поплывший взгляд и приоткрытый рот, коим он пытается вдохнуть как можно глубже.       Это действует на него хуже наркотика, хуже афродизиака. Он чувствует, как болезненный узел внизу живота стягивается, как напрягается собственное тело. Видимо, это не смогло укрыться от чужих глаз. Есенин тянется к его торсу, желая касаться в ответ, однако его жестоко отталкивают, заползая выше, упираются коленом в напряжённый пах. Руки держат у спинки дивана, пока сам Мёрзнущий нависает над соседом, находясь слишком близко к чужому лицу. Слышит скулёж, когда давит коленом слишком сильно. Наверное, раньше он бы ни за что не поверил, что этот человек способен так вестись на поводу у ярких ощущений. — Почему опять не даёшь трогать себя? — недовольно фыркает он. — Разве не хочешь, чтобы тебе помогли в ответ? — Не хочу, — коротко обрубает тот, после чего, чтобы не продолжать разговор, прижимается к чужим губам. Впивается резко и грубо, ощущая, как дрожит собственное тело, когда уже чужие руки хватают его за запястья, чуть сжимая. Мужчина проявляет инициативу, углубляя поцелуй, толкаясь языком в приоткрытый рот и тут же исследуя его. Ведёт по ряду аккуратных зубов, пока чужой обхватывает его в ответ.       Наконец они отрываются друг от друга. Дыхание сбито, а перед глазами всё плывёт. Парень спускается вниз, вырывая руки из сильной хватки, в отместку за то, что Есенин слишком сильно сжал запястья, царапает торс мужчины, прежде чем схватиться за чужие брюки. Он стягивает их чуть ниже, сразу цепляясь за резинку белья. Нарочно оттягивает и отпускает её, однако вскоре сдаётся и наконец освобождает орган. Длинный, крупный член бьётся о низ живота. Предэякулятом пачкает бледную кожу. Наконец его накрывают ладонью. Есенина ведёт. Он чуть дёргается, толкаясь навстречу едва ощутимым касаниям. Тогда Мёрзнущий юноша убирает ладонь, плюёт на неё, после чего наконец сжимает в руке напряжённую плоть. Тихое рычание раздаётся по комнате. Это немного подбадривает парня. Тогда он начинает первые обрывистые движения. Ведёт по члену, сжимая в руке. Надавливает пальцем на малиновую головку, давит на уретру, слыша, как сдержанные вздохи один за другим сменяют тихие стоны. Массирует орган у основания, разглядывая набухшие венки. Наверное, он сошёл с ума с голоду, но сейчас мясистая плоть в руках казалась довольно аппетитной. Тогда он решает внести что-то новое.       Парень наклоняется ниже, обдавая член горячим дыханием. Тот забавно дёргается в руке, словно желая продолжить ласку. — Ты что задумал? — хрипло раздаётся сверху, когда мужчина принимает полусидящее положение, опираясь на руки. — Смотри, — лишь приказывает парень, подаваясь вперёд.       Язык обводит яркую головку. Словно током, тело прошибает волной удовольствия. Рот открывается в немом стоне, когда тонкие губы обхватывают влажную, чувствительную плоть. Есенин запрокидывает голову, вновь зарываясь пальцами в волосы, хватаясь за них, тянет парня ниже. А тот и не против. Сам вбирает глубже, массируя член языком, сжимая его губами. Приятная боль от того, что его тянут за волосы, разносится по телу искрами. С непривычки он закрывает глаза, немного дёргаясь, когда орган упирается в глотку. Но он не отстраняется. Продолжает медленно двигаться по стволу, пока его направляют, постепенно предлагая брать глубже. Мужчину сверху плавит. Стоны смешиваются с тихим хлюпаньем от переизбытка слюны. Он давит на щёки, чтобы те ласкали плоть, создавая вакуум. Мёрзнущий понимает намёк и сам втягивает щёки под одобрительное мычание. — Боже, блять, — не сдерживается высокий мужчина, срываясь на очередной стон.       Ему тесно в собственных брюках. Возбуждение напоминает о себе ноющей болью, пока в белье всё слишком мокрое. Он пытается, не сбавляя темпа, коснуться себя хотя бы через ткань, чтобы хоть как-то сбросить часть напряжения. Он слишком старательно вылизывает чужой член, мыча от удовольствия, когда всё же хоть как-то удаётся прикоснуться к себе, грубо сминает стояк. Вибрация от стона отражается на чужом стволе, отчего Есенина ведёт. Он хватает парня грубее, уже самостоятельно толкаясь в рот. Понимая, к чему всё идёт, юноша лишь сильнее сжимает его, дабы скорее приблизить к концу. Наконец, под глухой рык, мужчина выходит из влажного рта, кончая на бледный торс. Он пытается отдышаться, пока парень в куртке едва ли не сходит с ума от переизбытка чувств. Он дрожит от так и не ослабившейся хватки на волосах, скулит, когда пальцы сжимают их сильнее. — Не отпускай, — умоляет он, желая поскорее достичь собственной разрядки.       Наскоро, дрожащими пальцами, он расстёгивает свои брюки, сразу забираясь под бельё. Грубо обхватывая себя, он тут же наращивает быстрый темп. Кусает губы, когда от долгожданного удовольствия тело покрывают мурашки. Плавится под пристальным взглядом и едва ли не сходит с ума, когда в ответ Есенин прижимается к плоти острым коленом. Давит на эрекцию, трётся, приближая к разрядке. Парень скулит, прижимаясь к конечности сильнее. Перед глазами всё плывёт, когда он чувствует себя на грани. И наконец вспышка настигает его. Он едва ли не растекается от мгновенного облегчения. Стонет слишком громко, уже не обращая внимания на хоть какие-то правила приличия. Спускает в руку, прикрывая глаза от удовольствия. Опускает голову вперёд, желая отдышаться, после чего чувствует, как его окутывает долгожданный жар. Пусть он и понимал, что эффект временный, однако всё равно был несказанно рад его появлению. — Ты как? — тихо раздаётся со стороны. — В норме, — кивает Мёрзнущий парень, вытирая руку о чужой обнажённый живот. — Блять! — тут же восклицает Есенин, не особо довольный таким отношением. Однако, несмотря на недовольство, гнева или злости он не испытывает. — Я схожу за салфетками, — обещает юноша, осторожно вставая с нагретого места и приводя себя в порядок. — Поторопись, — просит мужчина, откидываясь на подлокотник мебели.       В ответ слышится лишь тихий скрип двери. Парень направляется по коридору на кухню, дабы убраться после небольшого происшествия. Оставалось надеяться, что эта ситуация останется незамеченной остальными жильцами. Только вот его быстро в этом разубедил хозяин дома, встретившийся ему в коридоре. Тот тактично промолчал, лишь кивнув сожителю, однако по недовольному выражению лица оставалось лишь догадываться, заметил он что-то или нет.