Сверхпроводимость и капелька любви

Бонус: «Поэма о ромашках и гравитации» Ромашковая долина сияла под мягким солнцем. Воздух был густой и сладкий от запаха скошенной травы, земляничного торта и детского смеха. Невероятно, но оба ребенка в семье Лосяша и Нюши появились на свет в один и тот же день, хоть и с разницей в два года. Сегодня Лиане исполнялось семь, а ее младшему братику Астеру — пять. Все смешарики собрались на большом празднике. Кар-Карыч с важным видом разливал лимонад, Пин усердно следил, чтобы его новые изобретения — летающие фонарики — не задели торт, а Крош и Ёжик носились с детьми, устроив гонки за мыльными пузырями. Бараш стоял в стороне, опершись на ствол старого дуба. Он наблюдал. За эти годы его взгляд из меланхолично-томного превратился в глубокий и внимательный. В руках он сжимал сложенный лист бумаги. Он смотрел на Лосяша. Ученый, обычно такой собранный и строгий, наклонился, чтобы Астер, названный в честь того самого астероида, мог повиснуть у него на шее, как маленький космонавт на скафандре. И на лице Лосяша была не улыбка — нет, это было что-то большее. Это было полное, абсолютное принятие, растворение в этом моменте. Он был якорем, и его дети были его главными орбитами. А Нюша… Она помогала Лионе поправить венок из ромашек. Ее материнская нежность была такой же естественной, как дыхание. Она поймала взгляд Лосяша через поляну, и между ними пробежала та самая тихая, прочнейшая связь, которую Бараш когда-то сравнил с двойной звездой. Они построили свою вселенную. Не без трещин и метеоритных кратеров, но прочную, надежную и бесконечно красивую. Их дети были лучшим тому доказательством. Лиана, с маминой грацией и папиным аналитическим взглядом, уже вовсю помогала отцу «оптимизировать процессы», рисуя ему эргономичные схемы. Астер, маленький ураганчик с копытцами, был воплощением любознательности и упрямства, доставшегося от обоих родителей, но в иной, взрывной форме. Нюша, заметив Бараша, подозвала его легким взмахом руки. Настал его момент. Когда торт был съеден, а игры временно приостановились, все собрались в кругу на пледах. Бараш вышел на импровизированную «сцену» — небольшой холмик, с которого открывался вид на долину и счастливую семью. В его руках дрожал лист. Но это была не старая тревога, а волнение сапёра, обезвреживающего последнюю мину своей прошлой жизни. — Друзья, — начал он, и голос его звучал глубже и тверже, чем прежде. — Лосяш, Нюша. Сегодня я хочу прочитать не просто стихи. Я хочу прочитать… отчет. Отчет о том, чему я, наконец, научился. Он развернул лист и начал читать. И это была не его прежняя, вычурная лирика о «мировой скорби». Это была поэма о любви. Но не о страстной и пламенной, а о той, что похожа на закон всемирного тяготения — невидимой, но неотвратимой. Он находил слова для «молчаливого соглашения двух душ», для «точки опоры», для «кристалла, оживающего под светом». Он говорил о детях, как о самых точных и красивых формулах, выводящих жизнь на новый уровень. Его слова были просты, ясны и полны такой пронзительной искренности, что даже Крош на время притих. Он не смотрел на них, а смотрел как бы сквозь годы, видя и свою былую трусость, и их тернистый путь к счастью. И вот он дошел до финала. Он поднял взгляд и посмотрел прямо на Лосяша и Нюшу, а потом перевел его на Лиану и Астера, сидевших у родителей на коленях. — И вот вам мое самое простое, самое искреннее пожелание, — голос Бараша дрогнул, но не сорвался. — Нюша, Лосяш… будьте счастливы. Ваше счастье — это не просто ваше личное дело. Оно, как гравитационная постоянная, удерживает на своих орбитах так много миров вокруг. Оно держит и меня. Спасибо вам за это. Он сделал паузу, и по его мордочке скатилась одна-единственная слеза, но это была слеза очищения. — А вам, — он улыбнулся Лиане и Астеру, — мои крестники по духу, я желаю быть самыми красивыми, самыми умными, самыми здоровыми и веселыми. И… по возможности, не повторять ошибок вашего дяди Бараша. Не бегите от чужой боли, думая о своей. Иногда именно в чужой ране можно найти свое настоящее призвание. Он закончил. На секунду воцарилась тишина, а затем долину взорвалась аплодисментами. Крош свистел, Кар-Карыч вытирал глаза платочком, а Совунья одобрительно кивала. Но главной была реакция семьи. Лиана с серьезным видом подошла к Барашу и, встав на цыпочки, потрогала его влажную от слез щеку. — Твое стихотворение обладает высоким коэффициентом гармонии, дядя Бараш, — сказала она своим четким, детским голоском. А Нюша и Лосяш подошли вместе. Нюша обняла его, по-настоящему, по-дружески. — Спасибо, Бараш. Это было прекрасно. Лосяш стоял рядом, его копыто лежало на плече Астера. Он смотрел на Бараша не через призму прошлых обид, а как на часть их общего, сложного, но прекрасного мира. — Ваше поэтическое заключение, — произнес Лосяш с редкой для него теплотой, — хотя и не подкреплено математическими выкладками, является абсолютно верным по своей сути. Мы… ценим это. Бараш смотрел на них — на ученого, художницу и их двух удивительных детей. Его старый стыд окончательно растворился, превратившись в тихую, светлую радость за них. Он наконец-то написал свое великое произведение. И оно было не на бумаге. Оно жило, дышало и смеялось здесь, в Ромашковой долине, под бесконечным небом, которое когда-то испугало его, а теперь казалось таким гостеприимным.