У дьявола есть рога

Зеркало в доме было всего одно, и стояло оно в темной прохладной прихожей, потому Гермионе приходилось смотреться в воду. Отражение ее разрезали блики и рябь. Маленький деревянный таз, набранный ею еще с вечера, успел остыть, но Гермиона взмахнула изящной ладонью, и тепло сошло с ее кожи прямо в воду. Этому фокусу она научилась давно… Самолюбование – грех, гордыня – грех, а уж колдовство... Матушка с отцом оградили ее от соблазнов и были правы. Конечно же, правы. Гермиона невольно сморщила нос, поднимая подбородок чуть выше, разглядывая пальцы, проводник ее силы. Магия так и просилась наружу. Чепец жал, стягивал волосы, и дергающее чувство боли то и дело отвлекало от раздумий. Черный цвет оттенял кожу, делал ее бледнее, чем было на самом деле. Траур не шел к ее лицу. Соседи могут подумать, что семья Грейнджер начала голодать. Впрочем, это и к лучшему, верно? После смерти отца в доме их должно было стать меньше еды. Должно. Но отчего-то не стало. – Милая! – мать позвала ее из прихожей, и девушка дрогнула, выведенная из транса. – Пойдем скорее, Уизли уже ушли, – она смотрела на соседей в окно. – Всем выводком... Не люблю, когда они приходят раньше нас. От них столько шума! Она всегда отзывалась о соседях вот так, пренебрежительно и жестоко. Почему? Гермиона не знала. Чем старше она становилась, тем меньше понимала собственную мать. И все же, Гермиона оставалась послушной хорошо воспитанной дочерью. Услышав голос Джин, она торопливо завязала траурный чепец на второй узелок и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Чем меньше звуков она издает – тем лучше, так ведут себя порядочные женщины. Тихо и незаметно. Лучшая из женщин похожа на мышь, верно? Мало ест, много трудится... И умирает рано. Раньше мужа, во всяком случае. Овдовев, мать так и сказала у алтаря: это – противоестественно. Гермиона поджала губы, вспомнив об этом. Джин, как это всегда бывало, выглядела безупречно. Праведная христианка, покорная женщина – мать. Скромное черное платье из плотного сукна не выделяло ее из толпы, но сохраняло изящество линий. Джин едва исполнилось сорок пять, не слишком-то солидный возраст для вдовы. Мать была высокой женщиной, стройной, как молодое дерево, и такой же сильной. Она сдержанно улыбнулась, увидев дочь, и Гермиона кивнула в ответ. Она не хотела, чтобы Джин умирала... Ни первой, ни второй, ни третьей. – Ох. Опять твои волосы, – цокнула женщина. – У папы этой проблемы не было, он просто коротко стригся, – волосы матушки всегда оставались прямыми, такими непохожими на непослушные локоны дочери. – Давай я тебе помогу, милая. – Ты же знаешь, что тут ничто не поможет, – улыбнулась ей Гермиона. Волосы выглядывали из-под чепца, в какую прическу бы она их ни уложила. Джин попыталась, ее холодные пальцы прошлись по лбу дочери, попытались заправить волосы за ее уши. Тщетно. Гермиона улыбнулась чуть шире, но тут же вернула лицу холодное скромное выражение. Нельзя веселиться до церковной службы, верно? На ней еще столько греха! За целую неделю. Мать хмуро поджала губы. Она не любила сдаваться, но никогда не была упрямицей. Упорство хорошо для мужчин, женщине же больше к лицу смирение. Мать покосилась в сторону маленького темного окошка, точно проверяя, не следит ли кто за ними. Она повернулась к дочери, заглянула в ее карие глаза и замерла на долю мгновения. Джин подбирала слова, но Гермиона уже знала, о чем пойдет речь. О проклятье. – Ты же не... Не пыталась их укротить, верно? – спросила она тихо, и Гермиона мотнула головой. – О, слава Богу, милая. Пусть бесовщина оставит тебя. Я молюсь об этом каждый вечер. – И я, мама, – ответила Гермиона. Бесовщина творилась с ней часто, чаще желаемого. Папа умер всего три недели назад, и Гермионе частенько случалось проснуться от стука. Во сне она то и дело подлетала вверх к потолку и опускалась вниз. И по своей воле, и не по своей, Гермиона не знала, почему это происходит. Слышала только, что подобное мучило ее покойную ныне бабушку, бабушку Хоуп, мать ее отца. Потому, пожалуй, родные не отвели ее в церковь при первом же проявлении, не обвинили в одержимости. Когда ей было три года, отец взял дочь с собой на рыбалку, велел той держать в руках тяжелое ведро, полное воды и улова. Когда Гермиона нечаянно разлила содержимое по дороге, он не удивился. Но когда вода вдруг собралась в сферу, воспарила над землей и вернулась в сосуд, из которого вышла... – Теодор Нотт вступает в должность сегодня, – рассказала матушка, запирая за собой входную дверь, ее чепец сидел безупречно. – Формально, конечно, он председательствует уже третий день, но собрания не было, так что, – Джин пожала плечами. – Он кажется слишком молодым для роли старосты, – осторожно заметила Гермиона. – Да, – поспешила согласиться мать. – Благо, что он из хорошей семьи. – Джексон Литл, видит Бог, должного воспитания не получил. Прошлый староста умер через неделю после того, как отец Гермионы утонул в старом озере. Ни она, ни мать не знали, как это произошло, рыбаки сначала нашли у берега его лодку, а после и тело. Сине-зеленое, раздувшееся от воды. Мать не пустили на опознание, но Гермионе пришлось заглянуть в его остекленевшие глаза, увидеть, что кто-то успел укусить его за ногу. Должно быть, дикая лисица, падальщик, которого спугнул острый человеческий запах. Гермиона вспомнила тот день, и ее затошнило, желчь подкатила к горлу, превратившись в спазм. Девушка прикрыла рот рукой, и мать решила, что она прячет улыбку. Джин недовольно качнула головой, и Гермиона опустила глаза. Они вместе шли к церкви. Хогсмид. В поселении насчитывалось сорок пять домов, цифра приличная для этого континента. Имелась тут и церковь, несколько маленьких ферм совсем рядом, свой небольшой военный гарнизон. Гермиона родилась здесь, в Новом Свете, но родители ее полжизни прожили в Англии. В пути они потеряли ее старшего брата, а здесь, на этой дикой еще земле, погребли ее младшую сестру. Гермиона осталась единственным ребенком, что не было большой редкостью среди переселенцев. Индейцы, заморозки, необузданная земля и новые яды, таящиеся в местных растениях и животных. Америка не желала им процветания, и только Бог, только вера поддерживала решимость колонистов. Община росла, в поселение съезжались люди, и будущее обещало быть светлым, несмотря на все горести. – Вон он, – шепнула мать, когда церковь показалась из-за угла, к зданию вели все самые широкие дороги. – Теодор Нотт. Это имя она произнесла со странным придыханием, в голосе Джин слышался восторг. Мать восторгалась редко... Когда из печи выпрыгивал особенно румяный пирог, когда отец приносил с озера особенно крупную рыбу или когда соседки выдавали ей особенно сочные сплетни. Но при виде юношей, девушек или кого-то еще – никогда. Гермиона нахмурилась, и мать, встретив непонимание в ее глазах, слабо улыбнулась, взглядом вновь указав на Теодора. Гермиона не знала, что именно она должна была увидеть. Они с Тео ведь вместе росли, на этих самых улицах, среди колокольного звона. Нотт-младший уезжал в другую колонию ради учебы, его не было три года, но пару месяцев назад он вернулся домой. Как раз на похороны отца, оставшегося вдовцом за пару лет до собственной смерти. Теодор – поздний ребенок, последний в семье, и, как и все младшие дети, не получил должной порции строгости. Гермиона помнила его сорванцом, помнила, что на руках и лице его часто можно было видеть синяки от отцовской ладони, но слабые тумаки не могли усмирить его пыл. Теодору не приходилось спать в хлеву за провинность, гнуть спину на сборе урожая, голодать, нет. Родители баловали его сильнее, чем требовалось. Тео вырос высоким и крепким мужчиной, свои кудрявые черные волосы он коротко стриг и убирал под черную шляпу. Кожа его была розоватой от летнего загара, руки – крупными и сильными, словно Теодору часто приходилось держать в руках что-то тяжелее пера. Гермиона знала, что большую часть жизни он провел над книгами, человек науки, не плуга или топора. – Возмужал, – заметила мать почти с гордостью, точно он был ей родней. – И не я одна понимаю это, – она снова стрельнула взглядом в сторону Теодора. – Посмотри на них. – Сколько невест, – улыбнулась Гермиона. – Теодор на расхват. – Нечему удивляться. У его отца были связи с торговыми кораблями, – пересказала мама, поправив плотную черную юбку. – В семье Ноттов всегда водились деньги. Оба его старших брата остались в Англии, сестра успешно вышла замуж и переехала на юг, и Теодору достался этот дом и все, что с ним связано. Ферма, участок за чертой... – Бог милостив, – ответила дочь, эту фразу она давно заучила. – Бог милостив, – точно эхо, повторила за ней Джин. Стайка девушек обступила Теодора, они прикрывали губы изящными розовыми руками, и почти на каждой ладони можно было заметить мозоли. Никто здесь не отдыхал, не сидел без дела и минуты, в Хогсмиде богатых наследниц нет. Отец любил говорить, что за бездельем нас и очаровывает Сатана. Когда руки свободны, когда голова не обременена думами, тело находится в особенной опасности. Гермиона же замечала, что чаще всего чертовщина творится с ней, едва в голову проникнут злые мысли. Однажды у обидевшей ее девчонки в руках лопнула кружка, на ладони на всю жизнь остался кривой красный шрам. Когда соседская собака попыталась цапнуть девушку за ногу, из земли вдруг поднялся древесный корень и ухватил ту за лапу, поволок назад. – Бесстыдницы, только посмотри, – шепнула мать, проходя мимо толпы кокеток. – И куда только смотрят их матери? Грех, грех. И Гермиона заставила себя посмотреть. Девушки смеялись, прикрыв рты ладонями, болтали, приглушив звонкие голоса. Они хихикали над словами Теодора, бросали влюбленные взгляды в его сторону и переглядывались, не говоря и слова друг другу. И ведь он правда хорош собой. Высокий, широкоплечий и темноглазый. Гермиона вздрогнула, едва взгляды их встретились. Детство вдруг пролетело перед глазами, призрачный смех раздался в ушах… Нотт сложил свои тонкие губы вместе, и уголки их медленно поползли вверх, он узнал девчонку с соседней улицы. Старый друг кивнул ей, узнал в многоликой толпе, и Гермиона ответила тем же жестом. Здравствуй. Она не рискнула подойти ближе, встать в один ряд с девицами, жаждущими его внимания, и завести разговор о прошлом и будущем. Да и что она может сказать, зачем? У высоких деревянных дверей, ведущих в обитель Господню, как это всегда бывало, свою паству ждал Хагрид. Местный священник. Крупный мужчина, чрезвычайно крупный для того, кто с самых ранних лет жизни соблюдал все посты, подвергал тело испытаниям плоти. Многие горожане осуждали его за бороду, пусть и короткостриженную, ссылались на библейские заветы, древние тулузские законы и трактаты, не имеющие четких разъяснений... Но все это – лишь между собой. Никто и никогда не высказывался напрямую самому священнику, ведь Хагрид сделал для них слишком много. Он отпускал любой грех, не был особенно строгим или скучным. Даже дети, совсем еще юные прихожане, внимали его словам в благоговейном молчании. Обезглавленная семья Грейнджер заняла свое место на третьей скамье. Они поздоровались с соседями, но не спешили меняться новостями. Все потом, уже после проповеди, по дороге к дому... Воскресенье – день, когда Господь велел им отдыхать, никто не выйдет в поле, никто не отправится на охоту, рыбалку, стирку. Женщины примутся судачить друг о друге, придут в гости, мужчины захотят пропустить пару кружек, а дети отправятся играть в палой листве. На улице будет шумно. Гермиона планировала заняться вышивкой, закончить с зайцем для воротника. Подарок для соседской девочки – Джинни. На день рождения. Церковь заполнялась, и чрево ее гудело от запертого внутри шепота, десятка голосов. Словно улей, готовый разорваться под натиском пчел, церковный свод звенел. Когда лавки оказались полными, когда люди замерли в предвкушении, двери закрылись, отрезая их от бренного мира, от печалей и забот, что ждут там, за домашней чертой. Гермиона не удивилась, увидев, что вместе с Хагридом к алтарю движется уже знакомая ей фигура. Теодор напоминал перевернутый треугольник со своей узкой талией и широкими плечами... Он будто бы нарочно выбирал такой крой для рубах и костюмов, чтобы подчеркнуть, как хорошо был сложен. Шляпа больше не скрывала его волос, и озорные кудряшки блестели в ярком утреннем свете. Нотт не улыбался, лицо его приняло спокойное выражение. «Приветственная речь», – поняла девушка, гадая, какую банальность он выдаст. Приветственные речи нового судьи, нового шерифа и остальных «новых» начальников отличались друг от друга лишь парой популистских фраз, Теодор не должен был отличиться, он проходил ту же школу. Гермиона помнила, что его семья никогда не пыталась выделиться. Остановившись у скрипучей деревянной трибуны, Нотт оглядел зал, точно прораб на стройке, которую сам же затеял. Он оценивал фронт работ, прикидывал сложность. – Я несказанно рад видеть здесь всех и каждого, – заявил он, вновь оглядывая зал, задерживая внимание на конкретных лицах и кивая знакомым. – И я рад, что мои горожане находятся в добром здравии, что все мы смогли посетить эту службу сегодня. И ведь такого не могло бы случиться прежде. Старую маленькую церковь отремонтировали, зал расширили, и лавки удлинили от стены до стены. Город рос, росло его население, и никто не хотел слушать проповедь стоя. Кажется, что реновации поспособствовал отец Теодора, вложил весьма крупную сумму. Чем старше становится человек, тем больше благих дел совершает, готовится к переходу в иной мир. Горожане любили Нотта-старшего, а сейчас чтили память. Женщина, которой тот дал и работу, и кров, сегодня носила по нему траур. – Но мне жаль, что день этот – лишь исключение из общего правила, – заметил он вдруг. – Пока я учился в Нантакки, до меня добирались тревожные слухи о жизни тут, дома, – пастор Хагрид, стоявший за его спиной, поджал губы, отвернувшись к окну. – Я узнал, что в Хогсмиде творится зло. Что оно ходит по нашим улицам, пробирается в дома ваших соседей, – он заглядывал людям в глаза, искал отклика, находил его. – Зло, зло, – шепнул кто-то на первом ряду, люди подхватили волнение. – Бесовщина. – Наши мужчины умирают в расцвете лет, гниют заживо в своих кроватях или уходят так, как никто того не ожидал, – продолжал Теодор. – Мой дорогой отец, – Гермиона помнила, что ему уже исполнилось восемьдесят, солидный срок для любого человека. – Мистер Присли, – пьяница, разбивший голову о каменную брусчатку. – Мистер Литл, – их бывший староста. – Мистер Грейнджер, – Теодор заглянул ей в глаза. Он нашел ее быстро, запомнил, где находится место Гермионы... Или не забывал никогда? Она понимала, что не с ее матерью он ведет этот немой диалог, нет, не Джин занимает этот разум. И Гермиона не могла отвернуться, не могла отвести взгляд от него и смиренно опустить веки. Она вдруг вспомнила опознание, тухлый запах рыбы, запах воды, илистого дна старого озера... Индейцы называли его нечистым, запрещали ловить в нем рыбу, чтобы не нарушить драгоценное равновесие вещей, но белый человек всегда знает лучше. Гермиона вспомнила и запах гнили, мертвого тела ее отца, и ее затошнило. Его тело так раздулось, что одежда полопалась, его плоть вобрала себя проклятье индейского племени... – Все мертвы. И я ведь пропустил кучу имен, – церковь закивала, люди внимали новому старосте. – Кто-то навел на нас дурной глаз, кто-то призвал Дьявола на эти улицы! – Дьявола! – повторила за ним женщина, сидевшая возле Гермионы. – Верно, верно, это – происки Сатаны. – И падший ангел, некогда любимейший ангел Господа нашего, поселился в наших домах, – Теодор вскинул вверх подбородок. – Кто пустил паршивую овцу в наш амбар? Кто призвал смерть в Хогсмид? – он выдержал паузу. – Я вам отвечу. В городе поселилась ведьма. – Ведьма, – шепнула мать одними губами, и сердце Гермионы дрогнуло. – Кто-то из вас колдует в ночи, – Теодор вновь посмотрел Гермионе в глаза, и мурашки побежали по ее плечам, тошнота с новой силой подкатила к горлу. – Кто-то из вас связался с Дьяволом, продал демону душу. Девушка вспомнила, как летала во сне этой ночью, как поднималась до потолка и билась о него носом, не чувствуя ни боли, ни страха... Она вспомнила, как палка однажды ожила в ее руках и превратилась в змею, как мертвая курица вновь закудахтала и побежала прочь. Гермиона сжала губы плотнее, чтобы не закричать, не признаться во всем. Она не была ведьмой, она не призывала сюда Дьявола, она никого не убивала и не желала соседям зла. Если бы кто-то предложил ей помощь, настоящую помощь, а не каленое железо у оголенного бедра… – И я выясню, кто именно виновен во всех наших бедах, – прихожане вновь принялись кивать пустыми головами, восторженно перешептываться с сидящими рядом. – Я – ваш новый староста! Теодор Нотт! – Теодор! – закричал мельник. – Наш мальчик, наконец-то, наш мальчик вернулся, чтобы спасти нас всех! – причитали старухи с первых рядов. – Я вызвал в этот город королевского инквизитора, – он смотрел в глаза каждого, переходил от одного человека к другому, но лишь ей, Гермионе, улыбнулся. Самым краешком губ, или... Показалось? – И со дня на день мы начнем это дело и не закончим его до тех пор, пока ведьма не будет поймана и сожжена. – Да! – люди повскакивали с мест, и Гермиона поднялась, стараясь слиться с возбужденной толпой. Руки ее дрожали, и мать осторожно просунула девушке в ладонь свои пальцы. Она сжала их так, что костяшки побелели, и Гермиона не повернула лица в ее сторону. «Все будет хорошо», – говорил этот жест. «Все будет хорошо». Никто ее... Не поймает.