У дьявола есть рога

Дверь в дом закрылась, но тишина не поглотила пространство, как это случалось раньше. Обычно после воскресной службы жилище их занимал покой, но теперь… Лучше бы Теодор держал рот закрытым. Гермиона тяжело вздохнула и медленно выдохнула, пытаясь сохранить спокойствие. Настала ее очередь держать лицо. Матушка принялась мерить прихожую шагами, и низкие каблуки ее туфель сбили старый ковер. Перед взглядом девушки оказались черные пятна гнили, доски портились, сыпались в труху. Гермиона поджала губы, понимая, что отец плоховато справлялся с хозяйством, чем дольше они с матерью будут жить здесь вдвоем, без него, тем больше им откроется сюрпризов, проблем, которые они не смогут решить без мужского плеча. Главное, чтобы однажды ночью на головы их не обрушился потолок. Джин остановилась посреди прихожей и бросила в сторону дочери растерянный взгляд. – Что, если они все узнают? – спросила она тихо, и от самообладания женщины не осталось и следа. – Инквизитор! Видит Бог, он ведь приехал сюда из самой Англии, только там могут выдать лицензию. Если они поймут, что ты... – Кто я, мама? Ведьма? – слово прорезало воздух, точно молния, сорвавшаяся с тучи. – Я никогда не причиняла людям вреда, – заметила Гермиона неожиданно жёстко. – Никто не видел, как я... – «колдую» – хотелось сказать ей, но Гермиона сдержалась. – Я всегда осторожна, ты же знаешь. – Ох, моя девочка, моя бедная милая девочка, за что тебе все это? – вдруг вздохнула Джин. – Неужели мы с отцом согрешили? Она прикрыла лицо опухшими, болезненно розовыми от постоянного труда руками, и Гермиона приобняла мать за талию. Мыском она поправила старый коврик, отвела матушку в гостиную, чтобы усадить в глубокое старое кресло. Его отец вез с собой через океан, память о прошлой жизни без лишений и невзгод. Джин всхлипнула, руки ее дрожали, и к лицу прилила кровь. Женщина беспомощно оглядывала пространство. Гермиона прикусила губу, понимая, что матушка почти инстинктивно ищет отца, надеется найти успокоение в его речах... Что говорить, папа всегда умел подбирать слова. Говорил он куда лучше, чем действовал. Если подумать, он ведь не предпринял ровным счётом ничего, ничего, чтобы их защитить, не собрал семью, чтобы увезти их подальше от посторонних взглядов, не занял положения, что подарило бы Гермионе иммунитет перед судом. – Вдова и молодая красивая девушка, засидевшаяся в девках, – произнесла мать тихо, рукой она все прикрывала рот. – Нас обеих сожгут на костре. – Все будет в порядке, мама, – пришла ее очередь внушить ей уверенность. – Я схожу... Я приготовлю нам что-нибудь. – Спасибо, родная, – ответила мать, устремив взгляд к небесам. - Я помолюсь о нас и о папе. Гермиона сдержалась, не закатила глаза. Молитва давно начала казаться ей весьма странным средством для решения проблем. Нерабочим, если быть точной. Вслух она об этом не говорила, боялась, что терпению и пониманию матери может прийти конец, и вера в Бога победит любовь к дочери. Гермиона погладила мать по руке и бросила в ее сторону взгляд, полный боли. Она не была уверена в том, что все действительно кончится хорошо. Может быть, им пора бы бежать из Хогсмида? Переселиться в городок побольше, вглубь материка, где построили целый город. Там Гермионе удастся затеряться в толпе... Отцу давно следовало увезти их. Гермиона бросила взгляд в сторону старого круглого зеркала и прислонила руку к щеке. Красная. Разрумянилась от страха, волнения, заполнившего душу. Ей нельзя давать волю эмоциям, ей нельзя ни злиться, ни нервничать, ведь Гермиона не может за себя отвечать. Кончики пальцев снова защекотало, по ним словно побежал электрический ток. Гермиона сжала и разжала ладони, она неслышно отворила дверь и вышла во двор. Сегодня положено отдыхать, и она не станет гневить небеса, не будет перетруждаться. Курятник они с матушкой вычистили ещё вчера, и пять худосочных несушек, охраняемых старым петухом, вряд ли успели нарушить шаткий порядок. Сено пахло сеном, а не навозом. Дверь в курятник тихо скрипнула, и несушки медленно разошлись по углам. Их покормили еще до начала службы, потому куры не ждали нового угощения, они знали, что хозяйская дочка пришла за данью, оброком. Не так давно соседская девчонка видела в окрестностях койота, в небесах парили ястребы, да и лисы забредали в эту часть поселения. Если матушки или Гермионы не было дома, кур не выпускали на выгул. Не то, чтобы осенью они жаждали выходить... С каждым днём ветер делался все холоднее и холоднее, Гермиона и сама хотела бы зарыться в теплое сено, чтобы лежать, лежать и лежать. Словно тебя и не существует в природе, словно вся жизнь – это сон, и не бывает никаких инквизиторов, процессов над ведьмами и сожжения на костре. Словно Бог и правда милостив к своим детям. – Здравствуйте, девочки, – шепнула Гермиона, подобрав с полки старую корзинку, когда-то они с мамой сплели целую кучу. – Что у вас сегодня? Девушка принялась проверять гнезда. Гермиона скривила губы, понимая, что похвастаться ей будет нечем. За две ночи куры снесли лишь четыре яйца. Темно-бежевые скорлупки поблескивали в ее руках. Гермиона зажмурилась, понимая, что этого мало. Мама планировала продать три штуки соседке, а три они должны были использовать для пирога. Девушка оглянулась по сторонам. Сквозь широкие щели в курятник проникал свет и свежий уличный воздух, но вряд ли кто-то мог разглядеть Гермиону или ее силуэт. В особенности – ее руки, погруженные в корзинку. Ладонь замерла над собранными яйцами, девушка зажмурилась и представила себе восемь, не четыре яйца. Она отчётливо видела эту картину, чувствовала гладкую поверхность своими слегка взмокшими от волнения пальцами. Девушка прикусила губу. Восемь. Не четыре, нет. Восемь. И явь изменилась, само пространство исказилось, и под ладонью Гермионы яиц действительно стало восемь. Девушка улыбнулась, снова воровато оглянулась по сторонам и замерла, обдумывая произошедшее. А что, если... Если эти яйца она украла из чужого курятника? Они ведь не могли материализоваться из воздуха, верно? «Господь велел нам делиться. Велел заботиться о ближнем, он бы не дал тебе отнять их у бедняка», – говорил с ней внутренний голос. Но точно ли Бог может быть причастен к подобному? К колдовству. Одна из кур громко квокнула совсем рядом, и Гермиона подняла взгляд. Дверь курятника распахнулась, и улыбчивая рыжевласая соседка показалась в проходе. Ее голубое платье казалось поразительно ярким. – Гермиона! Вот ты где! – закричала она, и куры повскакивали с насестов, старый петух лениво распушил перья. – Я уж думаю... – Джинни, – нервно улыбнулась Гермиона, пальцы ее вцепилась в ручку корзины. – О, это все за утро? Недурно, – оценила соседка, она пересчитала яйца в корзине. – Молодцы, девчонки, – Джинни обратилась к курам, разбежавшимся по сторонам. – Папа хочет зарубить пару наших, к осени они совсем перестали нестись. Гермионе вдруг почудился стук топора, отсекающего куриные головы. Бам-бам-бам. «Они узнают», – всплыл в разуме голос мамы, и холодок побежал по позвоночнику вниз, заставил девушку выпрямиться, точно тетива индейского лука. Она снова улыбнулась, не вполне понимая, зачем соседская девчонка вздумала ее искать. Джинни. Джинни Уизли, одна из множества рыжих отпрысков своего отца. Худощавая, веснушчатая и громкая, местные мальчишки ее не любили. Джинни одевалась пестрее других, она могла дать сдачу, и появление ее часто приносило за собой проблемы. Вот и сейчас Гермионе казалось, что ее застали на месте преступления... Джинни улыбнулась, она поправила рыжую прядь волос и надвинула свой голубой чепец ниже. Платье та выбрала в тон, не успела переодеть после службы. – Мама велела передать вам пирог, – Джинни продемонстрировала миску, прикрытую полотенцем. – Мы скорбим вместе с вами, – заметила она, на секунду опустив взгляд к земле. – И надеемся, что вы справитесь с трауром. Сколько, к слову, ты собираешься носить черный? – Я... – Гермиона задумалась, вопрос казался некорректным. – Я думаю, что пойму, когда буду готова его снять. – Да? Постарайся не тянуть с этим. Видит Бог, черный никого не красит, – Джинни снова открыла дверь, и Гермиона вышла на улицу. – Для тебя – вообще поступление. Нельзя скрывать такую красоту… Особенно, если собираешься выходить замуж. Пора торопиться. – Красоту, – улыбнулась девушка, крепче сжимая в руках корзинку. – Постарайся не заводить разговоров о женской и мужской красоте с посторонними. Люди могут... Могут тебя не так понять, – Гермионе хотелось защитить соседку. Джинни росла на ее глазах, и Гермиона чувствовала ответственность за ее благополучие. Самой Гермионе скоро должно было исполниться девятнадцать, Джинни же было четырнадцать. Долгожданная девочка среди оравы шумных неуправляемых братьев... Гермиона же иногда слышала, как друзья отца жалели его, «оставшегося без наследника». Наследовать, впрочем, у него было нечего: шаткий одноэтажный домик на три комнаты, сарай с запертыми в нем ржавыми инструментами и курятник для пары несушек. Гермиону нельзя было назвать бесприданницей, но и богатой невестой – с большой натяжкой. А брак действительно необходим. Соседская девчонка сдержанно улыбнулась и кивнула. Гермиона понимала, что в голове у нее роились грешные мысли, что Джинни хотелось сказать что-то ещё, но удалось сдержать неистовый порыв. Хотя бы сейчас, для вида. Это ведь уже хорошо, правда? Гермиона знала, что иногда сдерживать порывы особенно непросто, она училась искусству самоконтроля, училась пропускать мимо ушей колкости и насмешки. Когда-то давно, ещё в приходской школе, пара девочек любили смеяться над ее непослушными кудрями. Гермионе приходилось молиться о спокойствии, изображать кротость и смирение, уповать на защиту учителя. Теперь же вечерами она думала, причастна ли к смерти Панси Паркинсон и Астории Гринграсс на самом деле, виновата ли ее магия. Доктор сказал, что обеих сразила болезнь. – Держи, – Джинни вручила ей большое глиняное блюдо, накрытое ситцевым полотенцем, на полотенце Миссис Уизли много лет назад вышила толстого спящего льва. – Постарайтесь съесть сегодня. Мама этого не говорила, но я знаю, что ей нужна эта миска. – Спасибо. Я могу переложить пирог и... «Отдать тебе миску прямо сейчас», – хотела сказать девушка, но замерла. Внимание ее украл цокот копыт, глухой и короткий: так кони скакали по земле, не так давно омытой дождем. Гермиона нахмурилась, повернув голову в сторону звука. По широкой дороге, разделявшей дом Грейнджеров и дом Уизли, медленно ехала карета. Черная, лакированная и аккуратная... Такую можно было увидеть на улицах Лондона, но не здесь, через суровый океан, в такой глуши. Сердце Гермионы пропустило удар, мурашки снова забегали по плечам. Она уже знала, кто именно в ней едет, но не могла произнести этого вслух, до чего же страшное слово. «Твоя смерть», – шептал ей разум. «Твоя погибель едет». – Ты, кстати, заметила, какой этот Теодор симпатичный? – спросила Джинни заговорщическим шепотом. – Высокий, как секвойя. – Нет, – отмахнулась девушка. – Чья это повозка? – Гермиона проигнорировала ее вопрос, чтобы задать свой. – А вы любопытны, мисс Грейнджер. Любопытство – это хорошо, на мой скромный взгляд, разумеется. Гермиона встрепенулась, подпрыгнула на месте, точно кошка, пойманная врасплох. Она обернулась, пытаясь понять, как долго не замечала мистера Уизли. Должно быть, он пришел вместе с дочерью, собирался постучаться в их дверь, но отвлекся, увидев Гермиону в курятнике. Или Джинни отвлеклась... Почему она вообще вдруг заговорила о Теодоре Нотте при своем-то отце? Гермиона почувствовала, как щеки ее вдруг налились румянцем, стыд занял сердце. Мать всегда говорила, что обсуждать мужчин и юношей девушкам неприлично. Впрочем, «неприличного» в ее мире было много, слишком много. Гермиона прочистила горло, медленно подняв взгляд. Артур Уизли выглядел бодро, иначе и не скажешь. Его рыжие волосы выглядывали из-под черной шляпы, темно-каштановый плащ закрывал раздавшееся в боках тело. Сосед улыбнулся, слегка наклонив голову в приветственном жесте. Иногда они с отцом вместе ходили рыбачить или охотиться. Только пару дней назад Гермионе снился сон, будто Артур Уизли пошел с отцом к озеру в тот злополучный день, и ничего плохого с ним не случилось. Не было опознания, запаха тины и гнили, сочащейся из его рта, не было похорон. Девушка улыбнулась одним краешком губ, и Джинни мягко погладила ее по спине, тут же встав рядом. Она младше на целых четыре года, но уже догнала ее рост. – Ты всегда так говоришь, – Джинни тихо засмеялась, Гермиона никогда так открыто не веселилась в присутствии отца. – Любопытство – просто ключ к новым знаниям. – И я любопытен, все слышал. Теодор Нотт, к слову, так не думает, наши взгляды расходятся слишком сильно, – Артур погрозил пальцем, изображая сурового старосту. – Юнец как-то сказал на общем собрании, что любопытство – худшая черта женщины. – Так и сказал? – обиженно фыркнула Джинни. – Я разве – лжец, милая? – наигранно обиделся сосед. – Вот мой вам совет, девушки, – Артур Уизли взглянул в ее глаза, и огонек зажегся в черных зрачках мужчины. – Держитесь от него подальше. Обе. – Вот так, видела, Гермиона? Папа просто не желает мне хорошего мужа, – вздохнула Джинни, закатывая глаза. – Разумеется! Как только младший ребенок упорхнет из гнезда, мы с матерью резко постареем, – ответил он почти грустно. – Вы считаете, что Теодор ведёт неправедный образ жизни? – тихо спросила Гермиона, и глухой цокот копыт затих, удалившись на приличное расстояние. – Нет, мисс Грейнджер. Но не все праведные люди – хорошие, – заметил сосед. – Но боюсь, что эту беседу нам придется отложить. Нас пригласили в гости, и мы с Джинни должны были переодеться после службы. Дочь нахмурилась, ей явно не хотелось прощаться с этим нежно-голубым платьем. Тяжёлая миска прыгнула Гермионе в руки, соседка мягко обняла ее за плечи, шепнула на ухо: «Ну и ладно. Все равно он кра-сав-чик», и хихикнула, удаляясь. Послышались и скомканные прощания с обеих сторон. Гермиона все смотрела ей вслед, следила за тем, как облако цвета растворяется в серости будней. Родись она сама в семье Уизли, умей проявлять чувства перед лицами родных, беседуй о чем только просит душа... Была бы Гермиона счастлива? Что вообще есть... Счастье? Гермиона опустила глаза к земле, представила на минуту, как под ногами расцветают ромашки, маки и одуванчики, как в город возвращается весна, а после нее – лето. Может, счастье придет за погодой? А, может, оно вернётся вместе с отцом? Кажется, что он все же любил их. Папа приносил домой маленькие букетики полевых цветов и оставлял их на столе, пока мама возилась на улице. Мистера Грейнджера нельзя было назвать большим романтиком, но он ведь был образцовым семьянином. Гермиона прикусила губу. От пирога все ещё шел пар, тесто пахло так приятно, что рот тут же заполнился слюной. Гермиона проследила за тем, как соседская дверь закрылась, и только после зашагала в сторону дома. Она знала, чья карета проехала мимо, она хотела бы посмотреть на него. Инквизитор. Ин. Кви. Зи. Тор. И слово-то какое неприятное, словно он и есть демон во плоти. Мыском ботинка Гермиона поддела камешек и пнула его в сторону низкого деревянного забора. Она попыталась представить себе человека, приехавшего в их город на охоту за ведьмой. Высокий и худой, как сама смерть, такой же старый и пугающий. «Теодор его вызвал», – вдруг напомнило ей сознание, подбросило ещё один повод для нелюбви. Может, Артур Уизли говорил чистую правду? Ей стоило бы держаться подальше от нового старосты... Чем скорее он женится и дистанцируется, тем лучше. Гермиона споткнулась, потеряла равновесие на долю мгновения, тяжело было удержать и корзинку, и пирог, и мысли, тянущие к земле. Одно из яиц выкатилось из корзинки, прошлось по плетеному бортику и разбилось, коснувшись земли. Девушка тихо шикнула. – Ушло обратно в землю, – вздохнула она, раздавив скорлупу ногой. – Что ж за день сегодня... Воскресенье.