Сказка о жуках

Промежуточные станции… Следующие несколько дней после того утра были странными. Патрули продолжались, но между ними повисла неловкая пауза. Уэйд, выставивший напоказ свою заботу, теперь отчаянно пытался восстановить привычные барьеры. Его шутки стали громче и натужнее, острые замечания — более язвительными. Он как будто проверял — оттолкнут ли его теперь, увидев, что скрывается за клоунадой. В тот день они задерживали карманника. Питер привязал его к фонарному столбу. — Ну что, малыш, сегодня твой неудачный день. Ты попался не просто Человеку-Пауку, а еще и его веселому ассистенту, у которого сегодня кризис среднего возраста и желание кого-нибудь пристрелить. Паучок, у тебя есть для него назидательная речь, или я могу начать... воспитательный процесс? Он говорил это с привычной дурашливой интонацией, но взгляд его, устремленный на Питера был напряженным и выжидающим. Парень в момент чудной речи, разбирал и отдавал владельцам вещи из чужого рюкзака. — Заткнись, Уэйд. И отпусти его. Он уже достаточно напуган. Он не играла в игру Дедпула. Не отвечал на вызов. Он просто делала свою работу, и в его спокойной, деловой уверенности была новая нота — не терпение, а... принятие. Мальчишка видел его маневры и отказывался на них реагировать. Эта тактика сработала. К концу недели истеричный напор начал стихать, сменившись настороженным наблюдением. *** Первым изменилось то, как они перемещались по городу. Раньше Уэйд либо придерживал его в экстренных случаях, либо они двигались порознь. Теперь, когда нужно было преодолеть большое расстояние, Питер просто подходил ближе, не говоря ни слова, притягивал к себе. Они перемещались на его паутине. Не потому что мужчина не мог сам, а потому что это было эффективнее и быстрее. Это был практичный, почти логистический жест. Но в этой практичности крылась бездна доверия. Питер научился двигаться плавно, предугадывая ее инерцию. Дедпул научился расслабляться в его хватке, зная, что он не уронят, а даже если уронят оно того стоит. Однажды, приземлившись на крыше, паучок не отпустил его сразу. Его рука осталась на чужой талии на лишнюю секунду, отдаваясь тяжестью и теплом даже через костюм. Мужчина не отстранился. Просто повернул голову и посмотрел на него. Вопрос в глазах был не «что ты делаешь?», а «все в порядке?». Он быстро убрал руку, что-то пробормотав про скользкую черепицу. *** Питер застал его в квартире, разбирающим сломанную кофеварку. Детали были разбросаны по столу, а сам Уэйд сидел с видом крайнего недоумения, держа в руках отсоединенный нагревательный элемент. — Проблемы? Уэйд явно не ожидавший в ближайшее время гостей, вздрагивает, практически роняя деталь. — Эта штука объявила мне бойкот. Я ее и пальцем не трогал, просто включил, а она... захрипела и умерла. Предательница. Питер тяжело вздыхает подходя ближе. — Дай-ка посмотреть. Парень взял у него из рук элемент, следом пару других деталей. Через десять минут молчаливой работы, пока за ним сидели и наблюдали. Мужчина загипнотизированный движениями его пальцев, внимательно смотрел, кофеварка была собрана и исправна. Уэйд смотрит на закипающую в ней воду с нескрываемым подозрением. — Ты что, колдун? Питер смеется, вытирая руки какой-то тряпкой, найденной на с толе. — Нет. Просто умею читать инструкции. И не бью технику, когда она меня не слушается. Мужчина налил гостю кофе. Они сидели на его диване, и на этот раз тишина была другой. Она была не как в прошлый раз, о боли и не о страхе, а о простом, бытовом мире. Он показал парню свою коллекцию откровенно ужасных фильмов категории «Б», и паучок смеялся над его саркастичными комментариями, пока он с гордостью демонстрировал самые идиотские сцены. Это было... партнерство в зоне комфорта. Вернее, в зоне его комфорта, в которую этот человек теперь был допущен. *** Однажды вечером, когда они шли по улице в гражданской одежде (Питер — из практичности, Уэйд — потому что «даже у меня иногда бывают выходные»), на них вышла группа людей. Они не были бандитами. Они были «болельщиками». Поклонниками Дедпула, которые видели в нем не психопата, а крутого антигероя. Один из них, молодой парень с вызывающей ухмылкой, тыкнул пальцем в Уэйда. — Офигенно! Дедпул вживую! Эй, чувак, дай пять за то дерби с мясником в прошлом месяце! Ты его так разобрал! Легендарно! Уэйд замер. Его поза, до этого расслабленная, мгновенно стала жесткой. Он не смотрел на парня. Он смотрел на Питера. И в его глазах был не страх, а стыд. Жгучий, животный стыд за то, чем он восхищал этого юнца. За то, кем он был в его глазах в этот момент. — Отвали. Парень не унимался. — А, понял, при деле! Это твой новый напарник? Смотри, не подведи, малыш, он суровый! Питер посмотрел на парня. Не со злостью, а с холодным, безразличным спокойствием. — Вам лучше уйти. В его голосе не было угрозы. Была констатация факта. Парень что-то пробормотал и, вместе с друзьями, ретировался. Уэйд стоял, не двигаясь, уставившись в асфальт. Его руки были сжаты в кулаки. — Пошли. Уэйд не двигался. — Ты слышала? «Легендарно». Он... он восхищается тем, как я кого-то «разобрал». Питер подходит ближе. — Уэйд. Он — никто. Его мнение — ничто. Ты знаешь, кто ты. Я — знаю, кто ты. Этого достаточно. Он поднял на паучка взгляд. В его глазах бушевала война — между тем, кем он был, и тем, кем он пытался стать ради него. — А кто я, Пити-бой? — его голос был хриплым от напряжения. — Скажи мне. Потому что я сам не знаю. — Ты— человек, который сидел на полу у моего дивана, потому что боялся навредить. Тот, кто чинит мои вещи и приносит кофе. И да, тот, кто иногда делает ужасные вещи. Но это — не все, что ты есть. И мне не все равно. Он не сказал «ты хороший». Не стал его обелять. Он просто констатировала факты. И в этой сборной солянке из его качеств было больше принятия, чем в любой сладкой лжи. Мужчина выдохнул. Напряжение с его плеч ушло не полностью, но часть его рассеялась. Он кивнул, коротко и резко, и они пошли дальше, их плечи почти соприкасались. Молча. Но теперь это молчание было не неловким, а общим. В нем было место и для его демонов, и для чужого спокойствия. И для чего-то нового, что медленно росло между ними — не вопреки их прошлому, а принимая его в расчет. *** Задание было простым: проникнуть на склад, контролируемый мажорным преступным синдикатом, и изъять украденный прототип нейро-интерфейса. Стандартная работа для них на данный момент. Первая часть прошла как по нотам: тихое проникновение, обход систем безопасности, нейтрализация охраны без лишнего шума. Проблема началась, когда они уже держали в руках устройство. На сигналы тревоги с верхнего этажа сбежалось подкрепление — не обычные охранники, а хорошо вооруженные наемники в усиленной тактической броне. Питер прижимался к стеллажу, выпуская облако паутины для прикрытия. — Уэйд, отход! План «Б»! Через вентиляцию на востоке! Дедпул стоял в полный рост, ведя шквальный огонь из своих карабинов, чтобы прижать их к укрытию. — План «Б» — для зануд! Я почти уложил этих ребят! Еще минута! Его голос был пьян от азарта. Не просто от боя — от риска. Он подставил свой бок, выманивая вражеский огонь, и пули впивались в бессмертную плоть с противным чавкающим звуком. Он смеялся, кричал оскорбления, двигался с нарочитой небрежностью. — Уэйд, хватит! Они нас зажимают! — голос стал резче, в нем появилась тревога. Он видел, как пуля срикошетила в сантиметре от головы. Один из наемников метнул гранату. Не взрывную, а свето-шумовую. Уэйд, вместо того чтобы укрыться, рывком бросился вперед, прямо на группу противников, ослепленных вспышкой. Он работал стволами и прикладом, дробил кости, его движения были яростным, красивым и до безумия опасным танцем. Справился. Все пятеро лежали без сознания. Он стоял среди них, весь в крови — и своей, и чужой, грудь тяжело вздымалась, а из дырок в костюме поднимался легкий парок от затягивающихся ран. Уэйд поворачивается к нему с торжествующей, дикой ухмылкой. — Видал?!Вот это я понимаю — зачистка! Никаких тебе паутинок и побегов! Питер медленно вышел из укрытия. Он не смотрел на поверженных врагов. Он смотрела на него. Его лицо под маской было бледным, а губы сжаты в тонкую белую нить. Когда он открывает рот, голос ледяной, градус ниже нуля. — Ты закончил цирк? Ухмылка медленно сползает с лица. — Эй, что опять не так? Я же всех уложил! Работа сделана! — Работа была— забрать устройство и уйти незамеченными. Ты устроил здесь бойню. Ты подставил себя под десятки выстрелов. Ради чего? Ради позерства? Уэйд разводит руками, его тон становится защитно-агрессивным. — О, прости, великий стратег! Я забыл, что должен отсиживаться за твоей спиной и плести паутинки! Я так не работаю! Я решаю проблемы! И, на минуточку, решил! Питер делает шаг к нему, пальцы сжимаются в кулаки. — Решил? Ты решил, что твое бессмертие — это лицензия на идиотизм? Одна из этих пуль могла быть из титанового сплава! Или нести электрический заряд! Я читала досье, Уэйд! Я знаю, что может вывести из строя даже твой регенеративный фактор! Мужчина кричит в ответ, его ярость вспыхивает мгновенно, как порох. — А тебе-то что до этого?!Это МОЯ ЖИЗНЬ! Мое тело! Мое право решать, во что мне подставляться! Я не твой питомец, Паркер, чтобы ты указывала мне, как мне драться! Голос срывается, в нем впервые зазвучали не сдержанные эмоции, а настоящая, неподдельная истерика. — А МНЕ-ТО КАКОВО СМОТРЕТЬ НА ЭТО,УЭЙД?! Он кричал. По-настоящему. Крик эхом отозвался в пустом ангаре. — Мне стоять и смотреть, как в тебя палят из всего ствола? Как ты истекаешь кровью, смеясь, как будто тебе все равно? Как будто твоя жизнь — ничего не стоит? Даже если ты бессмертен, это не значит, что мне это нравиться! Парень тяжело дышал, его плечи вздымались. Уэйд застыл, пораженный. Он видел паучка злым. Видел уставшим. Но таким — отчаянным, почти безнадежным— он не видел никогда. Голос срывается на полтона, он пытается шутить, но выходит жалко. — Э...а что, тебя волнует? Я же... я же быстро заживаю... Питер срывает с себя маску. Его лицо полыхает от гнева, которого он никогда до этого не видел. — Заткнись. Просто заткнись. Ты не понимаешь. Ты никогда не поймешь. Ты так боишься, что тебя бросят, что сам лезешь в мясорубку, лишь бы доказать... что? Свою крутость? Я и так знаю, что ты крутой! Мне не нужно, чтобы ты каждый раз доказывал это ценной своей шкуры! Он сжимает пальцами переносицу с таким видом, словно ему было противно от собственной бесполезности. — Я не выдержу этого, Уэйд. Я не выдержу, если однажды ты не встанешь, и это будет не потому, что тебя убили, а потому, что ты был слишком безрассуден, чтобы жить. Парень развернулся и пошл прочь, оставив мужчину одного среди поверженных тел, с устройством в руках и с леденящей душу пустотой внутри. Он смотрел на удаляющуюся спину и впервые осознал всю цену своего бессмертия. Цену, которую платила не он, а тот, кому он был небезразличен. И эта цена оказалась самой высокой из всех, что ему приходилось платить. *** Уэйд пришел через три часа. Питер не спал. Он сидел на кухне в темноте, уставившись в стену, и пил уже третий стакан воды, пытаясь заглушить ком в горле. Паучок услышал тихий, неуверенный скрежет в замке — мужчина пользовался ключом, который он ему дала месяц назад для экстренных случаев, но никогда не использовал без спроса. Дверь открылась, и в щель проскользнула тень. Уэйд стоял в прихожей, не решаясь войти дальше. Он был без маски, в том же растерзанном и залитом кровью костюме, но раны, судя по всему, затянулись. Лицо было серым от усталости и чего-то еще — стыда, может быть. Или страха. Питер не поворачивался, глядя на свое отражение в темном окне. — Ты зачем пришел ,Уэйд? Его голос был безжизненным, плоским. Хуже, чем если бы он кричал. Мужчина сделал шаг в гостиную, и пол под ним скрипнул. — Я...не мог не прийти. Питер обернулся к нему. В темноте антигерой видит только силуэт и блеск чужих глаз. — Чтобы показать, что зажил? Чтобы я убедился, что зря тратил нервы? Поздравляю. Ты жив. Можешь идти. Дедпул попытался шутить, но получилось жалко и неубедительно. — Ну, технически, я всегда жив. Это мой конек... Парень резко встает, и стул с грохотом отъезжает назад. — Хватит! Просто хватит! Я не вынесу еще одной твоей дурацкой шутки сейчас! Он подошла к нему вплотную, лицо исказившееся болью и гневом, было так близко. — Ты понял там что-нибудь? Или приполз, потому что боишься, что я отберу у тебя новую игрушку? Что лишу тебя этого... этого единственного человека, который тебя терпит? Уэйд отвечает тихо, но его слова режут, как лезвие. — Ты не терпишь меня. Никто не терпит меня. Терпеть — это когда сжимают зубы и ждут, когда это кончится. Ты... ты просто принимаешь. И я не знаю, как с этим быть. Он смотрит на Питера, и его глаза, такие же израненные, как и все тело, полны отчаянной искренности. — Я провел всю жизнь в аду, Пити. И я научился в нем жить по его правилам. Боль — это фоновая музыка. Риск — это дыхание. А смерть... смерть — это старый приятель, который вечно опаздывает на свидание. И когда ты появляешься... ты пытаешься вытащить меня оттуда. Но я не знаю, как жить снаружи. Я не знаю, как дышать этим... твоим воздухом. И я ломаюсь. Я ломаюсь и лезу обратно в огонь, потому что он — единственное, что я по-настоящему знаю. Гнев начинает таять, сменяясь леденящей душу ясностью. — И что? Ты хочешь, чтобы я махнул на это рукой? Чтобы я сказала: «Окей, Уэйд, иди и играй со своей смертью, а я буду тут сидеть и ждать, когда однажды твой «приятель» все-таки придет»? Голос мужчины понижается почти до шепота. — Нет. Я хочу... я не знаю, чего я хочу. Но я знаю, что когда я видел, как ты смотришь на меня там, на том складе... с этим ужасом в глазах... мне стало больнее, чем от любой пули. Потому что это была боль, которую я не могу заживить. Которую я причинил тебе. Он медленно, будто его конечности весят тонну, опускается на колени перед ним. Не в романтическом порыве, а от полного истощения и капитуляции. — Я не прошу прощения. Я не заслужил его. Я просто... я не хочу быть причиной твоих срывов. Никогда. Питер смотрит на него — этого огромного, опасного, сломленного человека, стоящего на коленях в его темной гостиной. Все возмущение, вся боль уходят, оставляя после себя только щемящую, невыносимую нежность и понимание. Он не просит его исправить себя. Он просто показывает свою самую страшную, самую уродливую рану — страх перед нормальной жизнью. Паучок медленно опускается рядом ним на, чтобы быть на одном уровне. Его руки поднимаются и касаются его лица. Уэйд вздрагивает, как от удара током, но не отстраняется. Питер оговорит тихо, слова звучат как падающие капли в тишене. — Я не пытаюсь вытащить тебя из твоего ада, Уэйд. Я пытаюсь... научиться в нем жить рядом с тобой. Но я не буду делать это один. Ты должен встретить меня на полпути. Ты должен хотя бы попытаться не бросаться в его самое пекло с распростертыми объятиями. Ради меня. Его большой палец осторожно проводит по шраму на чужой щеке. — Твоя жизнь...она что, действительно ничего для тебя не стоит? Мужчина закрывает глаза, прижимаясь к его руке. — Она...не стоила. Пока не появился ты. Это признание далось ему дороже любого «прости». Открывает глаза и смотрит на него, и в этом взгляде — вся надежда, весь его незащищенный, испуганный, но все еще живой дух. Ему показалось, что он слышит нежный шорох чужой одежды, когда он чуть подается вперёд, сокращая расстояние между ними. И тогда Питер целует его. Этот поцелуй тихий, почти беззвучный, как падение первой снежинки. Он решительный, не страстный, а скорее фундаментальный. Сотканный из приглушённых слов и невысказанных обещаний. В нём не было напора, только мягкое, но непреклонное соприкосновение губ, словно он передавала ему свою силу не через огонь, а через спокойную, нерушимую веру. Это было прощение — не за ошибки, которые он, возможно, совершал, а за те раны, что он нёс в одиночестве, за груз, который взвалил на себя, пытаясь защитить всех. Это прощение за молчание и за отчаяние, за каждую минуту, которую он, возможно, чувствовал себя сломленным. И это обещание. Обещание не сдаваться, даже когда мир вокруг них рушится, а надежда кажется миражом. Обещание идти через этот ад вместе, держась за руки, даже если один из них — он, со шрамами от каждой пройденной тропы, знающий каждый камень на этой дороге, каждый овраг и каждую пропасть. Он видел худшее, пережил немыслимое, и его глаза помнили каждый ужас. А парень, с его юной, но уже искушенной душой, боялся каждого невидимого шага, каждого шороха в темноте, но не отступал. Его обещание было в готовности разделить этот путь, освещая его своей решимостью, какой бы мелочью это ни казалась. Когда их губы наконец отстранились, неторопливо, мужчина не открыл глаз сразу. Ему казалось, что он всё ещё чувствует тепло дыхания, лёгкий отпечаток его губ, что-то чистое и обнадёживающее. Он был так сосредоточен на его присутствии, что весь мир вокруг сузился до этого единственного, святого момента. Затем он прижимает свой лоб к плечу. Его тело слегка, но ощутимо дрожит, не от холода, не от страха, а от лавины сдерживаемых эмоций, от груза, который он, возможно, впервые за долгое время, почувствовал способным разделить. Это было дрожание человека, который позволял себе быть уязвимым после слишком долгого пребывания в броне. Он вдохнул глубоко, чувствуя его запах — запах металла, пыли, но главное, чего-то чистого, отчаянно живого и совершенно непоколебимого. Рука парня поднялась, чтобы обнять его шею, сжать часть костюма, как якорь в бушующем море его собственной боли и отчаяния. В этой тишине было больше сказанного, чем в тысяче слов. — Я попробую. Я буду... черт, я буду стараться. — Этого пока достаточно. Они остаются сидеть на полу в темноте, в тишине, которая на этот раз не была ни неловкой, ни тяжелой. Она была общей. Как и боль. Как и надежда. И где-то в предрассветных сумерках, пробивающихся сквозь окно, было ясно — их битва только начиналась. Но теперь они, наконец, сражались на одной стороне. *** Они не решались двигаться первыми, боясь разрушить хрупкое перемирие, заключенное в темноте на полу гостиной. Первой поднялся Питер. Его колени заныли от непривычной позы. Он потянула его за руку. —Вставай. Ты не можешь спать в броне. Он позволил парню поднять себя, словно тяжелый, послушный ребенок. Он повел его в спальню, не включая свет, руководствуясь памятью. —Сними. Он имел в виду разгрузку, бронежилет. Мужчина понял, но его пальцы, обычно такие ловкие, не слушались, бессильно скользя по застежкам. Паучок вздохнул и стянул все сам, с той же методичной аккуратностью, с какой разбирал оружие. Броня с глухим стуком упала на пол. Под ней была простая темная футболка, промокшая от пота и прилипшая к телу. Уэйд стоял, не двигаясь, пока парень убирал его вещи. Он подошла к кровати и откинул одеяло. — Ложись. — Пити-бой не слишком ли быстрое у нас развитие событий? Питер бессильно закатил глаза. —Уэйд. Я сказал, ложись. Я слишком устал, чтобы спорить. Он послушно лег на край, на самый краешек матраса, отвернувшись к стене, съежившись, пытаясь занять как можно меньше места. Он лежал неподвижно, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому движению. Парень снял свой свитер и джинсы, оставшись в футболке и трусах, и лег с другой стороны. Между ними лежала целая пропасть прохладной простыни. Минуту, другую, третью они лежали в тишине, слушая, как бьются сердца. Мужчина был напряжен, как струна, каждым нервом ощущая его близость. Спина горела от взгляда. И тогда Питер вздохнул — не раздраженно, а с безграничной усталостью. Он перевернулся и придвинулась к нему, прижавшись грудью к спине. Рука легла на его бок, ладонь распласталась на ребрах, чувствуя под тонкой тканью футболки жесткие шрамы и живое, трепетное тепло. — Спи, Уэйд. Просто спи. Дыхание было ровным и теплым на его спине. Рука была тяжелой и уверенной. И медленно, невероятно медленно, напряжение начало покидать чужое тело. Мышцы понемногу расслаблялись. Дрожь утихала. Он не помнил, когда в последний раз спал рядом с кем-то. Не занимаясь сексом. Не будучи в наркотическом или алкогольном забытьи. Просто спал. Чувствуя дыхание другого человека на своей коже. Чувствуя, что он — не один. Это было страннее любого боя. Интимнее любой сцены. Он повернулся. Медленно, опасливо. В полумраке видел только смутные очертания лица, блеск закрытых глаз. Он не осмелился обнять его. Просто прижался лбом к чужому, как они сидели на полу. Его рука легла поверх руки на его боку, не убирая, а прижимая сильнее, прося не отпускать. Их дыхание смешалось. Выровнялось. Впервые за много лет сон пришел к Уэйду Уилсону не как провал в черную бездну, а как мягкое, теплое течение, уносящее его в спокойное нигде. И последней мыслью, прежде чем сознание отключилось, было осознание, что по другую сторону этого течения он. Его маяк. Его тихая гавань. Его Питер. А паучок, чувствуя, как его тело наконец полностью обмякло в его хватке, со странным, щемящим облегчением понял, что самая страшная крепость наконец пала. Не штурмом, не силой. А простым, человеческим прикосновением в темноте. Он, наконец, позволил себе уснуть, зная, что утром он будет здесь.