Сказка о жуках

Тихие шаги… После того вечера в квартире Уэйда что-то изменилось в самой атмосфере между ними. Это было не громкое заявление, не внезапное осознание, а скорее сдвиг в фундаменте. Как будто они оба, по отдельности, перестали напрягаться в ожидании подвоха. Их совместные патрули стали тише. Раньше они напоминали цирковое представление с одним клоуном и его несчастной мишенью. Теперь же это было слаженное, почти интуитивное партнерство. Питер научился читать его следующее движения по едва заметному наклону головы, а Уэйд, к своему собственному удивлению, начал прислушиваться к его тихим, тактическим указаниям. Он больше не взрывал всё подряд ради зрелищности, а действовал с точностью, когда того требовала ситуация. Однажды ночью, после задержания группы грабителей, парень почувствовала острую, дергающую боль в плече — последствие неудачного рывка. Он попытался скрыть это, застегивая лямку паутины, но Уэйд заметил. Всегда замечал. Голос Дедпула был на удивление приглушенным, — Эй. Пошли на крышу. Проветримся. Они приземлились на знакомом небоскребе в Мидтауне. Питер, сняв маску, сел на парапет, с облегчением потирая ушибленное место. Уэйд стоял в паре шагов, сняв и свою маску. Он смотрел не на город, на мальчишку. — Покажи. Тяжелый вздох. — Уэйд, я просто потянул. Такое бывает когда ты в роли городского Тарзана. — Я сказал, покажи. — В его голосе не было приказа, только странная, новая для него настойчивость. — У меня за спиной достаточно лет опыта в том, чтобы определять, что и у кого болит. Нехотя, Питер отстегнул часть костюма на плече, обнажив покрасневшую, уже начинавшую синеть кожу. Уэйд тихо присвистнул. — Красиво. Настоящий Ван Гог старался. Жди. Он исчез в тени, а через минуту вернулся с небольшим охлаждающим пакетом из своего тактического рюкзака. Протянул, но паучок остался сидеть, не двигаясь. —А сам не предложишь помочь? Ты же эксперт. Уэйд замер. Он смотрел то на него, то на пакет в своей руке. Эта просьба была испытанием. Не на прочность, а на доверие. Медленно, почти нерешительно, он подошел и сел рядом. Он не прикасался к чужому телу голой рукой. Аккуратно, через тонкий слой ткани своего костюма, приложил холод к ушибу. Его пальцы, обычно такие стремительные и разрушительные, были на удивление осторожными. Питер прикрыл глаза, холодок прошибал все тело, расслабляя. —Спасибо. Уэйд слишком сосредоточившийся на несчастном пакете, даже взгляд не поднял. — Пустяки. Не могу же я позволить моему... напарнику... выйти из строя из-за какого-то ушиба. Он произнес слово «напарник» с небольшой паузой, как будто пробуя его на вкус и находя, что оно... подходит. — Тетя Мэй спрашивала о тебе. Говорит, ты «очаровательный молодой человек», несмотря на... — он запнулся. На лице мужчины растянулась беззлобная улыбка. —...Несмотря на лицо, которое, кажется, побывало в мясорубке и проиграло? Да, я знаю. Она святая. Ты ей не передавай, чем я на самом деле занимаюсь. Пусть думает, что я продаю страховки. С очень агрессивными методами убеждения. Питер тихо рассмеялся. Это был легкий, естественный звук. Уэйд смотрел на него, и в глазах, отражалось что-то подозрительно теплое. Что-то почти мирное. — Знаешь, что я понял? — сказала он, глядя на огни города. — Ты гораздо тише, когда тебе не нужно никого раздражать. Уэйд отвел взгляд. Его пальцы все так же держали пакет на чужом плече. — С тобой...проще. можно не суетится. Они сидели так несколько минут в тишине. Не было нужды заполнять ее шутками или болтовней. Это было удобное, общее молчание. Когда холод перестал действовать, Уэйд убрал руку. — Ну что, капитан? Готовы к новым подвигам? Питер встал, осторожно размял плече, прежде чем кивнуть. —Да, отлично. Стало намного лучше. Мужчина кивнул в ответ и отошел, чтобы надеть маску. Но прежде чем скрыть лицо, он на секунду задержался, и парень поймал его взгляд. В нем отражалась благодарность. Питер не до конца понимал за что. За этот тихий момент? За то, что позволил ему помочь? И в тот вечер, возвращаясь домой, он поймал себя на мысли, что ждет не просто их следующего патруля. Он ждал возможности снова увидеть того Уэйда, который появлялся сегодня — не наемника, не комика, а просто человека. Медленно, без метафор и громких слов, между ними начала выстраиваться хрупкая, но прочная нить. И он понимал, что не против, чтобы эта нить становилась только крепче. *** Воздух в заброшенном цеху бывшего завода «Осьминога» был густым и спертым, пахнущим озоном, ржавчиной и чем-то химически-сладким, отчего першило в горле. Питер, затаившись на стальной балке под самым потолком, вслушивался в тишину. Их привел сюда смутный сигнал о взломе, и ее паучье чутье тревожно ныло, предупреждая о чем-то большем, чем просто вандализм. Парень тихо заговорил. Микрофон и наушник в костюме были его личной разработкой. Он долго уламывал Уэйда на такое внедрение. По аргумент прямой связи, сделал свое дело. — Уэйд, я ничего не вижу. Слишком тихо. — Ага. Как в гробу. И пахнет тоже. Я на востоке, у проходной. Тут следы — не хулиганы, профессионалы. Боты на входе обезврежены чисто. Они двигались навстречу друг другу, их тени скользили по заржавевшим конвейерам. И тогда Паук увидела их: не сброд мародеров, а группу из шести человек в одинаковой тактической экипировке без опознавательных знаков. Они устанавливали компактное устройство на массивный серверный столб в центре цеха. Устройство издавало низкочастотный гул, от которого у Питеру заломило виски. — У них какой-то генератор. Создает помехи. Я не могу подобраться ближе. — Я их отвлеку. Готовься. Его появление было не взрывом, а хирургическим ударом. Он материализовался из тени за стеллажами, и первый наемник рухнул без звука, с обезвреженным оружием и сломанной ключицей. Началась хаотичная, яростная перестрелка. Питер, пользуясь моментом, спустился по паутине, пытаясь обойти генератор с фланга. Именно в этот момент все пошло наперекосяк. Один из наемников, заметив его движение, не стал стрелять. Вместо этого он крикнул что-то другому, и тот рванул рычаг на генераторе. Устройство завизжало, и невидимая звуковая волна, узконаправленная и невероятно мощная, ударила парню прямо в грудь. Это было не похоже ни на что, что он испытывал прежде. Не удар, а всепроникающая вибрация, которая выключила его паучье чутье, заставила кости гудеть, а вестибулярный аппарат взбунтоваться. Его отбросило, как тряпичную куклу, через весь цех. Парень ударился спиной о металлический шкаф, и хруст, который он услышал, был одновременно глухим и оглушительно громким в дезориентированном сознании. Острая, белая боль пронзила правое запястье, а мир поплыл перед глазами, залитый черными точками. Питер попытался встать, но тело не слушалось. Рука безжизненно повисла, а в ушах стоял оглушительный звон. И тогда он увидела Уэйда. Увидела, как что-то в нем сломалось. Его фигура застыла на мгновение, и весь его привычный, развязный карнавал исчез, сменившись чем-то древним и безжалостным. Он не закричал. Не пошутил. Он просто исчез с места. То, что последовало, было не боем. Это был ритуал разрушения. Он двигался с пугающей, почти призрачной скоростью. Его удары были не для убийства, а для калечения, целенаправленного и жестокого. Он не стрелял в голову, он дробил коленные чашечки, выбивал оружие из рук, ломал запястья. Он не уворачивался от выстрелов — он принимал их на себя, не замедляясь, его бессмертная плоть затягивала раны быстрее, чем успевала хлынуть кровь. Он был не человеком, а воплощенной карой, молчаливой и неумолимой. Когда последний наемник, с перекошенным от ужаса лицом, упал на колени, зажимая сломанную руку, Уэйд уже стоял на коленях перед Питером. Его дыхание было ровным, но все его тело напряглось, как струна. Он снял перчатку и осторожно, двумя пальцами, коснулся его шеи, проверяя пульс. Голос был низким, хриплым, и в нем не было ни капли его прежнего «я». — Питер. Дыши. Смотри на меня. Он смог сфокусировать взгляд на его глазах. В них не было ни паники, ни страха. Была лишь абсолютная, леденящая ясность. Мужчина видел его уязвимость, и собственное отражение в расширенных зрачках. *** Уэйд не предложил свою квартиру. Он даже не спросил. Просто поднял на руки — одна осторожно обхватила спину, другая поддерживала под колени, стараясь не задеть поврежденное запястье. Его движения были выверенными, почти ритуальными. Он не бежал по крышам, как обычно. Он шел, выбирая каждый шаг, огибая малейшие неровности, превращаясь из вихря разрушения в живые, дышащие носилки. Дорога до собственной квартиры слилась для Питера в одно болезненное пятно. Он чувствовал твердость чужих мышц под костюмом, слышал его ровное, намеренно замедленное дыхание и улавливала тот едва уловимый запах — пороха, крови и чего-то сугубо его, Уэйда, — что всегда оставался на нем после боя. Он проник в квартиру через балкон, не выпуская паучка из рук. Дверь открыл своим ключом — факт, о котором он предпочла не думать в данный момент. Включил свет в прихожей одним локтем. Дедпул уложил его на диван в гостиной с той же бережностью, с какой музейный хранитель кладет бесценный артефакт. Снял его маску, и пальцы, грубые и покрытые шрамами, на секунду задержались на влажных от пота висках. — Где аптечка. Питер попытался сесть, но Уэйд аккуратно положил руку ему на грудь удерживая на месте. —В ванной. Шкафчик над раковиной. Он исчез и вернулся через мгновение с зеленой пластиковой коробкой. Работал молча, сосредоточенно. Неуклюжие на вид руки оказались на удивление ловкими. Он аккуратно разрезал рукав чужого костюма, обнажив распухшее, начинающее багроветь запястье. Промыл его антисептиком, его лицо было каменной маской, но Питер заметил, как сжались его челюсти, когда он невольно пискнул от боли. Мужчина наложил шину и туго забинтовал запястье, его движения были точными, выверенными годами подобных процедур, проделанных на самом себе. Он принес стакан воды и две таблетки обезболивающего. Парень выпил, чувствуя, как дрожь в теле понемногу стихает, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. И только тогда, когда все практические действия были завершены, Уэйд отступил на шаг. Он стоял посреди гостиной, в своем грязном, пропахшем дымом костюме, и выглядел потерянным. Смотрел на мальчишку, лежащую на ее диване, и казалось, осознавал всю чужеродность своего присутствия в этом мире домашнего уюта. — Я видел, как он наводил генератор. Я видел. Я должен был выстрелить первым. Я должен был... Питер перебил его. — Ты сделал то, что должен был. Ты остановил их. Ты помог мне. Уэйд сжимая кулаки, отворачивернулся к окну. — Со мной— да! Со мной это нормально! Меня можно бить, резать, взрывать! Я создан для этого! А ты... — он задохнулся, не в силах выговорить. — Ты не должен через это проходить. Не из-за меня. *** Тишина в комнате повисла густая, как смог после пожара. Питер смотрел на его спину, на то, как напряжены плечи под темным костюмом. Он стоял у ее окна, сжимая и разжимая кулаки, и дышал так, будто только что пробежал марафон, а не молча просидел полчаса на ее полу. — Я видел, как он наводил этот долбаный генератор. У меня был чистый выстрел. Чистый. Он резко повернулся. Лицо не было искажено благородной яростью или поэтической мукой. Оно было просто уставшим и злым. В первую очередь — на себя. —Я думал: "Сначала обезвреживаю того, что слева, он с гранатой, потом беру того, что с генератором". Просчитался. На пол-секунды. Из-за этой долбанной пол-секунды ты... Не договорил, снова отвернулся, проводя рукой по лицу с таким раздражением, будто хотел стереть с себя кожу. — Ты сделал выбор. Ты выбрал приоритетную цель. Это была правильная тактика. — Правильная. Да. Просто замечательная тактика. А ты тут лежишь с раздробленной костью. — Вывих. Не равно раздроблена. Взрывается, наконец оборачиваясь к нему. В его глазах только щемящая, бытовая досада и усталость. — Какая разница, Питер?! Суть в том, что ты скрючен от боли на моем диване! Вернее, на твоем. Черт. Ты не встаешь от боли, и это... это неправильно. Он замолкает, его взгляд блуждает по комнате, по книгам, по фотографиям с тетей Мэй, как будто ища ответа на этих полках. Он говорит снова, но уже тише, слова даются ему с трудом, будто он тащит их наружу против их воли. — Понимаешь...Со мной всё это... — он делает неопределенный жест, обобщая всю их опасную жизнь, — это как должно быть. Это моя норма. Грязь, боль, кровь... Я в этом родился. А ты... Он замолкает, подбирая слова. — А ты— нет. Ты не для этого. Ты... ты мое отмыкание от этого дерьма. Единственное, что связывает меня с чем-то нормальным. И если я это испорчу... если я стану причиной, по которой ты будешь валяться вот так... — он не находит слов, только смотрит на перебинтованную руку, и его собственное лицо на секунду искажается гримасой, похожей на физическую боль. — Тогда какой во мне вообще смысл? Это не было признанием в любви. Это было признанием в зависимости. В том, что он стала его якорем в мире, лишенном для него всякого смысла. И этот якорь он боялся перерубить собственными руками. В словах не было слащавости, только грубая, неприукрашенная правда о его собственной ущербности и роли Питера в ней. Парень смотрел на него, щемило, от острого, почти чужого, но ясного понимания глубины его отчаяния. Он медленно, преодолевая скованность в теле, поднял здоровую руку. — Эй. Уэйд. Он посмотрел на протянутую руку, не как на предложение связи, а как на вызов. Как на тест, который он, вероятно, провалит. —Подойди сюда. И хватит нести чушь. Ты сегодня спас мой зад. Сосредоточься на этом. Его тон был твердым, почти командирским. И это сработало. Мужчина неуверенно сделал шаг, потом еще один. Сел на диван, сразу снова опустился на пол, упираясь спиной в него, и на этот раз его плечо плотно прижалось к его боку. Пальцы парня коснулись его волос, просто легли на затылок, ощущая напряжение в его шее. — Чертова паук. Даже покалеченный, командуешь парадом. — Кто-то же должен. Они замолчали. Признание не решило ничего. Не сделало мир прекраснее. Оно просто было. Грубое, неудобное и настоящее, как шрам. И в своей некрасивой правдивости оно было в тысячу раз весомее любой сладкой сказки. *** Питер проснулся от знакомого, но неуместного запаха. Не от тети Мэй, готовящей завтрак, а от горьковатого, насыщенного аромата свежесваренного кофе. Утренний свет, мягкий и золотистый, заливал гостиную через полупрозрачные занавески. Он лежала на диване, уже укрытый пледом. Запястье было аккуратно перебинтовано свежим бинтом — он, видимо, ночью нашел смену в аптечке. Голова была ясной, боль ушла, осталась лишь приятная истома. Он поднялся и, пошатываясь, прошел на кухню. Уэйд стоял спиной к ней у столешницы. Он был босой, в тех же тактических штанах и темной футболке. Разливал кофе по двум большим керамическим кружкам. В его позе не было ни боевой готовности, ни напускной бравады. Он был просто человеком, варящим кофе на чужой кухне. Мужчина услышал его шаги и обернулся. Никакой маски. Его лицо было открытым, помятым от бессонной ночи, но спокойным. В его глазах не было привычной насмешки. Была лишь тихая, почти застенчивая внимательность. —Утро. Как ты? —Лучше. Намного. Он кивнул и повернулся, чтобы долить в кружку молока, как будто знал, что Питер пьет его именно так. Поставил обе кружки на кухонный стол и жестом пригласил сесть. Они сидели друг напротив друга. Пили кофе молча. Звук был единственным звуком в комнате. Дедпул не пытался шутить. Не пытался заполнить тишину бессмысленной болтовней. Он просто сидел, иногда поглядывая на перебинтованное запястье, иногда задумчиво глядя в окно на просыпающийся город. Питер наблюдал за ним. За тем, как его большая, покрытая шрамами рука обхватывала кружку. За тем, как он сидел, слегка ссутулившись, полностью расслабленный в его присутствии. Это был Уэйд, которого никто не видел. Не Дедпул. Не наемник. Не клоун. Просто Уэйд. Усталый, настоящий и, возможно, впервые за долгие годы, чувствующий себя в безопасности. Он допил свой кофе, черный и крепкий, и поднял взгляд. —Не снимай повязку до вечера. — Держу в курсе, доктор. Спасибо. Он снова кивнул, опустив глаза. Встал, отнес свою кружку к раковине и аккуратно ее помыл. Этот простой, бытовой жест в его исполнении казался невероятно интимным. Затем он направился к балконной двери. Но на полпути остановился. Повернулся и посмотрел на него — долгим, глубоким, бездонным взглядом, в котором читалась вся буря прошедшей ночи и вся тишина этого утра. —Питер.— Он произнес его имя так, словно это было заклинание, оберегающее его самого. — В следующий раз... я буду между тобой и опасностью. Всегда. И прежде чем он успел что-то ответить, понять, что это значит, мужчина мягко толкнул стеклянную дверь и растворился в утреннем свете, оставив за собой лишь легкое колыхание занавески. Питер остался сидеть за столом, держа в руках теплую кружку. Он смотрела на пустое место напротив и на вторую, вымытую кружку, стоявшую на сушилке. И впервые за долгое время его жизнь, такая сложная и полная обязанностей, оказалась на своем месте.