Дар Фуриозы

Октябрь 1987 года, окрестности Оленьей Горы, Польская Народная Республика — Мммм, просто фантастический кофе! Горький кипяток и страдания — всё как ты любишь, — голос Кали сочился сарказмом. Тишь не собиралась отвечать. Заглушая ругательствами боль от ожога, она сунула чашку-термос в подставку. Нужно было поторапливаться - ночная смена в больнице уже ждала. Днём отдохнуть ей не удалось.  Дорога была скользкой после дождя. Из лощин тянулись холодные языки тумана. Тёмные ели с обвисшими лапами будто готовились напасть на маленькую шуструю машину. Тишь всерьез опасалась, что под колёса может броситься олень. Или лиса. Или кто похуже. — Долго ещё собираешься ломаться? Чудеса требуют силы. Концентрации. А твои мозги — точно бешеный хорёк, вцепившийся в собственный хвост, — продолжала Кали. Тишь с раздражением подумала, что её едкие комментарии стабильно мешают сосредоточиться. — Ага, я тебя отвлекаю от дороги, от работы, от разговоров, от яиц всмятку! Тебя всё отвлекает от главного. А я здесь чтобы о нем напоминать. — Отстань, — наконец огрызнулась Тишь. — Я не справляюсь. У меня ничего не выходит. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида. Голова не мыта, лицо зеленоватое, глаза красные. Взгляд дикий. Так и должен выглядеть человек, который пытается зажечь спичку взглядом, вместо того чтобы просто чиркнуть по коробку, как все нормальные люди. Она слишком привыкла жить по законам физики. Что-то внутри трещало по швам, когда она пыталась вспомнить, каково это — идти другим путём. Тишь включила радио, покрутила ручку в поисках подходящей волны. Сквозь помехи прорвался жизнерадостный голос и запел: I hear hurricane's a-blowin' I know the end is comin' soon I feel a river's overflowin' I hear the voice of rage and ruin Ah, don't go 'round tonight Well, it's bound to take your life There's a bad moon on the rise Alright — Хорошо, Джон, не буду, — пробормотала Тишь. Она не была суеверной. И так было понятно, что из её метаний ничего хорошего не выйдет. Нельзя быть ведьмой наполовину. Дорога немного повиляла, а потом бодро выскочила из леса. Потянулись огороды, небольшие поля с перелесками и полуживыми фермами. Красная «Шкода» въехала в деревню и притормозила у магазина. К машине тут же подбежал молодой парень в джинсах и непромокаемой куртке. — Привет, Тишь! Спасибо, что подхватила — из этой глуши вечером не выбраться. — Именно поэтому ты и поставил на сегодня ночную смену, да? Тишь, а он стратег, — прокомментировала Кали, пока парень втискивал свои метр девяносто на переднее сиденье. — Только этого не хватало, — прошипела Тишь. — Ты что-то сказала? — А? Да, надо будет заехать за бензином, иначе завтра домой не доеду. Как ты, Вальдек? — Нормально. Вот был у своих стариков. Снова поругались. Даже не знаю, зачем я к ним всё ещё езжу… Мы давно уже не семья. Но стоит им влипнуть в неприятности — я бегу их спасать. — Что на этот раз? — Мать на похоронах соседки подралась с милиционером, потому что тот накануне запер отца в обезьяннике и отказался выпускать. Потому что тот, пьяный, побил окна в участке. Потому что у него конфисковали самогонный аппарат. Потому что забрать эту адскую машину требовала моя мать. Потому что отец чуть не убил её, когда перебрал. В итоге милиционер позвонил мне в отделение. Я приехал, обработал милиционеру сломанный нос, зашил отцу голову, выдал матери таблетки от давления… И к чёртовой матери изрубил самогонный аппарат топором. Отец меня проклял и лишил наследства. Это какая-то трагикомедия. Но я устал в этом участвовать. Хочется нормальных человеческих отношений, а не этого фарса. — Ага, давай, расскажи, какая у тебя тяжёлая жизнь, а ночью мы с тобой… — Halt die Klappe! Вальдек удивлённо на неё посмотрел. — Сочувствую, — поспешно пояснила она. — Извини, иногда мой немецкий включается сам собой. В Германии то же самое было с польским. Не понимаю, как это работает. — Просто перестань врать и скажи, что у тебя есть невидимая вторая голова, которая говорит правду, только правду и ничего кроме правды. И поторопись, а то он может решить на тебе жениться, — усмехнулась Кали. Дальше они вяло обсуждали погоду, местные новости, больничные сплетни. По крыше забарабанил дождь, и Тишь, стараясь хоть что-то разглядеть, почти прижалась носом к стеклу. Первый светофор на въезде в город был для неё точно маяк для корабля в бурю — дальше дорога будет получше, и света побольше. Наконец в свете фар мелькнул указатель: SZPITAL WOJEWÓDZKI. Старая больница напоминала развалины санатория на водах. Классический фасад давно растерял свою пышность, желтоватая штукатурка потрескалась, местами из-под неё проступал кирпич цвета запёкшейся крови. Внутри ещё можно было найти следы былого благополучия — высокие потолки, стойкие куски лепнины, отполированные деревянные перила. Вальдек выскочил из машины и, рассыпаясь в благодарностях, понёсся по лестнице центрального входа в хирургию — нужно было успеть переодеться и перевоплотиться в врача до появления старшего по смене. Тишь свернула к приёмному — вход был сбоку. - Kurwa mać! Только Якуба мне не хватало, — подумала она. Она его не увидела — она его учуяла. Ничего сверхъестественного, просто запах Якуба был самостоятельной сущностью, которая всегда нападала первой. Невероятный коктейль из пива и денатурата, дешёвых сигарет и кладбищенской земли. Был ещё какой-то ингредиент, о природе которого Тишь старалась не задумываться. Из влажной темноты за границей света фонаря действительно показалась невысокая фигура. В ушанке, похожей на труп кошки, и ватнике, который не раз пытались прокусить сторожевые псы и другие...звери. — Аааа, пани Мааарта. Добрый вечерочек. Как там бабушка? — Якуб Вендрович говорил гнусаво и ровно, как ксёндз, читающий приходские объявления. — Вашими молитвами, пан Якуб, — отозвалась Тишь. Приглашать его внутрь она не стала из эпидемиологических соображений. И так скоро узнает, какая нелёгкая его сюда принесла. Работа в приёмном покое как рулетка — никогда не угадаешь, что тебе готовит ночь. Может, будешь пить чай, сплетничать и скучать… А может — моргать через раз, чтобы не терять время. Напротив стойки регистрации на неудобных деревянных скамьях, будто вынесенных с вокзала, ждали ночные пациенты. Кто-то ещё днём надеялся, что само пройдёт. Кто-то надеялся на это последние пару недель. Среди страждущих Тишь сразу заметила синюю спину милиционера, нависшего над медсестрой-регистраторшей. — Привет, пап! — радостно откликнулась Кали в её голове. Обменявшись с сержантом короткими приветствиями, она отправилась в ординаторскую, где уже собрались немногочисленные представители ночного и дневного “дозора” приемного отделения. Пахло растворимым кофе, дезинфекцией и трудовым потом. Напарник Тишь, Адам, жевал сигарету и листал журнал регистрации пациентов. Не успела Тишь поздороваться, как её перехватила пани Дорота — врач дневной смены, формами и прической напоминавшая палеолитическую Венеру. — Йозефович, у тебя смена будет веселенькая. Во второй палате девочка — твой отец привёз её с час назад. Вся в синяках, царапинах, грязная, как черт, и не говорит. Но стабильная. Осторожнее с ней! Она меня тяпнула, — «Венера» продемонстрировала перебинтованную у запястья руку. — Хотя, думаю, у тебя проблем не возникнет. Ты таких любишь. — О да. Это у нас семейное… — вздохнула доктор Йозефович.  Если бы ребёнка привёз кто-то другой, можно было бы подумать о вещах страшных, но банальных: домашнее насилие, проституция, побег из дома. Но её привёз Пётр Ковальский, сержант местной милиции и, по совместительству, её отец. Это означало, что подозревать можно было вообще всё, что угодно. «Странное» буквально липло к нему — об этом знала вся округа. Год назад в Оленьей Горе состоялась пиратская премьера фильма Ghostbusters, и популярность сержанта взлетела до небес. Пётр был в бешенстве от лавины ложных вызовов. К счастью, никто особенно не задавался вопросом, почему добросовестный сержант милиции занимается всякой дичью. Общественность гораздо больше озадачивал его стратегический союз с известным анархистом, алкоголиком и сумасшедшим — Якубом Вендровичем. Стилистически эти двое были полными антиподами, но их объединяло, как это называла про себя Тишь, чувство высочайшей социальной ответственности и уверенность, что ведьмы, волколаки, черти, упыри и далее по списку тоже должны быть подконтрольны закону.  Искать милиционера после планёрки не пришлось — он ждал её у кабинета, подпирая сутулой спиной зелёную стену. Он мало походил на милиционера — больше на старого, циничного детектива из американских фильмов. Не главного героя, а того, кто создан оттенять молодость и безрассудство. Сержант Ковальский брился наголо, но оставлял короткую бороду и усы — они прикрывали шрамы и вмятину от старого перелома челюсти. Вид у него был всегда уставший, как у человека, который целый день перекидывает навоз из одной кучи в другую. Это создавало ложное впечатление будто перед тобой просто старая псина, мечтающая пережить день без проблем и суеты. Они обменялись понимающими ухмылками. Пётр приобнял её за плечи и тут же отпустил — его жесты, даже самые нежные, всегда были короткими и точными. На большее у него не хватало то ли времени, то ли смелости. — Рассказывай, — начала Тишь без прелюдий. — Деревенский привёз ребёнка — говорит, сидел на автобусной остановке. Та, что за мостом в лесу. Я проверю парня, но не похоже, что врёт. Он к ней подошёл, позвал в машину — она спокойно села. Ни слёз, ни истерики. Но молчит. То ли не говорит по-польски, то ли вообще не говорит. По виду настоящий Маугли. — Есть идеи, что с ней могло случиться? — Понятия не имею. Надеялся, что ты поможешь разобраться. Посмотри на неё. — Ага, я так и поняла… А зачем здесь Якуб? — Для безопасности. — А, ну если для безопасности — тогда вопросов больше нет. - If there's something weird / And it don't look good / Who you gonna call? — напевала в голове Кали.                                    * * * Ведьма прихватила бутерброд в фольге и бутылку яблочного сока из своих запасов и отправилась ко второй палате. Девочка сидела на кровати, скрестив ноги и прижав к себе подушку. При появлении врача даже не пошевелилась. На ней была длинная грязная майка и подвернутые до колен штаны — явно не её размера. Похоже, Дорота так и не смогла её переодеть. Криво остриженные чёрные волосы торчали слипшимися прядями, в которых запутался лесной мусор. Кожа была смуглой, глаза —такими темными, что в них невозможно было различить зрачок. — Она тебя не боится. Просто осторожная. Хочет есть и спать. В остальном — цела. Тишь села на единственный стул и положила припасы на стол. — Привет. Ты понимаешь по-польски? — Ты знаешь, что понимаю. Ты ведьма, — голос девочки был тихим и ровным. — Почему ты так думаешь? — Ты лезешь мне в голову. — А ты — оборотень. Девочка пожала плечами. — Ты от кого-то сбежала. От кого? Молчание. Она внимательно разглядывала Мартишу, пытаясь понять, можно ли ей доверять. Не обманет ли. Тишина затянулась. — Это тебе, — Тишь кивнула в сторону стола. — Хочешь о чём-нибудь меня спросить? Девочка покачала головой. — Ладно. Я ещё загляну к тебе. Пожалуйста, останься здесь. Уже закрывая дверь, она услышала в голове Кали: - Она и не собирается никуда уходить. — Девочка — оборотень. Похоже, сбежала от кого-то. Мне нужно поговорить с Мо. Переваривание информации заняло у Петра несколько секунд. — Мо? Какого чёрта? Причём здесь старуха? — Кто-то должен связаться с Министерством. А сейчас она тут за главную. Тишь пыталась добраться до кабинета, но Пётр всё время оказывался перед ней. — Министерские приедут — и что? — Сам знаешь что. Нужно замести следы. — А девочка? — Её заберёт ковен. В худшем случае — Министерство. Тогда её отправят в приют. — Чёрт, Тишь, да министерские — бесхребетные идиоты! Они себе задницы подтирают строго по инструкции. Если девочке что-то грозит, они будут абсолютно бесполезны. «Ух, да он в ярости. Если б ему в руки попался хоть один агентишка, он бы ему на голову трусы натянул…» — голос Кали, похожий на шипение змеи, заглушал любой другой шум. — Сейчас не время для старых счётов, пап. Я свяжусь с Мо — у нас нет другого варианта. Тишь, наконец, пробилась к двери своего кабинета. Она вытащила из рюкзака маленькую серебряную пудреницу. Пудры внутри давно не было, только треснувшее зеркальце. Коснулась его пальцем и едва слышно прошептала имя. — Привет, милая! Что случилось? — раздался сиплый, тёплый голос. — Мо, мне нужна помощь. Срочно. У нас здесь девочка-оборотень, лет семи. Похоже, у неё серьёзные проблемы. Ты сможешь разрулить всё с Министерством? — Да, конечно, дорогая. Я сейчас же с ними свяжусь. Буду у тебя… ну, скажем, через час. «Вреееет!» — Мо, ты что-то задумала. Признавайся. — О, ничего особенного. Думаю, никому не повредит, если я заберу её к себе и разберусь с бумажками сама. А утром поговорю с подругами из Министерства — всё уладим самым наилучшим образом. Министерские будут только рады сбросить с себя лишнюю обузу. О, среди нас так давно не было волколаков… Надеюсь, ей с нами понравится. -Так звучал бы директор элитной школы, заполучивший ребёнка из семьи президента. — Отец всё ещё здесь. Ты уверена, что хочешь её забрать? — Конечно! В приюте её искалечат. А нам нужна свежая кровь. Не волнуйся, я буду через час. Тишь захлопнула пудреницу. Похоже, предстояло заняться челночной дипломатией. — Кали, как думаешь, зачем она соврала? — Элементарно. Мо решила, что Петру не стоит знать, что девочку забирает она. А когда она получит то, что хочет — пусть хоть лопнет от злости. — Значит, отец будет сопротивляться… Но почему? В чём смысл? Мо он, конечно, терпеть не может, но это ведь меньшее зло. — Ты и без моих подсказок знаешь, что у него на уме. Тишь устало закатила глаза. — Ладно. Подумаю об этом позже. Надо хотя бы изобразить, что я здесь работаю. Доктор Йозефович демонстративно занялась делами. Петр коршуном кружил по отделению в ожидании Мо. Иногда заглядывал погреться Якуб, и они обменивались заговорщическими взглядами. Холл перед регистратурой почти опустел, но нервозность только нарастала: люди переглядывались, шептались, а движения медсестры и санитара стали медленными, наполненными усталосью. Откуда взялась старуха — никто не знал. Возможно, тихо вошла с улицы, может, вынырнула из тени коридора или вышла из соседнего кабинета. Высокая, тонкая, в траурном платье, с осиной талией и широкополой шляпке, скрывающей лицо. Парижская модель, если бы та превратилась в мумию, сухую и белёсую. Единственным ярким пятном был винно-красный рот. Разговоры стихли. Никто больше не зевал, не ерзал. В повисшей тишине было слышно, как где-то далеко хлопают двери и звякает металл, но здесь звучали лишь размеренные, неумолимые шаги. Старуха неторопливо направилась к стойке регистрации. Медсестра испуганно пискнула и попыталась скрыться за перегородкой. Это её не спасло. Женщина в чёрном перегнулась через стойку, и Пётр, следивший за своей бывшей почти-тещей, мог бы поклясться: её шея растянулась, как у змеи. Мо вынырнула из-за стойки с бумагами в руках и одарила Петра ослепительной, хищной улыбкой, исключительной для такого почтенного возраста. — Здравствуй, дорогой! Как давно мы не виделись. Прости, сначала улажу одно маленькое дельце — а потом обнимемся. Если, конечно, у тебя хватит духу, — пропела она старческим тенором. — Не стану вас задерживать, пани Можана. Сейчас — не стану. Но потом мы с вами непременно поговорим, — сухо ответил Пётр. Можана Йозефович прошла к двери ответственного по смене, коротко стукнула кулаком в чёрной перчатке и, не дожидаясь ответа, вошла.

***

— Никто не защитил твою мать. Никто, Тишь! Ни семья, ни министерство! И теперь ты хочешь вручить ребёнка этой старой ведьме? — Петр выскочил на Тишь, как черт из коробочки, как только она отправила в кардиологию пациента на каталке.  — Если девочка — оборотень, и к ней нужен особый подход, — продолжал он, — тогда и правда без вашего шаманства не обойтись. Но я должен быть уверен, что она будет в безопасности. — Ты хочешь, чтобы её забрала я? — спокойно уточнила Тишь. — Я хочу, чтобы её забрали мы. Я помогу тебе. Министерство ее получит только через мой труп. А этим бабам из леса я и кошки бы не доверил. Пусть Мо приходит к нам, если уж ей так хочется.  — Похоже, я как раз вовремя! — Мо появилась из-за угла, и Петра накрыла её тень. — Всё улажено. Официальная версия: девочка потерялась, родители нашли её утром и забрали. Дело закрыто, сержант. — Я тебе её не отдам, старуха, — Пётр смотрел на Мо с вызовом, который, казалось, давался ему с трудом. Он чувствовал, как фигура в чёрном становится выше, шире, заполняет собой весь коридор. — Какой ты стал смелый, мой мальчик… а ведь когда-то… — Хватит. Оба. Разойтись. Сейчас же, — Тишь буквально растолкала их в стороны. — Мо, иди к девочке. Вам нужно хотя бы познакомиться. — Тебе повезло, — Петр говорил шепотом, но в голосе клокотал гнев. — Ты всё забыла и начала новую жизнь. А я — нет. Я помню, как умолял ваш ковен быть осторожнее. Я предупреждал, что если одних убили, значит, и до остальных доберутся. Но они только пугать умеют! Защитить — не могут! — Гнев и страх, страх и гнев — прокомментировала Кали где-то в глубине сознания. — Почему ты так уверен, что этого ребёнка придётся от кого-то защищать? Пусть сначала попробуют её найти. Это будет не так просто, — ответила Тишь спокойно, но жёстко. — Тебя не было шесть лет, — процедил Петр. — А последний год ты по уши в своих делах. Ты не знаешь, что тут творится. — Так расскажи. Что тут творится? Петр открыл рот, но промолчал. Его губы сжались. — Пап, я тоже хочу помочь девочке. Не меньше твоего. Но ты, кажется, ждёшь, что я прямо на дежурстве её удочерю. Ты хоть понимаешь, насколько это абсурдно? Он молчал, нахмурившись, и Тишь увидела, как в нём борются сразу несколько решений. — Если ей грозит опасность, — добавила она, — нас с тобой по стенке размажут. — Якуб поможет. — Отличная идея. С Якубом и Можаной у нас будет больше шансов. А теперь извини — у меня работа. Ковальский хотел что-то возразить, но не успел — дверь в приёмный покой резко распахнулась, и на пороге появился Вендрович. — Пойдёмте. — Он махнул рукой. Отец и дочь переглянулись и последовали за ним на крыльцо. Снаружи резко похолодало. Двор затянуло серой мглой. Машины на парковке будто растворились. Тишину глубокой ночи раздирал надрывный собачий вой и лай. Казалось все собачье население Оленьей Горы накрыло массовой истерикой. — У нас проблема, — прогнусавил Якуб тоном опытного зоолога. — Очень крупный экземпляр. Сидел вон там, на ограде. Ты бы, Петр, позвонил своим. Пусть знают, что по городу бродит горилла с неясными намерениями. Ковальский вытащил из кармана фонарь. Луч света с трудом пробился сквозь туман и заскользил по кирпичному забору. - Волколак? - Без сомнений. — Уверен, что он был один? — Нет, конечно. — Курва… В этот момент свет фонаря осветил нечто странное. Между зубцами ограды торчала морда. С ветвистыми рогами, с высунутым на бок, как у повешенного, языком.  Тишь охнула и только спустя мгновение осознала, что видит. Кто-то насадил оленью голову на острие забора. — Он ещё и с подарком явился, — сухо заметил Якуб. — Как трогательно… — Тишь сглотнула. — Якуб, ты не мог бы это снять? Тут всё-таки люди ходят. — Конечно, пани Марта. В хозяйстве пригодится. — Я обойду отделения, — буркнул Петр. — Чтобы никто до утра даже нос на улицу не высунул. И в участок позвоню. — Может, они пришлют тебе кого-нибудь на подмогу? — в голосе Тишь прозвучала слабая надежда. По мрачному взгляду сержанта было ясно: не пришлют. Тишь нырнула обратно в кабинет. Машинально принялась перебирать бумаги, но вскоре просто застыла, уставившись в стену. Какая же она наивная идиотка. Я знаю фильм, который так начинался, — подумала она. — Главный герой возвращается домой. И сталкивается с прошлым, которое пытался забыть. А оно всё это время просто сидело и ждало. Если твоя мать была ведьмой и последней жертвой серийного убийцы, которого так и не поймали, если после её смерти магия исчезла вместе с памятью, то шанс, что прошлое тебя нагонит — девять из десяти. А если ты при этом ещё и вернулась в родное zadupie — то все десять. Надеюсь, мне не грозит быть какой-нибудь там избранной. — The Force is strong with this one... — Отвяжись, Йода. *   *   * Можана сидела на краю кровати и наблюдала, как чумазый ребёнок методично ест бутерброд с сыром. Девочка бережно развернула фольгу, затем осторожно разобрала кулинарный шедевр на составные части: хлеб отдельно, сыр отдельно, кружочки огурца и веточку петрушки — тоже по своим местам. Несколько секунд она просто рассматривала это богатство, потом начала с хлеба и петрушки — будто проверяя, безопасно ли. Мо не раз за свою долгую жизнь приводила в семью девочек и женщин. Часто они были напуганы, голодны, потеряны, избиты, доведены до отчаяния… Но эта девочка была другой. И Мо очень хотелось понять — какой именно. — Как тебя зовут? — наконец спросила она. Девочка дожёвывала кусок хлеба и задумалась. — Я пока не знаю. Мне не нравилось, как меня называли в стае. Я потом придумаю. — Почему ты сбежала от них? — Мне там не нравилось, — пожала она худыми плечами. — А почему не сбежала отсюда? — Твоя внучка правильно сказала: они сюда не сунутся. Потому что боятся. — Откуда ты знаешь, что она моя внучка? Ребёнок снова пожал плечами — с таким видом, будто это очевидно, и вопросы тут излишни. — Ты искала таких, как я и она? Искала ведьм? — спросила Мо, скорее проверяя, чем утверждая. — Старшие говорили, что убили бы их всех. Потому что боятся. Таких, как ты, боятся. Я подумала… если хочу от старших отделаться, надо найти тех, кого боятся они, — она говорила медленно, подбирая слова, будто польский не был ее родным языком. — Ты хочешь быть одной из нас? — Я ещё не решила. Мо понимающе кивнула. — Хочешь уйти со мной? Девочка задумчиво жевала кусочек сыра. — А что это? — показала она на ломтик. — Сыр. — У тебя дома есть ещё сыррр? — Есть, — улыбнулась Мо. — И мне можно будет его есть? — Конечно. — Хорошо, тогда я пойду с тобой. Но если мне у тебя не понравится… я найду того, кого ты больше всего боишься. — Думаю, тебе у нас понравится, милая, — мягко ответила старая ведьма.