Дар Фуриозы

Ночная смена подходила к концу. Тьма отступила от окон и дверей больницы, отползла подальше, в горы. Из хирургии явился уставший Вальдемар, принёс конфет и термос с кофе. Слухи о том, что вокруг Тишь и сержанта Ковальского снова происходит что-то странное, дошли и до его отделения. Тишь выкрутилась, как всегда: отец привёз сбежавшего из дома ребёнка, а ночью вокруг больницы бродила какая-то мутная личность. Может, это связано с беглянкой, а может и нет. Вальдка простое объяснение немного разочаровало, и он принялся зажигательно описывать сложные отношения двух медсестёр из кардиологии. Бедняга пытался её развлечь, как мог. Хотел показать, какой он забавный, добрый, наблюдательный… Как жаль, что с ним нельзя было поделиться тем, что мешало ей смеяться над его шутками. Они допили кофе, и хирург ушёл к себе, на прощание пробормотав что-то про её уставший вид. Тишь мыла чашку и размышляла о том, что это конец. И не знала, радоваться ей или нет. Семь лет назад кто-то точно перевернул песочные часы, и песок событий снова потёк — из переполненной, застоявшейся чаши в пустую. Старый, понятный мир раскрошился и утёк в песчаную воронку. Она потеряла мать. Потеряла свои способности. Чудеса её покинули. Пришлось учиться кипятить чайник на газовой плите, вставать на табуретку, чтобы достать учебник с верхней полки, клацать выключателем, заклеивать порез пластырем. Прежние законы были отключены. Она решила: если магия от неё отказалась, то и она не будет за неё держаться. С остервенением готовилась к экзаменам в медицинский университет. Даже не рассматривала вариант остаться — если не поступит, уедет в любом случае. И уехала. Началась новая жизнь — без всяких чудес. Когда немецкий почти вытеснил польский, магия вернулась. Сперва незаметно. Боль, страх, отчаяние и гнев окружающих стали видимыми, как свет и тень. Преподаватели удивлялись её способности угадывать состояние пациентов. Она и сама удивлялась. А потом — поняла и испугалась. Марта — в Германии её никто не звал странным именем Мартиша, никто не говорил "Тишь" — помнила этот момент. Она ехала в автобусе и тут ее обдало болью и ужасом. Точно охотничья собака, ведьма начала беспокойно вертеть головой в попытке учуять, с какой стороны доносится запах беды. Она встретилась взглядом с молодой женщиной, которая сидела в другом ряду. Лицо незнакомки было бледным и влажным от пота. Тишь опустила глаза и увидела, как несколько темных дорожек быстро бегут из-под юбки по отечным ногам.  Тишь кинулась к водителю. Автобус остановили. Женщину увезли. Всё закончилось хорошо. Университет вручил благодарность. Если бы родилась девочка, её назвали бы Мартой. К счастью, родился мальчик. "Эти способности могут быть полезными," — подумала она. Но магия не остановилась. Она слышала всё: ложь, злость, зависть, боль. Её затапливало. Собственное "я" растворялось. Тогда и появилась Кали — тульпа, мисс Хайд, ее вторая голова. Почему "Кали"? Она сама выбрала себе имя. Кали стала секретарём, сортировщиком чужого безумия. Преподаватель фантазирует про тебя прямо сейчас. У соседки справа дикая мигрень, а соседка слева натерла ногу.  Парень впереди планирует броситься под трамвай, если завалит сессию. Твой немецкий все еще отвратительный. А она ничего. Выскочка.Чертов зуб, как не вовремя! и так целый день… Она вернулась, потому что нужно было выбирать. Магия требовала действия. Чудеса нуждались в практике, а без практики они становились неконтролируемыми, точно бесы без работы. Магия ревнива, если уж она в тебе проснулась, ее не заставишь сделать перерыв, пока ты работаешь. Магия хочет ведьму безраздельно. Но и от человеческого мира невозможно было так просто отказаться, он тоже звал и предлагал свои сокровища. Мир людей менялся у нее на глазах, рос, как ребенок - быстро, непредсказуемо, совершая ошибки и пытаясь их исправить. Мир магии был стар, как Можана. Его мудрость была глубока, способности - безграничны. Как и Мо, меняться он не планировал. Она чувствовала, что движение песчинок в часах продолжается. Она сама была одной из этих песчинок. Как и девочка в палате номер два. Как и Петр. И даже Мо. Это песчаная воронка притянула их друг к другу. Знать бы куда дальше понесет поток.  Стук в дверь оторвал ее от невеселых мыслей и созерцания бегущей из крана воды. Минутку! - может Кали и права? Все это отвлекает ее от главного…

***

После инцидента с оленьей головой остаток ночи прошел спокойно для всех, кроме Петра. Он бегал по отделениям и требовал чтобы никто не смел высовываться на улицу. Якуб стерег любителей покурить снаружи - это была весьма эффективная мера, абстрактный псих в ночи персонал больницы напугать не мог. А вот Вендрович мог напугать кого угодно.  Весь следующий день Петр боролся с сонливостью и ходил по пятам за дочерью. Желанная цель казалась ему такой близкой - еще чуть-чуть и она останется жить с ним. И девочка тоже. мысленно он уже подбирал своей будущей внучке имя. Но Марта становилась все мрачнее. когда ее смена подошла к концу, он попытался добиться от нее окончательного ответа, кто заберет ребенка и куда они поедут. Но дочь лишь взглянула на него с усталым раздражением и пошла к машине. Он потащился за ней, предчувствуя худшее. Из Оленьей Горы они выехали уже под вечер.  Девочка-без-имени тщательно обследовала «Шкоду» перед выездом —с любопытством ребенка и настороженностью зверька, впервые оказавшегося рядом с человеческим жилищем. Теперь она прижалась носом к стеклу и не отрываясь смотрела на проплывающий за окнами город. Старуха выглядела довольной, как сытая кошка, и величественной, как вдовствующая королева на заднем сиденье «Роллс-Ройса». Она нервировала его. В её бодрости он чувствовал вызов. Она не старилась. Она не уставала. Будто пила кровь девственниц.  Петр уставился в окно. Город жил своей жизнью и не подозревал о его драме. Погода сменила гнев на милость - выглянуло скупое осеннее солнце и прибавило жителям оптимизма. У ларька несколько знакомых пили разбавленное пиво и были весьма этим довольны. В мясной отдел универмага стояла очередь - и снова Петр узнал всех ее участников. Повыше людских голов на стене красовалась свежая надпись красной масляной краской Solidarność naszą bronią. Петр невольно улыбнулся - автора он тоже знал. он их всех знал. Но что они знали о нем? На выезде из города Марта резко свернула налево, не сбавляя скорости. Машину занесло на мокром асфальте, заскрипели шины, и всех ощутимо качнуло. У Петра екнуло сердце. — Останови здесь, я выйду! — он принялся отстегивать ремень. — Нет, пап. Ты едешь с нами, — сдержанно ответила Марта и прибавила скорость. — Я вижу, ты сделала выбор. Если хочешь обратно в бедлам — что ж, не держу. Но я иду домой. - он так и знал. Опять выбрали не его. Он опять останется один одинешенек. Глупый старый Ковальский. — Выпусти его, милая, — лениво подала голос Мо. — Пусть идёт. — Сейчас мы все поедем к тебе, Мо. И там всё обсудим, — Марта похоже не собиралась сдаваться.  — Поговорить можно и у нас дома. Не обязательно ехать в этот склеп.  — Детка, — Тишь глянула на девочку в зеркало заднего вида, — как ты думаешь, твоя… э-э… стая. Они могут прийти к нам в гости, например, сегодня ночью? — Могут. Старшие не любят ждать. — Пап, я не в восторге от твоих соседей. Как и они — от нашей чокнутой семейки. Но я не хочу, чтобы кто-то из них пострадал. В салоне повисла тишина. Мягкая и липкая. пропитанная обоюдным недоверием, раздражением и болью. — Похоже, ты закончила играть в обычного человека, — с тоской вздохнул Ковальский. — Может быть. Но ты всё ещё мой отец. - чуть слышно ответила ему Марта. Петр оставил в покое ремень безопасности. Что он мог на это ответить? Через полчаса дорога перешла в разбитую грунтовку.  Поля с перелесками закончились. Теперь вокруг стоял непроглядный темный лес. Петру было тоскливо. Курить хотелось так же сильно, как спать. Он мельком оглянулся: Тишь сидела с каменным лицом, стискивая руль так, будто тот мог вырваться. Мо — погружённая в свои мысли, с той самой полуулыбкой, что вгоняла его в дрожь, — смотрела прямо перед собой сквозь спинку кресла. Ковальский вдруг понял, что эти двое могут общаться без слов. Девочка-Маугли ерзала, высовывалась между сиденьями, перегибалась через колени Мо, пристально всматривалась в заросли по обе стороны дороги.  Машина взобралась на пригорок и остановилась на развилке. Мотор затих, фары погасли. Перекресток Петр узнал сразу. Над ними  нависла поредевшая крона огромного бука. У корней дерева по прежнему стояла незаметная капличка. С виду обычная. Таких на тропах тысячи. Петр присмотрелся к ней внимательнее. Семь лет назад он пытался вывернуть и разбить колонну и стоявшую на ней фигуру, точно бессмысленного гипсового идола. Чем закончился акт вандализма он не помнил. Ему смертельно захотелось курить. — Пойдёшь с нами? — голос Мо прозвучал неожиданно мягко. Пётр собирался огрызнуться, но понял, что обращаются не к нему. Мо вышла из машины. За ней — девочка. Тишь оставалась на месте, глядя вперёд. Пётр хотел что-то сказать ей — ободряющее, примирительное. Но прежде, чем успел открыть рот, она молча распахнула дверь и направилась за остальными. Они встали перед капличкой: Мо в центре, по бокам — Тишь и девочка. Старуха подняла руки, точно ксендз перед алтарём, и корни дерева озарились пламенем свечей. Женщины опустились на колени.  В машине было душно и тепло. Стекла на глазах мутнели от дыхания. Сержант перестал сдерживаться и от души зевнул. Глаза слипались. Нужно было срочно открыть окно, иначе он точно заснет, а заснуть здесь - не приведи боже. Ковальский похлопал себя по щекам, нашарил ручку, которая опускала стекло. Она не поддавалась. Петр чертыхнулся сквозь зубы - Матре следовало бы лучше следить за машиной. Он попытался открыть дверь - дверь не открывалась. Все ясно, его заперли. Она не хотела, чтобы он лез в их дела. Может даже это Можана ей нашептала в дороге. Ковальский перегнулся на сторону водителя и стал шарить в темноте в поисках дверной ручки.  Прямо у его уха щелкнуло радио, в динамиках захрустело. Из обрывков популярной мелодии начали конденсироваться голоса. Петр в недоумении уставился на магнитолу. — Что за… - его перебили. — Вот ты и вернулся… - прошелестел ласковый голос. - что ж без топора в этот раз? — Ты нас не узнал? — Ты нас забыл? — Ну так мы напомним… Веки сомкнулись сами собой — как у пластикового пупса, которого уложили спать.  Август. Жаркий, выжженный полдень. Лес молчит, оглушённый солнцем. Он стоит на перекрёстке — мокрый от пота, усталый, никому не нужный. Ему тридцать пять. Он один. Сёстры давно уехали, мать умерла год назад. квартира пустая и тихая, как могила. Чтобы не сойти с ума, он бродит по окрестным лесам, собирая грибы. Он терпеть не может эти чертовы грибы! Перед ним гигантское дерево - ничего подобного он в жизни не видел. Оно не отбрасывает тени. Его листья неподвижны. Воздух вокруг — глухой, тяжёлый, как в запертой комнате. Капличку он замечает не сразу — его внимание поглощено деревом. Огромный ствол тесно прилегает к ней, угрожая раздавить. На колонне стоит потемневший от времени некрашеный деревянный ящик с острой крышей. Статуя богоматери внутри грязно серая, покрытая темными разводами. Без  голубого покрывала и золотого нимба. Вокруг каменной колонны - похожие на сталактиты огарки свечей. Кто сюда приходит? Он встает на колени. Медленно крестится. Ковальский не отличается набожностью. Но сейчас он готов говорить даже с гипсовой статуей. Ему некому жаловаться - кто поверит, что молодому и здоровому мужчине с нормальной работой и крышей над головой, может быть так тошно? Он стоит на коленях и бессильно смотрит на фигуру в нише.  — Помоги… Смилуйся… Ничего больше у него не выходит - он забыл слова молитвы. Смущенный, Петр встает и идет к капличке - ему хочется ее рассмотреть. У ног девы лежит множество мелких ржавых предметов - монетки, ключи и даже швейные иглы. Странные подношения. Это все какое-то язычество. Он шарит по карманам и кладет к ее ногам монетку.  Мария необычная, не гипсовая, не бетонная, а мраморная. То что он принял за складки покрывала по бокам от лица - это профили двух других женщин, смотрящих в покрытые паутиной углы ниши.  Петр чувствует, как  что-то ползет по его ноге. Видит на ботинке тонкое тело змеи. Он брыкается, как напуганная лошадь. Змея отлетает в траву. Он слышит собственное дыхание и удары сердца. Змеи его не пугают, его пугает непроницаемая тишина, отсутствие ветра, отсутствие тени. Он торопится уйти отсюда. Он на перекрестке. Встает на колени, крестится, поднимается, делает шаг… и снова стоит перед буком. Снова. Снова. И снова. Образы сменяются все быстрее и быстрее. Один. С Меланией. С Тишь. Снова один. Он замахивается на дерево топором, со всей силы бьет по стволу, потом по колонне, заносит топор над статуей. Ничего уже нельзя исправить. Он отсюда не выберется. Если бы он пошел другой дорогой… Если бы не попросил… Если бы… Кто-то тряс его за плечи. - Пап, пааап! Проснись! Здесь нельзя спать! давай, открывай глаза! - Я не спал. - язык еле ворочался во рту, в горле пересохло. - Когда я открыла дверь, ты храпел. - с раздражением ответила Тишь. - Меня усыпили. Я слышал их голоса. - Пап, местные не могут усыплять. Ты сам уснул. И вот тогда уже пришли они. Ладно, пошли, не стоит здесь слишком долго торчать. - Я не могу закурить? - Нет, не можешь. Стемнело. Влажный, холодный воздух пробирал до костей. Пётр бросил тоскливый взгляд на автомобиль, сиротливо оставшийся на обочине. Они погрузились в лес. Тропинка, хоть и утоптанная, была узкой. Шли цепочкой: впереди Мо, за ней Маугли, замыкала процессию Марта. Никого из них чаща не пугала — никому не был нужен свет. Кроме Ковальского. Он постоянно спотыкался, цеплялся за ветки и напряжённо сопел. В тумане мимо них проплывали чёрные стволы елей —  лишённые зелени, ощетинившиеся обломанными сухими ветками. Тьма у корней была заполнены пышными кустами папоротника. Во мгле вспыхивали и гасли крошечные огоньки. В Карканошах светлячки были не редкостью. Только светиться им полагалось жаркими июльскими ночами, а не в октябре.Тропинка путалась: её побеги были неотличимы друг от друга, но Мо ни на секунду не задерживалась на развилках. Петр знал как это работает - здесь важнее был не путь, а сам путник. Вокруг ведьминского хозяйства всегда было чем поживиться — и тварям, и нетварям. Лес кишел мелкой нечистью, как курятник мышами. Его закадычный товарищ Якуб строго бдил, чтобы эта мерзость не расползалась по округе. Он знал наизусть все заброшенные дома, забытые кладбища, пустующие сараи, колодцы — все те места, куда не стоило соваться. Свои охотничьи угодья. Пару раз в год Якуб присылал с уличным мальчишкой депешу с требованием немедленно явиться. Пётр привычно повиновался, брал фотоаппарат и бланки из околотка. В своей избе, подпирающей кладбищенский забор, Якуб раскладывал добычу прямо на кухонном столе. Чаще всего это были обычные на вид предметы — одеяло, молоток, дырявый сапог. Якуб утверждал, что до роковой встречи с ним вели они себя куда активнее. Но бывало, что на пожелтевшей прошлогодней газете, точно селёдка, лежало нечто тошнотворное: покрытое клочьями щетины, с ногами, зубами и глазами в самых неподходящих местах. Иногда уродец имел голову — похожую на череп овцы или собаки, обтянутый розоватой полупрозрачной кожей. Пётр благодарил Бога, что эти твари не подавали признаков жизни. Якуб требовал детальных снимков и диктовал обстоятельства поимки — Пётр фиксировал, борясь с тошнотой. В такие моменты он особенно остро ненавидел приёмную мать своей несостоявшейся жены. Теперь, при мысли о том, что под влажной листвой может затаиться одна из этих тварей, его пробирали мурашки. Померещилось или он действительно споткнулся о что-то мягкое? ветка впилась ему в рукав или чей-то коготь? Здесь он чувствовал себя чужим. Он знал - лес хочет его поглотить, переварить, а останки упокоить под упитанными подушками мха. Лес ведьм отличается от обычного леса, как океан от школьного бассейна. В обычном лесу человек может идти куда вздумается. Лес ведьм - не место для сбора грибов. тут даже тропа ничего не гарантирует. Потому что даже тропа может быть иллюзией, мороком. тут без проводника не обойтись. Петр несколько раз плутал в этом лесу. в первый раз он встретил молодую женщину по имени Мелания. она то его и вывела. потом из бесконечного пространства его выводил Якуб. Тьма здесь была первобытной. Равномерной, как кисель. как океанские воды. глазу не за что было ухватиться. Призрачные светлячки лишь больше сбивали с толку. И со временем начинало казаться, что ты ослеп. выйти отсюда мог лишь тот, кого не соблазняют ни зрение, ни слух. кто всецело доверяет своему желанию выйти из леса. и точно знает, куда идет. Когда процессия остановилась, Петр едва не налетел на девочку впереди. - Пришли. - буркнула ему в спину Тишь. - осторожно, ступеньки. Петр вгляделся в темноту над шляпой Мо. Разум подсказывал ему очертания большого дома, но глаза по прежнему ничего не могли различить.  Протяжно скрипнула дверь, кто-то хлопнул в ладоши и Ковальский зажмурился.