Дар Фуриозы

Ванда шагнула навстречу свету вслед за старой ведьмой. — Вот мы и дома, — голос Мо звучал ласково, обволакивающе, будто не звук, а порыв тёплого ветра. Взрослые снова начали о чём-то пререкаться и спорить. Она пыталась не терять бдительности и прислушиваться к их разговору, но огромное пространство затягивало её точно речной омут. Лишь однажды она видела нечто подобное — такие же высокие потолки, рассечённые изогнутыми каменными рёбрами, такие же толстые стены, но это было давно, она была тогда совсем маленькой, и воспоминание ей не нравилось. Сколько же здесь места! И как здесь светло! И лестница! И под ногами — чёрные и белые квадраты плитки. На зелёных стенах лампы — круглые стеклянные шары, жёлтые, как осенние яблоки. А ещё запахи. Цветные облака, радужные струйки, яркие вспышки плыли перед глазами. У неё закружилась голова. Спадающие штаны вывели девочку из задумчивости — их пришлось снова подтягивать. Можана позвала всех ужинать на кухню. Дядя Пётр (он попросил его так называть) ворчливо отказался и вместе с дочерью отправился наверх. Кухня тоже была огромной — не такой, как в обычном доме. Тут помещался длинный деревянный стол и чёрная железная печь, от которой разило углем. От горящего очага по другую сторону стола исходил жар и запах горящих дубовых поленьев. Ванда на секунду задумалась о том, кто развёл огонь к их приходу, но спросить не решилась. — Когда-то в этом доме было очень многолюдно, — Можана неторопливо ходила по кухне и ставила на стол хлеб на доске, два чайника, пару банок, а потом — красивый кусок сыра с маленькими, точно мышиные норы, дырочками. — Это тебе. Я же обещала — весь твой. Запах еды манил, но её всё-таки заставили вымыть руки и умыться. С каждой секундой тело становилось всё тяжелее и непослушнее. Она взобралась на стул с ногами, хотя с большим удовольствием поела бы, сидя на полу. Сосредоточиться на еде было трудно — вокруг было слишком много… всего. Вещи, которых она никогда прежде не видела и о их назначении не подозревала. Запахи, источник которых был неведом. И звуки. К обилию звуков она привыкла — заброшенные дома, в которых обитала Стая, звучали как школьный оркестр. Они разлагались с тихим хриплым стоном, а между их костей голосила на разные лады мелкая живность. Но она никогда не встречала дом, который дышит котлами, моргает лампами, гудит трубами и шуршит мириадами ресничек, лапок, пальчиков. Из-под тонкой кожицы обоев за ней следили легионы непонятных созданий — она это тоже чувствовала. Хотелось поддаться своим звериным инстинктам и сбежать туда, где привычно пищат мыши, копают норы барсуки, ухают совы. Медленно и тщательно, как корова траву, она пережёвывала обещанный кусок сыра. В Стае всего всегда было мало — еды, одежды, места. В покинутых домах они видели целые горы оставленных вещей: столы и стулья, тарелки в цветочек и закопчённые чайники, мужские и женские тряпки, выцветшие коврики, жёлтые, хрупкие, как сухие листья, газеты и слипшиеся под собственной тяжестью книги. Всё это покрывала серая пыль и чёрная вонючая плесень. Она смотрела и думала — каково же было богатство этих людей, если они оставили столько всего нужного на съедение пустоте? Недоброе чувство шевелилось тогда в её груди. Она не знала ни как оно называется, ни против кого обращено. Старшие не позволяли им долго глазеть на это изобилие: что-то они втихаря растаскивали по своим лежбищам, а всё остальное ломали, рвали и жгли. Ей приходило в голову, что на одном месте Стая остаётся ровно до того момента, пока там ещё можно что-то сжечь. На ферме под Х. [автор вставит название] они торчали с начала лета. Там было несколько кособоких сараев и красный кирпичный дом под ржавой крышей. На крыльце выросла тонкая берёзка, в окна свет не попадал из-за разросшегося шиповника. В этом доме она впервые попыталась припрятать кое-что для себя. Она нашла игрушку — неведомого зверя с круглой мордой и одним длинным ухом. Ни носа, ни глаз у игрушки не было, но длинное ухо натолкнуло её на мысль о том, что это может быть заяц. Она видела такие игрушки у детей в городе, куда её отправили на разведку. Игрушки попадались в домах и раньше, но казались ей глупыми и бесполезными. Но этого плешивого уродца она спрятала в дыру между половиц и, опасаясь разоблачения, заглядывала туда. Даже не вытаскивала наружу, но переживала, как бы его не сожрали мыши. Зайца нашёл кто-то из щенков. Кто именно из тех трёх мальчишек, которые тогда жили в Стае, она так и не поняла. Просто они сразу же устроили драку из-за находки — они делали так всегда по абсолютно любому поводу. Старшие их разняли, а заяц тут же отправился в огонь. Горел он плохо — только тлел и дымил. Пока остальные хлебали бурду из алюминиевых мисок, вылавливая руками куски повкуснее, она следила, как чернота расползается по серой заячьей морде. Тогда у неё ещё не было плана, только злоба. — Да ты уже спишь, а не ешь! — её разбудил голос молодой ведьмы. Она вздрогнула, заморгала, отгоняя от себя сон. Тишь смотрела на неё с интересом. Другого слова для описания её взгляда она подобрать не смогла. — Всё-таки надо тебя ещё вымыть… Хочешь, я тебя отнесу? — это предложение Ванду даже немного напугало. Она замотала головой и поспешно слезла со стула.

***

Ванная оказалась на втором этаже. Сон наваливался всё сильнее, и даже изогнутая, словно побег плюща, лестница не смогла её взбодрить. А вот ванная — смогла. Прямо посреди комнаты стояло огромное белоснежное корыто на витых ножках. Она знала, что люди любят мыться: моют своё тело и тела своих детей, специально добывают для этого воду, греют её, когда могут. Но такого гигантского тазика она никогда не видела. Ещё и с ногами. Очень странная вещь, решила она и заглянула внутрь — там было пусто. - Посмотри на меня. Она на секунду обернулась к женщине, успела заметить, как та прикрыла рукой глаза, щёлкнула пальцами и что-то произнесла без звука, с едва уловимым движением губ. - Вот теперь готово. Ты когда-нибудь видела ванну? Теперь от корыта поднимался пар. Вода наполнила его до краёв. Рот сам собой приоткрылся. Ванда смотрела то на воду, то на ведьму. Конечно, она знала, что ведьмы колдуют и благодаря этому у них есть всё: большой дом, еда, одежда, даже ванна. Но чтобы они могли создавать воду из воздуха — да ещё горячую — такого она не ожидала. Ведьма улыбнулась почти весело. — О, это не я. Это Хозяин дома. И бесы. Про них мы тебе завтра расскажем. Снимая майку, она подумала, что сейчас ведьма захочет поговорить о другом. Мысль её нервировала, но тёплая вода, пахнущая рекой, смыла тревогу. Ванда погрузилась под воду. Звуки и запахи исчезли. Разум, метавшийся до этого, словно птица по комнате, замер. Здесь можно было провести всю жизнь. Как жаль, что она не умеет превращаться в рыбу. Сквозь воду было видно, как Тишь склоняется над ней. Она не пыталась залезть в её голову, просто смотрела. Во взгляде было что-то странное — будто она хотела заплакать, но сдерживалась. Когда воздух закончился, Ванда вынырнула. — Ты ведь знала, кого и где нужно найти, правда? — ведьма села на пол, скрестила руки на краю ванны и положила щёку на ладони. Она промолчала, погрузив лицо в воду почти до самых глаз и смотрела на ведьму из-под мокрых прядей. Ванда никогда не видела таких женщин. Дело было не только в том, что она была красивой и пахла мылом, а не гнилью и потом, как Х. [тут должно быть имя женщины-оборотня из Стаи]. Что именно в ней было иным, Ванда пока не понимала. — Я знаю, они тебя к нам послали, — она говорила тихо, без злости, и это настораживало. Тело шептало: её заставили раздеться, заманили в ловушку. Но верить в это не хотелось. — Зачем? Украсть что-то? Она отрицательно качнула головой. — Узнать? Снова мимо. — Они хотят попасть в этот дом? Теперь верно. Их взгляды встретились. Ведьма глубоко вздохнула и поболтала пальцами в воде. — А ты? Хочешь к ним обратно? — Нет. — Хочешь остаться здесь? Она понимала: соврёт — ведьма почувствует. Но что будет, если скажет правду? Она решила промолчать. Пусть думает сама. — Сколько взрослых в Стае? Ванда показала пять пальцев, потом неуверенно добавила ещё пять. — Их может быть больше? Она об этом раньше не задумывалась. Обычно было пять-шесть старших: кто-то приходил, кто-то уходил. Но знала она и других. Получалось — да, может. Она кивнула. Ведьма отвернулась, и Ванде была видна лишь ее всклокоченная макушка. — Если хочешь здесь остаться, тебе лучше рассказать нам о своих друзьях… — Они мне не друзья, — пришлось даже высунуться из воды, чтобы сказать это. — Тем более. Ты знаешь, когда они явятся? — Нет, — конечно, ей этого никто не говорил. — Ладно. Давай-ка тебя помоем с мылом. Сейчас мы всё равно ничего не придумаем. Утро вечера мудренее.

***

Ванда натянула чистую пижаму (пижама - еще одно страное новое слово!) и Тишь отвела ее в свою комнату. Тут никаких необычных вещей ей на глаза не попалось: у дальней стены кровать, у окна — стол и полки, заваленные книгами, на полу тоже книги и бумаги. Напротив — большой резной шкаф, у которого стояли коробки и два чемодана. Пока Ванда сонно бродила по комнате, ведьма достала из шкафа подушку и одеяло. — Кровать твоя. Я сегодня посплю на полу, а завтра найдём тебе комнату. Идея с кроватью ей не понравилась. Кровать словно помечала место, где тебя хотят удержать. — Лучше я на полу. — Хорошо. Ванда устроилась у стены рядом с кроватью. Её снова донимали запахи: нос подёргивался и принюхивался сам, под веками проносились разноцветные облака. Спать одной тоже было непривычно. Ко всему этому надо было привыкнуть. До того момента, когда придётся привыкать к чему-то новому. — Я скоро приду, мне тоже нужна ванна. Тебе не страшно оставаться одной? — Нет. — Несколько секунд они смотрели друг на друга. — Оставить свет? — Нет. — Ладно. Если что-то понадобится — я в ванной, а бабушка Мо на кухне. Хорошо? Она кивнула. Всё же странная эта молодая ведьма.

***

Темнота ей не мешала. Даже наоборот. Раньше она могла в темноте только спать, как какой-нибудь воробей. Те времена давно прошли. В стенах что-то шуршало и скреблось, но на неё, похоже, внимания не обращали. Ванда на четвереньках подползла к груде книг и бумаг. Вот он. Она подняла карандаш, погладила его и даже обнюхала — ей нравился запах грифеля. Теперь нужна бумага. Стена, конечно, тоже сгодится, но бумага лучше. А тут её было много. Она нашла блокнот на пружине, аккуратно выдернула лист, потом — ещё один, про запас. Прислушалась и отползла с добычей обратно к своей стене. Она положила бумагу на пол и начала рисовать. Сначала появился круглый глаз с чёрным зрачком, потом ноздри — две тёмные дырки, и зубастая пасть уголком. Всё это сложилось в собачью голову. Она дорисовала острые уши, длинное тело и лапы. Подумав, добавила к четырём коленчатым лапам ещё две — спереди, с тонкими хваткими пальцами: каждый, кто был собакой, знает, как тяжело жить без рук. Она потрогала зверя — зверь получился колючим. Добавила больше шерсти, обвела лапы потолще.. — Охраняй меня, — сказала она ему на языке, который оба понимали. Единственный глаз моргнул, разом сомкнулись и разжались челюсти, а по длинным конечностям пробежала волна движения. Теперь можно было и поспать.

***

Тишь вышла из ванной с полотенцем на голове. Больше всего хотелось упасть в постель — теперь каждая ночь могла быть прервана. Но из кухни лился свет. А раз Мо зажгла лампу, значит, она не просто не спит — она ее ждет. Старая ведьма давно уже не нуждалась в свете даже для чтения. Тишь вздохнула и направилась туда. Кухня выглядела сейчас особенно уютной. За окном октябрьский ветер гнул деревья, слышно было удары ветвей по черепице и стеклам, а тут горел огонь, на столе стоял керамический чайник с заваркой и латунный — с кипятком. Появился даже пирог и приятную духоту наполнил запах яблок и корицы. Женщины обменялись улыбками. Старая ведьма тоже выглядела усталой. Сложная укладка седых волос распалась и превратилась в непокорную гриву морковно-рыжего цвета. Без массивных очков невозможно было не заметить её неподвижный левый глаз, окружённый тонкими бледными шрамами. Сегодня он был мраморно-белым. — Тяжёлый денёк, не так ли? — Да, — Тишь  налила себе чай и, поколебавшись, щедро насыпала сахара. — А завтра легче не станет. Нам нужен план обороны. Они ведь могут напасть не только здесь, но и… — она развела руками, будто показывая, что опасность может выскочить из-за любого угла. — А ещё я подумала… они могут шантажировать нас заложниками. — На такое они не пойдут. И не станут устраивать драку посреди города при свете дня. — А этот несчастный олень? — Просто устрашение. Хотят, чтобы мы занервничали. Если они думают, что это кого-то напугает — у оленя мозгов было побольше. Эти волколаки давно шастают по горам в Пограничьи. — Мо, они детей крадут! Почему никто ничего с этим не делает? — Потому что это Пограничье. Они хватают добычу и месяцами не показываются.  Тишь ковыряла вилкой пирог. Она давно не чувствовала себя такой беспомощной. Годы среди простаков приучили её к мысли, что всегда есть полиция, пожарные, врачи, пресса, политики, адвокаты, знакомые, которые помогут. Всегда тысячи людей вокруг. А теперь — дом в лесу и банда психов. Уверенности в завтрашнем дне это не прибавляло. — Их может быть десяток… или больше. Может, позвать кого-нибудь на помощь? — Уверена, Якуб завтра явится. — Нет, ба, я про твоих сестёр… из семьи. Мо посмотрела на неё почти с жалостью. — Милая, мы справимся. От моих сестёр будет много шуму и мало толку. Этот дом выдерживал осады и похуже. — Но нас мало! — Тишь, нас достаточно. Я здесь потому, что знаю: я смогу защитить этот дом. Мартиша прикусила губу. Слова застряли в горле: « а как же мама и ее сестры?» Но Мо и так всё поняла. — Знаю, о чём ты думаешь… — Прости. Я не хотела снова… — каждая секунда молчания давила всё сильнее. — Прости за то, что я тогда наговорила. За то, что сбежала к отцу. Мне казалось, он не переживёт без меня. Ты потеряла дочерей, но так держалась, будто… Бледная, морщинистая рука с узловатыми суставами легла поверх её ладони. Капля влаги скатилась с носа Тишь и упала в чашку. — Будто я бездушная мумия, которая ворует чужих детей. - Отец правда так думает? - Не знаю, может быть. Это ты разбираешься в живых, я предпочитаю иметь дело с мертвыми. Так что когда-нибудь у меня точно будет возможность его об этом спросить и ему придется мне ответить честно. Молчание тянулось. Они продолжали держаться за руки. - Помнишь, что я тебе сказала тогда? — тихо начала Мо. — Есть вещи, которых не избежать. Попытка исправить неисправимое может разрушить больше, чем сохранить. Твоя мама это знала. Это было её Чудо. Я не знаю Чуда тяжелее, чем пророчество. Она несла его всю жизнь. Если она допустила это, значит, выхода не было. Тишь отставила чашку, опустила лоб на руку старухи и закрыла глаза. Жизнь без пророчеств, без предназначения, без заветов и правил, без жертв и ритуалов казалась простой и свободной — как падение с моста. Люди в полёте взывали к богам, которые молчали, и всё же искали опору. У неё опора была: вера, что Мелания знала. Вера, что смерти трёх сестёр — Мелании, Марфы и Саломеи — были не напрасны. Что возмездие уже свершилось, раз убийца так и не вернулся. Мало кому дано такое. Она не знала, благодарна ли судьбе. Скорее нет, чем да. Теперь нужно было убедить себя, что ведьма без чудес, ребёнок-оборотень и три пенсионера выстоят  перед натиском варваров.