Принц Теней

Переход через границу, отмеченную лишь сгущением мрака и зловония, был подобен погружению в холодные, безвоздушные воды глубочайшего океана. С каждым шагом по зигзагообразной тропе, ведущей вниз, в черную котловину, мир вокруг них преображался, теряя последние черты привычной реальности. Воздух стал густым и тяжелым, им было трудно дышать, не потому что не хватало кислорода, а потому что он был насыщен чем-то иным – древней пылью, испарениями ядовитых рек и невыразимой энергией, которая висела незримым гнетом. Тишина, царившая над городом, оказалась обманчивой. Теперь, внутри, их окружал гул – не звук, а скорее вибрация, низкочастотное биение, исходившее от самого камня. Оно проникало в кости, в зубы, в самое нутро, вызывая тошноту и смутную тревогу. Барристан Селми ехал, сгорбившись в седле, его лицо было землистым, а рука, сжимавшая поводья, дрожала. Он чувствовал себя так, будто его окунули в ледяную воду, смешанную с отходами. Каждая частица его существа, воспитанная в свете чести, долга и веры в Семерых, восставала против этого места. Это была не просто физическая грязь или опасность. Это было осквернение. Он чувствовал, как темная, липкая энергия Асшая просачивается сквозь его кожу, давит на разум, навевая образы давно забытых страхов и сомнений. Ему вспоминались рассказы о Проклятых лесах, о демонах и упырях, но все это меркло перед холодной, безразличной злобой, что исходила от этих черных камней. Он молился, но слова застревали в горле, поглощаемые всепоглощающим мраком. Демалиор же, напротив, казалось, расправлял плечи с каждым шагом. Бледность, вызванная усталостью и недоеданием в пути, сменилась легким румянцем. Его серые глаза, широко раскрытые, жадно впитывали окружающий кошмар. Тот самый ужас, что сковывал Барристана, на него действовал иначе. Да, он чувствовал отвращение, холод, опасность. Но сквозь все это пробивалось нечто иное – жуткое, противоестественное оживление. Энергия города, от которой корчился старый рыцарь, для него была не ядом, а горьким, но живительным эликсиром. Она будоражила его кровь, заставляла сердце биться чаще, не от страха, а от предвкушения. Шепот из его снов, всегда бывший далеким и невнятным, здесь, в этих стенах, становился громче, обретал плоть. Он не слышал слов, но чувствовал его ритм, его пульс, и этот пульс бился в унисон с гулом Асшая. Мелиос, их безмолвный проводник, наконец нарушил тишину, его голос, глуховатый и шипящий, идеально вписывался в общий гул. «Добро пожаловать в Асшай, Город Теней. Колыбель забытых знаний и могила несбывшихся надежд. То, что вы видите – лишь оболочка. Истинная жизнь города течет в его подземных жилах, в его древних храмах и в сердцах тех, кто осмелился принять его дары». Они медленно двигались по главной, если ее можно было так назвать, улице. Она была вымощена тем же черным, отполированным до зеркального блеска камнем, что и здания. Повозок или лошадей они не видели. Городской транспорт состоял из иных существ. Из переулков, словно тараканы из щелей, выползали уродливые создания. Низкорослые, коренастые гуманоиды с кожей цвета запекшейся крови и горящими, как угли, желтыми глазами. Их руки были непропорционально длинными, с когтями, способными, казалось, резать камень. Они сновали туда-сюда, таская грузы, подметая улицы (хотя понятие чистоты здесь, видимо, было иным) или просто стояли по стойке «смирно» у входов в особенно мрачные здания. Это были Глубинные Двемеры, как пояснил Мелиос, раса, порожденная в подземных лабораториях Асшая много тысячелетий назад. Верные, сильные и абсолютно бесправные, они были рабочей силой и живым щитом для высших магов. В воздухе, бесшумно скользя между остроконечными шпилями, парили другие твари – Крылатые Тени, или Ворги. Их тела были похожи на тела гигантских летучих мышей, но с перепончатыми крыльями, отливающими цветом воронова крыла, и с вытянутыми, почти человеческими лицами с пустыми глазницами. Они издавали неслышимые уху звуки, которыми, как собаки-поводыри, вели своих слепых повелителей – магов, слишком глубоко погрузившихся в изучение теней и потерявших связь с миром форм. Повсюду, в нишах и на карнизах, сидели вороны. Но не обычные, а огромные, с клювами, способными перекусить кисть, и с глазами, полными не птичьего, а разумного, древнего зла. Они молча наблюдали за новоприбывшими, и Демалиору почудилось, что в их взглядах читается не просто любопытство, а оценка. Запах был невыносимым. Сладковато-гнилостный аромат мерцающих рек смешивался с запахом серы, исходящим из многочисленных жерл в земле, с запахом древней пыли, влажной плесени и чего-то невыразимо старого – запахом самой смерти, которая здесь не была концом, а лишь иной формой существования. Именно тогда, когда они въехали на некое подобие центральной площади, их взорам открылось самое грандиозное и пугающее зрелище. В самом сердце Асшая, в точке, от которой лучами расходились все улицы, высилась Башня. Она была не просто высокой. Она была чудовищной. Ее основание, широкое как холм, терялось в клубящемся у его подножия тумане. Стены, чернее самой черной ночи, уходили ввысь, теряясь в свинцовых тучах, нависших над городом. Казалось, ее вершина пронзала само небо, уходя в какую-то иную, еще более мрачную реальность. Архитектура ее была столь же невозможной, как и у других зданий, но в гигантских масштабах – спиральные выступы, острые, как бритва, контрфорсы, окна-бойницы, из которых лился не свет, а тьма, поглощающая даже слабый отсвет зеленых рек. Демалиор и Барристан замерли, вперив взгляд в это колоссальное сооружение. Вопрос, который терзал их с момента, когда они впервые увидели город, вырвался у Барристана первым, его голос прозвучал хрипло и срывающе: «Эту башню... ее не было видно снаружи. Когда мы стояли на утесе, мы видели только город, но не ее. Как...?» Мелиос повернул к ним голову, и в его черных глазах, казалось, на мгновение отразилась багровая вспышка где-то в глубине туманных небес. «Проницательное замечание, старый лев, — произнес он. — Башня Оскверненных Душ, цитадель нашего Повелителя, скрыта от взоров непосвященных. Могущественная иллюзия, наложенная им самим много веков назад, маскирует ее от любопытных глаз тех, кто не был принят городом. Видеть ее – привилегия тех, кого Асшай счел... достойными. Или обреченными». «Ваш Повелитель? — тихо спросил Демалиор, не отрывая взгляда от черного монолита. — Он там?» «Он всегда там, — ответил Мелиос, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего благоговение. — Он восседает на своем троне в самой сердцевине Башни, в зале, где время течет иначе, а реальность – лишь глина в его руках. Он не покидал своих покоев многие столетия. Никто, даже мы, его верные слуги, не видели его истинного облика. Он погружен в исследования, столь глубокие, что они недоступны пониманию смертных. Он проводит ритуалы, что меняют саму ткань мира, и... ждет». «Чего он ждет?» — не удержался Барристан, чувствуя, как ледяная ползет по его спине. Мелиос развел руками, и его плащ на мгновение слился с окружающей тьмой. «Этого не знает никто. Возможно, исполнения древнего пророчества. Возможно, подходящего момента для того, чтобы обратить свой взор на внешний мир. А возможно, он просто наблюдает, как миры рождаются и умирают в пламени его очага. Его цели – не для нашего понимания. Наш долг – служить и готовиться. Готовиться к тому дню, когда его воля проявится вовне». Они проехали мимо Башни, и Демалиору почудилось, что из одной из бесчисленных бойниц на него упал взгляд. Тяжелый, безразличный, как взгляд ученого, рассматривающего насекомое под увеличительным стеклом. Он содрогнулся, но не от страха, а от осознания масштаба. Здесь, в этом городе, он был ничем. Пылинкой. И это осознание, вместо того чтобы подавить, зажгло в нем новое, жадное пламя – пламя желания стать чем-то большим. В конце одной из самых широких улиц, упиравшейся в подножие черного холма, стояло их конечное предназначение – Храм Сумеречного Пламени, обитель культа «Собирателей Сумерек». Здание было менее грандиозным, чем Башня, но не менее впечатляющим. Оно напоминало гигантского спящего зверя из черного базальта. Стены его были покрыты сложной резьбой, изображавшей сцены, от которых кровь стыла в жилах: драконы, сраженные теневыми клинками; звезды, падающие в бездну; древние битвы между существами, чьи облики бросали вызов логике. Над огромным арочным входом, вместо дверей, висела плотная завеса из чего-то, что выглядело как живая тень. Она колыхалась, словно от ветра, которого не было, и поглощала весь свет, пытавшийся проникнуть внутрь. Мелиос спешился и жестом предложил им последовать его примеру. Глубинные Двемеры, появившиеся словно из-под земли, молча забрали их лошадей. «Отныне это ваш дом, — сказал Мелиос, обращаясь в первую очередь к Демалиору. — Или ваша тюрьма. Это зависит только от вас». Он провел рукой по завесе из тени, и та расступилась перед ним, не издав ни звука. Они шагнули внутрь. Температура внутри была стабильно прохладной. Воздух был сухим и пахнущим пергаментом, сушеными травами и озоном, как после грозы. Вместо факелов или свечей, свет исходил от самих стен – приглушенное, фиолетовое свечение, исходившее из прожилок в камне. Оно отбрасывало длинные, искаженные тени. Их встретили. В круглом зале с высоким, теряющимся в темноте потолком, вокруг черного каменного стола, сидели тринадцать фигур. Они были закутаны в серые и черные мантии, но капюшоны были откинуты, открывая лица. Все они были разными, но объединяло их одно – печать древнего знания и бездны, заглянутой слишком глубоко, в их глазах. Мелиос подошел к центру зала. «Братья и сестры, — его голос прозвучал громко и четко в звенящей тишине. — Я вернулся. И привел того, о ком говорили тени. Принц Демалиор Таргариен, дитя льда и пламени. И его страж, Барристан Селми, Белый Лев, павший ради долга». Тринадцать пар глаз устремились на них. Взгляды были разными: холодно-оценивающими, любопытными, скептическими, голодными. Барристан почувствовал себя волком, загнанным в круг охотников. Он встал чуть впереди Демалиора, его рука привычно легла на эфес меча. Мелиос начал представление, обходя стол. · Моргат: Высокий, костлявый мужчина с кожей, похожей на старый пергамент, и длинными, тонкими пальцами, вечно перебирающими какие-то невидимые нити. Его глаза были бледно-голубыми, почти белыми, лишенными всякого выражения. «Моргат – наш главный архивариус и лингвист. Он знает все языки, что когда-либо звучали под этим солнцем, и несколько таких, что звучат только в кошмарах». · Лираэль: Женщина с лицом прекрасной, но безжизненной статуи. Ее черные волосы были заплетены в сложную косу, а глаза, миндалевидные и такого же фиолетового оттенка, что и свет стен, казалось, видели сквозь тебя. «Лираэль – мастер иллюзий и управления сознанием. Она может заставить вас увидеть рай в аду и ад в раю». · Казар: Широкоплечий великан с шрамом, пересекающим все лицо от лба до подбородка. Его руки были размером с окорок, а взгляд исподлобья выдавал недюжинную физическую силу и свирепость. «Казар отвечает за физическую подготовку и боевые искусства. Он научит ваше тело быть не просто сосудом, а оружием». · Зерель: Худой, почти истощенный юноша с лихорадочным блеском в зеленых глазах. Его пальцы были испачканы чернилами, а с губ не сходила нервная улыбка. «Зерель – наш лучший знаток темной материи и ритуальной магии. Он говорит с эфиром так, как другие – с друзьями». · Торасин: Мужчина средних лет с умным, усталым лицом и добрыми, но печальными глазами. Он казался самым нормальным из всех, словно затерявшимся мейстером. «Торасин – историк и стратег. Он изучает войны, прошлые и грядущие, и знает, как превратить поражение в победу». · Ниберис: Женщина с серебряными волосами, как у Таргариенов, но глаза ее были не фиолетовыми, а полностью черными, без белка. Ее кожа была испещрена тонкими, словно паутина, синими линиями. «Ниберис – астролог и предсказательница. Она читает судьбы по звездам, что уже давно погасли». · Гораций: Коренастый, плечистый мужчина с густой черной бородой и руками кузнеца. Он смотрел на Демалиора с открытым интересом, без тени высокомерия. «Гораций – наш оружейник и мастер по металлу. Он выковывает клинки, которые могут резать не только плоть, но и души». · Элрик: Юноша, ненамного старше Демалиора, худощавый и подвижный, с острыми чертами лица и живыми, темными глазами, в которых плескалась смесь дерзости и любопытства. Он стоял чуть в стороне от других, прислонившись к стене, и изучал Демалиора с нескрываемым интересом. «Элрик – один из наших самых перспективных учеников. Он прибыл к нам два года назад из развалин Валирии. Он поможет вам освоиться». · Сайла: Пожилая женщина с лицом, испещренным морщинами, но с пронзительным, острым взглядом. Ее руки, лежавшие на столе, были покрыты сложными татуировками, изображавшими магические символы. «Сайла – алхимик и знаток ядов. Она знает, как извлечь сущность жизни из самой смерти». · Валтор: Мужчина с аристократическими чертами лица и холодным, надменным взглядом. Его одежда, хоть и серая, была сшита из дорогой ткани и сидела безупречно. «Валтор – дипломат и переговорщик. Он представляет наши интересы в ... немногих оставшихся местах, где возможны переговоры». · Фенира: Женщина с платиновыми волосами и ледяными голубыми глазами. Ее красота была холодной и отстраненной, а движения – плавными и точными, как у хищной кошки. «Фенира – мастер скрытности и убийства. Она – тень, которая ходит при свете дня». · Боррик: Грузный, рыжеволосый мужчина с веселым, румяным лицом, казавшимся совершенно неуместным в этом мрачном месте. Но его маленькие, глубоко посаженные глазки блестели не весельем, а хитростью и жадностью. «Боррик отвечает за ресурсы и... приобретение необходимых артефактов». · Изильда: Хрупкая на вид девушка с большими, темными глазами и бледным, почти прозрачным лицом. Она казалась напуганной и избегала прямого взгляда. «Изильда – эмпат. Она чувствует боль, радость и страх других существ. Ее дар... нелегок». Представив всех, Мелиос закончил: «Это – Собиратели Сумерек. Тринадцать путей к единой цели. Вы будете учиться у каждого. Но вашим главным наставником буду я. Мы начнем завтра на рассвете. Если, конечно, вы решите остаться». Выбора, как все понимали, у Демалиора не было. Элрик, юный валириец, шагнул вперед. «Я покажу тебе твои покои, — сказал он, и в его голосе звучала непринужденность, которой так не хватало в этом месте. — Они не особо уютные, но лучше, чем спать на улице. Здесь на улицах... иногда исчезают». И в его словах не было и тени шутки. На следующее утро, если это слово вообще имело смысл в вечных сумерках Асшая, началось обучение Демалиора. Оно было разбито на несколько дисциплин, каждая из которых была предназначена выковать из мальчика-принца нечто новое. Нечто большее. Или нечто ужасное.

****

Тренировки с Казаром проходили в гигантском зале с песчаным полом, где витал запах пота, крови и металла. Великан не признавал слабостей. «Твое тело – первая крепость твоего духа! — рычал он, заставляя Демалиора отжиматься, пока мышцы не горели огнем, а кости не скрипели от напряжения. — Слабое тело – слабая воля! Маг, который не может пробежать милю, не запыхавшись, – мертвый маг!» Он заставлял его поднимать тяжелые каменные глыбы, лазать по канатам, свисавшим с темного потолка, отрабатывать бесконечные серии ударов по манекенам, набитым колючей соломой. Это была не утонченная техника Барристана, а грубая, силовая подготовка, нацеленная на выносливость и мощь. «Ты держишь меч как девица! — кричал Казар, видя, как Демалиор пытается применить уроки Барристана. — Забудь все, чему тебя учили! Здесь нет места для изящных парирований! Здесь нужно ломать! Крушить! Уничтожать!» Он вручил Демалиору деревянный муляж огромного двуручного меча – тяжелый, неуклюжий, почти с него ростом. «Меч-бастард? — фыркнул Казар. — Это для тех, кто метит в командиры, а не в короли. Тебе, мальчик, предстоит рубить головы драконам и разбивать ледяные армии. Для этого нужна не скорость, а сила. Сила, что сокрушает горы!» Демалиор ненавидел этот меч. Он был громоздким, им было невозможно фехтовать, только рубить с плеча. Его руки покрывались волдырями, плечи горели, спина немела от боли. Но с каждым днем, с каждым часом изнурительных тренировок, меч становился чуть легче, удары – чуть точнее, а тело – чуть сильнее. Он падал на песок, обессиленный, его рвало от переутомления, но он вставал и снова брал в руки ненавистное бревно. Ярость, всегда кипевшая в нем, находила здесь выход. Он представлял себе лица Эйгона, Висеньи, придворных, и с каждым ударом его ярость превращалась в сталь. Барристан наблюдал за этим с каменным лицом, стоя в тени у стены. Он видел, как из мальчика выбивают все то, чему он сам его учил – точность, экономичность движений, защиту. Его сердце обливалось кровью. Это было не обучение воина. Это была ковка берсерка.

****.

Если тренировки с Казаром были адом для тела, то уроки у Зереля были адом для разума. Они проходили в круглой комнате без окон, стены которой были покрыты сложными диаграммами, нарисованными серебряной пылью и... чем-то еще, темным и липким. Воздух здесь был густым и мерцающим, как над раскаленным камнем. «Магия – это не фокусы и не заклинания из детских сказок, — бормотал Зерель, расхаживая по комнате, его нервные пальцы выписывали в воздухе сложные узоры. — Магия – это воля, направленная на изменение реальности. Но воля – лишь ключ. Сила... сила берется извне. Из Тени. Из пространства между мирами. Из самой боли». Первые уроки были простыми и ужасными. Зерель заставлял Демалиора концентрироваться на свече, пытаясь силой мысли задуть ее пламя. Дни проходили безрезультатно. Затем Зерель изменил тактику. «Ты не понимаешь, — сказал он однажды, и его глаза горели фанатичным огнем. — Ты пытаешься приказать. Но реальность не слушает приказов. Ее нужно убедить. Или заставить. Попробуй не задуть пламя... а высосать из него жизнь. Представь, как его тепло, его энергия, перетекает в тебя». Демалиор пытался. Он смотрел на пламя до рези в глазах, представляя, как свет гаснет, поглощаемый тьмой внутри него. И однажды, через неделю мучительных попыток, свеча... не погасла. Она почернела, сморщилась, и от нее остался лишь комок обугленного воска, холодный на ощупь. Демалиор почувствовал прилив энергии, короткий и острый, как удар кинжала, а затем – опустошающую усталость. «Да! — прошипел Зерель. — Да! Ты чувствуешь? Это не твоя сила! Это сила, которую ты взял! Украл!» Следующим этапом были тени. Зерель учил его не просто видеть их, а осязать. Протягивать руку и чувствовать их холодную, шелковистую текстуру. Формировать из них простейшие формы – шар, куб. Каждая такая попытка стоила Демалиору невероятных усилий. Голова раскалывалась от боли, из носа текла кровь, а по телу пробегали судороги. Он падал на колени, его рвало желчью, а Зерель стоял над ним и бормотал: «Боль – это плата. Боль – это доказательство того, что ты меняешься. Прими ее. Возлюби ее». Барристан, которому не разрешали присутствовать на этих уроках, видел только результат: Демалиор возвращался из комнаты Зереля бледный, как смерть, с темными кругами под глазами, иногда – с окровавленной нижней губой, которую он прикусывал от боли. Старый рыцарь молча подавал ему воду и еду, его сердце сжималось от беспомощной ярости. Он видел, как мальчик, которого он поклялся защищать, медленно разрушается изнутри.

****

Самые мучительные уроки были у Моргата. Архивариус с белыми глазами учил его Языку Древних, языку, на котором, как он утверждал, был соткан мир и на котором можно было его расплести. Это был не язык в человеческом понимании. Звуки, которые приходилось издавать, были гортанными, щелкающими, свистящими. Они рождались не в горле, а где-то глубоко в груди, требуя невероятного напряжения голосовых связок и диафрагмы. «Слово «огонь» на Всеобщем звучит мягко, — монотонно объяснял Моргат. — На Валирийском – величественно. Но на Языке Древних оно – это не описание. Это приказ. Произнеси его неправильно, и ты сожжешь свои внутренности. Произнеси правильно... и пламя родится из воздуха, повинуясь тебе». Первый урок свелся к одному-единственному слову – «Иш» – что означало «малая тень». Демалиор пытался повторить его часами. Горло сковывало судорогой, язык немел, а в ушах стоял оглушительный звон. Каждая попытка издать нужный звук отзывалась острой болью в висках, как будто кто-то водил раскаленной иглой по его мозгу. «Слабый звук, — бесстрастно констатировал Моргат. — Ты боишься слова. Ты должен не бояться его. Ты должен владеть им. Или оно овладеет тобой». После одного из таких уроков Демалиор не смог встать с пола. Он лежал, свернувшись калачиком, сжимая голову руками, беззвучно рыдая от боли и отчаяния. Барристан, не в силах больше терпеть, ворвался в келью Моргата. «Довольно! — его голос гремел в маленькой комнате. — Вы убиваете его! Он всего лишь ребенок!» Моргат медленно поднял на него свои белые глаза. «Он принц проклятой крови и носитель древнего долга. Боль – это лишь инструмент. Если он сломается, значит, он был недостоин. Уйдите, старик. Вы здесь лишний». Барристан стоял, сжимая кулаки, глядя на измученное лицо Демалиора. Он видел в его глазах не только боль, но и упрямую решимость. Мальчик покачал головой, давая понять – он не сдастся.

****

Тренировки с мечом под руководством самого Мелиоса были иными. Они проходили в том же зале, что и у Казара, но ночью, при том самом приглушенном фиолетовом свете, что исходил от стен. Мелиос не был грубым берсерком. Его стиль был смертельно элегантным. Он взял такой же тяжелый тренировочный меч и показал Демалиору, что мощь – это не только в размашистых ударах. «Меч – это не дубина, — говорил Мелиос, его движения были плавными и невероятно точными. — Это скальпель. Ты должен чувствовать его вес, его баланс. Он должен стать продолжением твоей воли. Твоя ярость – топливо, но не руль. Направляй ее, а не подчиняйся ей». Он учил Демалиора использовать инерцию огромного клинка, превращать его тяжесть в скорость, находить слабые места в защите противника не грубой силой, а хитростью и расчетом. Это был странный, почти магический танец. Мелиос двигался бесшумно, как тень, его меч описывал в воздухе сложные траектории, предугадывая и парируя каждое движение Демалиора. «Ты думаешь как мальчик с мечом, — говорил он. — Думай как маг. Ты не просто наносишь удар. Ты направляешь энергию. Каждый взмах – это заклинание. Каждый блок – это щит». Иногда, во время этих тренировок, Мелиос неожиданно исчезал. Буквально растворялся в тенях, чтобы через мгновение появиться за спиной у Демалиора, приставляя деревянный клинок к его горлу. «Будь готов ко всему,— звучал его голос из пустоты. — Твой враг не будет играть по твоим правилам». Единственным лучом света, вернее, менее густой тенью в этом аду, стал для Демалиора Элрик. Юный валириец, несмотря на свою собственную непростую судьбу, сохранил остатки юмора и человечности. Он стал для Демалиора проводником не только по коридорам храма, но и по неписаным законам выживания в Асшае. Именно Элрик показал ему, где можно украдкой поесть, когда кухня была закрыта. Именно он шепотом объяснял, кого из наставников стоит бояться больше всего (Зереля и Фениру), а у кого можно выпросить поблажку (у добродушного на вид Боррика, который, впрочем, всегда требовал что-то взамен). Именно Элрик, видя, как Демалиор корчится от боли после урока у Моргата, приносил ему странные, горькие травы, которые немного облегчали головную боль. «Я прибыл сюда после смерти своей семьи, — как-то раз признался Элрик, когда они сидели на одном из черных карнизов храма, глядя на мерцающие зеленые реки внизу. —Таргариены были не единственными, кто бежал из Валирии. Мои предки были мелкими лордами, магами. Им повезло избежать Рока Валирии. Они уплыли на восток, в земли империи И-Ти. Моя семья жила там многие столетия, пока на наш дом не напали разбойники. Я был единственным выжившим. Меня нашли Собиратели. Они сказали, что в моей крови есть... потенциал». «И они тоже пытаются выбить его из тебя болью?» — хрипло спросил Демалиор. Элрик горько усмехнулся. «О да. Просто я уже прошел через самое страшное. Боль – это как старый знакомый. Ты привыкнешь. Или сломаешься». Он помолчал, а затем добавил: «Но знаешь,что самое странное? Иногда... иногда это работает. Иногда, когда ты произносишь это проклятое слово, и боль пронзает тебя, как кинжал, ты чувствуешь, как что-то... щелкает. И ты понимаешь, что можешь сделать то, что раньше было невозможно. Это того стоит? Не знаю. Но другого пути назад нет». Демалиор смотрел на своего нового друга и видел в нем отражение самого себя – изгоя, беглеца, человека, у которого не осталось ничего, кроме ярости и желания выжить. И в этом аду их дружба, рожденная в тени, стала для него самым ценным уроком – уроком того, что даже в самом сердце тьмы можно найти искру человеческого тепла. Барристан, наблюдая за их общением, испытывал смешанные чувства. Он не доверял никому в этом месте, и уж тем более мальчику-валирийцу, который уже два года был учеником темных магов. Но он видел, как лицо Демалиора немного оживлялось в присутствии Элрика, как он на время забывал о своей боли. И старый рыцарь был вынужден признать, что даже такой сомнительный друг был лучше полного одиночества. Месяцы превращались в год, а затем и в два. Обучение Демалиора продолжалось с неослабевающей интенсивностью. Боль не уходила, она просто становилась привычным фоном, спутником его существования. Но вместе с болью приходило и умение. Теперь он мог удерживать тень в форме шара размером с его голову в течение целой минуты, прежде чем его вырвет от перенапряжения. Он мог одним, правильно произнесенным гортанным слогом заставить потухнуть сразу пять свечей, стоявших в разных углах комнаты, хотя после этого он падал без сознания. Его тело, некогда худощавое, стало крепким, мускулистым, покрытым шрамами от тренировок и тайными символами, которые Зерель заставлял его выжигать на собственной коже для «усиления связи с Тенью». Он уже не просто рубил своим огромным мечом – он фехтовал им, его движения, хоть и все еще медленные по меркам Барристана, обрели смертоносную грацию и мощь. Он все еще был мальчиком. По ночам ему снилась Лианна, и он просыпался с мокрым от слез лицом. Иногда он видел во сне насмешливые лица Эйгона и Рейнис, и его охватывала ярость, которую он с трудом сдерживал. Он скучал по простой пище, по солнцу, по запаху дождя, а не серы. Но он менялся. Лед Старков и пламя Таргариенов в его душе сплавлялись в нечто третье, закаляемое в горниле Асшая. Его серые глаза, всегда бывшие холодными, теперь стали подобны стальному лезвию, выдержанному во льду и отточенному о мрак. В них читалась не детская обида, а тяжелая, взрослая решимость и знание той цены, которую приходится платить за силу. Барристан видел эти изменения, и его сердце разрывалось на части. Он видел, как мальчик, которого он любил как сына, ускользает от него, превращаясь в незнакомца, в существо, наполненное темной силой. Он продолжал оставаться его тенью, его молчаливым стражем. Он чистил его доспехи, точил его меч, приносил ему еду. Иногда, по ночам, он рассказывал ему старые истории о рыцарях чести, о доблести, о защите слабых. Демалиор слушал его молча, и Барристану казалось, что в его глазах на мгновение вспыхивал тот самый огонек, который он помнил. Но он гас так же быстро, как и появлялся. Однажды вечером, глядя, как Демалиор с закрытыми глазами отрабатывает произношение слов Древнего Языка, каждый слог которого стоил ему видимой физической боли, Барристан не выдержал. Он тихо спросил: «Стоит ли оно того, принц? Эта сила? Цена... она ужасна». Демалиор медленно открыл глаза. Его лицо было покрыто испариной, губы подрагивали. «У меня не было выбора, сэр Барристан, — его голос был низким и хриплым, не по-детски. — Там, — он махнул рукой в сторону, где, как он знал, лежал Вестерос, — меня ждала медленная смерть. Унижения. Заточение в золотой клетке. Здесь... здесь я могу стать сильным. Настолько сильным, что больше никто и никогда не сможет мной помыкать. Если для этого нужно пройти через ад, то я пройду. И я выйду из него не сломленным, а закаленным». Он посмотрел на Барристана, и в его взгляде старый рыцарь увидел не просьбу о одобрении, а констатацию факта. Решение было принято. Путь был выбран. Впереди у Демалиора Таргариена были долгие годы обучения. Ему предстояло погрузиться в тайны темной магии глубже, овладеть мастерством меча до совершенства, выучить язык Древних так, чтобы слова не ранили, а творили и разрушали. Ему предстояло стать воином, стоящим на грани света и тьмы. И Барристан Селми, Белый Лев, павший рыцарь, поклялся идти с ним до самого конца, куда бы этот темный путь ни привел. Ибо в этом была его честь, его долг и его любовь к мальчику, который уже переставал быть мальчиком, становясь чем-то большим. Или чем-то меньшим. И пока они шли по этому пути, тени Асшая сгущались вокруг них, шепча свои древние пророчества, и «Песнь Льда и Пламени» обретала в сердце молодого принца новые, зловещие аккорды.