Месть подаётся как десерт

Трапеза прошла в гнетущем, звенящем молчании, нарушаемом лишь призрачным стуком моей собственной крови в висках. Шторы из плотного бархата были задернуты наглухо, не выпуская в помещение рассветные лучи. Эта ночь промелькнула как в густом тумане, но была до краев насыщена странностями, затмившими даже кошмар предыдущего дня... Нет, о вчерашнем лучше не вспоминать. Я судорожно сглотнула подступивший к горлу ком и зажмурилась, пытаясь стереть, выкинуть проклятые воспоминания. Передо мной стояла тарелка с идеально зажаренным стейком. От него исходил дразнящий аромат, от которого желудок судорожно сжался, напоминая, что вчера все, съеденное за день, вернулось обратно горькой рвотой отчаяния... От промелькнувших видений снова замутило, но, возможно, это был просто голод? Я беспомощно сжимала нож и вилку, чувствуя, как холод металла проникает в закоченевшие пальцы. Внезапно, беззвучно скользнув, тень убрала мою тарелку с надрезанным мясом. — А... Куда?.. — сорвался с губ растерянный, сиплый шёпот. Я инстинктивно потянулась за ней,намереваясь вернуть, но рука повисла в воздухе.. Передо мной поставили другую — фарфоровую чашу с супом. Как жаль.. Овощной... — Я посчитал, что столь тяжелая пища тебе пока что противопоказана, — раздался бархатный, властный голос Барона. Я подняла взгляд. Он не смотрел на меня — он сканировал. Его бирюзовые глаза, светящиеся в полумраке, медленно скользнули от моих дрожащих, костлявых пальцев, вцепившихся в столовые приборы, к бледному, напряженному лицу, будто считывая каждую физиологическую подробность моего истощения. Под этим пронзительным, обнажающим взглядом щеки и уши обдало унизительным жаром, и я почувствовала, как под кожей разливается румянец стыда. Я опустила руки под стол и сжала ткань платья. — Благодарю.. Барон. ---- Когда с едой было покончено, а пустые тарелки бесшумно растворились в руках теней, в зале повисла пауза, густая и тягучая, как смола. Мы остались сидеть друг напротив друга, и эта тишина давила на виски сильнее, чем любой крик. Я не решалась ее прервать, не знала, с чего начать... Его пронзительный взгляд, казалось, ощупывал каждую мою мысль, и я невольно сжалась, уставившись на свои исцарапанные пальцы, судорожно подбирая слова. И тогда тишину разрезал его голос, бархатный и властный. —Что ж, теперь, когда формальности соблюдены, поведай мне о причине той жгучей ненависти,подтолкнувшей тебя к тому, чтобы обратится ко мне? -------- Я начала свой расскас издалека. Наверное, потому, что говорить о себе было не так неловко, как о том, что случилось вчера. «Он ведь мой предок, — судорожно подумала я, — если начну со своей жизни, он не разозлится на долгий разговор». Я начала — и он слушал. Внимательно, не перебивая, и это молчаливое участие давало мне силы продолжать. Я рассказала ему о смерти прабабушки десять лет назад, о том, как с ее уходом из семьи ушло и благополучие. Как отца обманули деловые партнеры, и он в одночасье потерял семейный бизнес. О долгах, навалившихся тяжким грузом, о продаже с молотка всего, что имело хоть какую-то ценность — фамильного серебра, картин, антикварной мебели... Былое богатство, нажитое поколениями, позволило расплатиться с кредиторами, но не спасти нас от бедности. Чтобы прокормить семью, отец с матерью уехали на заработки в большой город. И навсегда остались на той злополучной дороге... Я была тогда ребенком и помню те дни смутно, словно сквозь туман похоронного крепа. Все заботы легли на плечи бабушки, и с тех пор ее здоровье было безнадежно подорвано. Денег на содержание особняка не было, но бабушка наотрез отказалась его продавать, хоть братья и настаивали. Теперь, глядя на Барона, я думала: а может, оно и к лучшему? Потом в город пришел царский указ — призыв на войну. Из Сандмина требовалось триста молодых жизней. И мэр, желая уберечь своего старшего сына, вписал в списки обоих моих братьев. Он не внял ни мольбам бабушки, ни ее доводам, что в нашей семье не останется кормильцев. Ему было плевать, что жить нам станет невыносимо тяжело, хотя и раньше-то легкой наша жизнь не была. Я говорила, говорила без остановки. Сначала робко подбирая слова, а потом, увлекшись, уже не замечала, как в речь прорывались горькие, бранные слова, адресованные мэру, войне, несправедливой судьбе... После отъезда братьев жить стало совсем невыносимо. Жалких подачек из мэрии не хватало для стабильной жизни. Мне пришлось повзрослеть раньше времени. Я мыла полы в трактирах по будням, по ночам переписывала книги в городской библиотеке, а по выходным... по выходным пела в баре. О, я ведь неплохо пою. Мне даже говорили, что, если бы не моя несуразнаая внешность, стала бы настоящей дивой. Значит, пела я все-таки лучше, чем просто «неплохо»... Но все деньги, все гроши уходили на дорогие лекарства для бабушки. Я боролась за нее из последних сил, но год назад она все равно покинула меня... Оставив одну в этом огромном, пустом доме. И тогда... именно тогда это и случилось... Рассказывая про Альфонсо, я невольно сжала кулаки так, что ногти болезненно впились в ладони, продавливая ткань платья. Я всегда считала себя невосприимчивой к красивым речам и смазливым лицам. И уж точно я не питала иллюзий насчет скверного нрава младшего Хила. Я собственными глазами видела, как он захаживал по выходным в бар каждый раз с новой девушкой, а по ночам пропадал в «Садах наслаждений». Он лил в себя алкоголь литрами и швырялся деньгами, как бумагой. Честно говоря, в те дни, когда он заглядывал в бар, мои чаевые были значительно щедрее. Но на этом все его плюсы заканчивались. Альфонсо был самым красивым и завидным женихом в Сандмине. Это признавала каждая девчонка в городе. А я... я с детства ненавидела всю семейку Хилов. Возможно, корни этой ненависти тянулись к тому дню, когда оба моих брата были вырваны из дома и отправлены на убой — лишь для того, чтобы старший отпрыск этого семейства мог остаться в безопасности. Из-за этого мне претило даже смотреть в их сторону. Но в какой-то момент Альфонсо перестал быть просто фоном. Он начал преследовать меня. Ждал у выхода после работы с букетами душистых цветов, которых я не видела со времен смерти матери. Находил меня в библиотеке, принося теплые булочки, от аромата которых сводило желудок. Он был как назойливая оса, раздражающий, чересчур нарядный и пахнущий дорогим парфюмом... ...Поначалу. Это продолжалось так долго, что мое раздражение постепенно выцвело, сменившись сначала настороженным недоумением, а затем — пьянящим, пугающим смущением. День за днем он появлялся на моем горизонте. И что было поразительнее всего — его поведение изменилось кардинально. Слухи о его похождениях с девушками растаяли как дым. Теперь его видели только со мной. Он приходил в бар исключительно ради наших коротких, сбивающих с толку разговоров у подсобки. А потом он начал творить добро. Настоящее, видимое, щедрое добро. Пожертвования от его имени хлынули в церковь и в сиротский приют. Но самый сокрушительный удар по моей обороне он нанес, когда помощь пришла в городскую библиотеку — мое единственное убежище, место тишины и знаний. Благодаря ему на полках, годами не видевших ничего, кроме пыли, наконец появились новые книги, а в мастерской — долгожданные инструменты для печати. И против собственной воли, против голоса разума, я сама начала верить в эту сказку. Рассказ вскрыл затянувшиеся раны, по телу побежали мурашки, а волосы встали дыбом. Теперь, раскладывая прошлое по полочкам, я видела картину целиком — жалкую и отвратительную в своей ясности. А ведь тогда, ослепленная его вниманием, я не задалась простым вопросом: а что изменилось в моей жизни? после всех этих месяцев его ухаживаний изменилась ли она хоть чуть чуть? Я всё так же носила вылинявшие платья матери, которые висели на мне мешком. Всё так же пересчитывала жалкие гроши от зарплаты до зарплаты, чувствуя, как рвется от напряжения бумага. Всё так же сжимала желудок, урезая свои порции, чтобы у бабушки в тарелке было чуть больше. И он, сын мэра, проливавший золотые дожди на церкви и приюты, видел это. Видел мою нищету, мою борьбу, мои продранные локти — и не шевельнул пальцем. Его «любовь» была дешёвым спектаклем, разыгранным для убогой девчонки, которой достаточно крошек внимания с барского стола. И самая горькая пилюля была в том, что я... я эти крошки с благодарностью приняла. — Какая же я дура... — выдохнула я, и слова прозвучали как приговор, обращенный к самой себе. Я закрыла лицо руками, словно могла спрятаться от стыда, который жёг кожу огнём. — Он подбрасывал мне подачки, как нищей, а я... а я поддалась на это. Радовалась этим крошкам. Барон молчал. Его молчание было густым, как смола, и тяжелым, как надгробная плита. Оно давило на уши, заставляя меня слышать лишь бешеный стук собственного сердца. Чего я ждала от него? Слов утешения? Он и не должен был меня утешать. — После похорон бабушки... — голос сорвался, стал тихим и надтреснутым. Я снова там, в том тумане горя, когда мир потерял все краски и опоры. — Я не помню, как это произошло. Тот день... тот день растворился. Но утро... утро я встретила в его постели. И все завертелось. В вихре горя, в ледяной пустоте после потери бабушки, его внимание стало единственной соломинкой, за которую я хваталась. Потеря невинности тонула в море большего горя — потери последнего близкого человека. И каждый раз, когда он звал, я шла. Его прикосновения были якорем в реальности, которая стремительно уплывала из-под ног. И только вчера этот якорь превратился в удавку на моей шее. Вспоминая вчерашние события, меня захлеснула ненависть, та самая, с которой я выкапывала могилу, желая уничтожить и Альфонсо и всех причастных. «— Дорогая моя Агнесса, — его голос, прежде такой ласковый, зазвучал сладко и ядовито, — ты вообще видела себя со стороны? Меня будто окатили ледяной водой от макушки до пят. Дыхание перехватило, а ноги стали ватными. Я застыла, не в силах пошевелиться. — Кто вообще, по своей воле, влюбится в такую, как ты? Интереснее было бы выкопать скелет на кладбище и возлечь с ним! Ха-ха-ха! Его хохот подхватили другие шестеро человек, его близких друзей. Их смех слился в оглушительный, звериный гул. Он бил по слуху, по вискам, по обнаженной коже. В груди застыл огромный, ледяной ком страха, парализуя волю. Воздух стал густым и липким, пахнущим потом, алкоголем и чем-то низменным. Альфонсо сделал шаг ко мне, и в его глазах я наконец увидела не притворную нежность, а холодное, веселое презрение. — Но напоследок, — он сладко протянул слова, и по моей спине пробежали мурашки, — раз уж мы прощаемся, сделай мне еще одно одолжение? Развлеки моих дорогих друзей сегодня. Один последний раз. Страх сковал тело стальными тисками. Я видела, как ко мне протягиваются руки, но не могла сдвинуться с места — ступор украл у меня драгоценные секунды. Дальше — туман, прошитый вспышками боли и отвращения. Я помню, как вырывалась из рук, что тащили меня к кровати. Помню, как кусала чью-то ладонь, чувствуя на языке солоноватый вкус крови и чуждой кожи. Помню, как хрипела, задыхаясь от собственных криков." Со мной закончили только к вечеру. Я вернулась в сознание уже на кладбище. Тело не просто болело — оно было одним сплошным синяком. Каждый мускул кричал от перенапряжения. Я посмотрела на запястья: на них четко проступали багровые полосы от веревок. Шёл дождь. Холодные капли, стекающие по разгоряченной коже, стали первым ощущением, вернувшим меня в реальность. И тогда, сквозь боль, сквозь унижение, сквозь леденящий душу стыд, в мозгу, как набат, прозвучали слова бабушки. Ее тихий голос, рассказывающий о силе, похороненной в нашей родовой земле. Когда я рухнула на колени перед старой плитой, случилось нечто иное. Меня накрыла истерика,и сквозь рыдания, боль и отчаяние, я чётко ощутила это — ненависть. — Хочу, чтобы они все... Каждый из них, испытал унижения похуже... Хочу их уничтожить...—Закончив рассказ, я наконец озвучила то что вырвалось из моего сердца. То, ради чего я и взялась за лопату. — Я не хотела потревожить ваш покой, но бабушка рассказывала о могущественное артефакте, что может помочь исполнить желание, мне нужно лишь оно. Внезапно и страх и дискомфорт выветрились, и я посмотрела на него прямо. Я выпрямилась на стуле и подняла голову. Если уж мне суждено умереть после такого требовагия, то точно не скрюченной, как старуха. — Хм. Месть… — Барон растянул слово, словно пробуя его на вкус, как изысканную карамель. — «Недостойная цель», сказал бы любой святоша. — Но… — это «но» прозвучало как щелчок захлопывающейся ловушки, — никакой артефакт не поможет, если у просящего нет сил, чтобы им управлять. Моё сердце успело сделать надежный прыжок, прежде чем рухнуть в бездну. Я невольно вновь сгорбилась, ведь и сама знала, что бессильна, но надеялась… Глупая, упрямая надежда. Он откинулся на спинку стула, и тень от его шляпы скрыла выражение лица, оставив видимыми только губы, изогнутые в тонкой усмешке. — Ты думаешь, он всё сделает за тебя? Как сказочная палочка? — его голос стал тише, но от этого лишь острее. — Увы, дитя мое, то что делает работу за тебя.. Он медленно поднял живую руку, и его пальцы повертели обручальное кольцо на правой, неживой руке. Рубин на его левой руке сверкнул в свете свечей, как только что пролитая капля крови. — За подобные услуги… всегда нужно платить. — Он снова сделал паузу, дав этим словам просочиться в самую душу, в каждый уголок охваченного страхом сознания. — И цена… о, цена бывает ой как высока. .— У меня ничего нет, — выдохнула я, и голос прозвучал плоским, выжженным эхом. — Только душа... — Я сглотнула, заставляя себя договорить, прошивая взглядом полумрак, где скрывалось его лицо. — Разве... демоны не заключают сделки за души? Барон рассмеялся. Звук был низким, бархатным и лишенным всякой теплоты. — Помилуй, дорогуша, — он откинул голову, и свет свечей выхватил из тени острый оскал. — Эта сказка о том, как нечисть скупает души — выдумка ваших святош. Удобная, не спорю. Позволяет списать все неудачи на происки дьявола. Но душа... — он пренебрежительно махнул рукой, и рубин метнул кровавый блик. — Бесполезный хлам. Неконвертируемая валюта. Она просто... есть. Он внезапно наклонился вперед, вынырнув из тени. Его бирюзовые глаза прищурены. — Ты ведь моя кровь, Агнесса. Неужели думаешь, что все, что у тебя есть — это твое тело? Я вижу, ты сломлена судьбой и подавлена, но в тебе тлеет сила, способная смести врагов как карточный домик. Его пальцы сомкнулись в замок, костяные фаланги живой руки легли на мертвенные. — Мне не составит труда стереть твоих обидчиков в прах одним щелчком... Но останешься ли ты довольна? — Его голос стал шепотом, полным соблазна. — Не слаще ли будет самой, своими руками, низвергнуть их в пучину отчаяния? Он откинулся назад, вновь растворяясь в тени, оставив в воздухе лишь мерцание своих глаз. — Я могу научить. Могу вытащить на свет те таланты, что дремлют в твоей крови. Разумеется, за все есть цена. Но ее... Ее назначит твоя судьба. Я же лишь дам тебе возможность. Возможность отомстить... и не умереть, выплачивая долг. Получить что-то, не зная, чего впоследствии лишишься, — страшно. Но теперь, когда этот «человек» сидит напротив, а не лежит в могиле на кладбище, пути назад уже нет. Ловушка захлопнулась, и я была внутри по собственному желанию. — Я была готова даже на сделку с дьяволом, лишь бы мне представился шанс отомстить, — голос мой окреп, в нем не осталось и тени сомнения. — Если я смогу сделать это сама, то даже адский огонь впоследствии меня не пугает. Я готова. В зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Барон внимательно смотрел на меня, и в его взгляде читалось нечто среднее между одобрением и жалостью. — Адский огонь? — он тихо усмехнулся, и звук этот был похож на шелест погребального савана. — Милое дитя. Есть вещи куда более изощренные, чем банальное горение. Вещи, что хуже смерти. Его пальцы, изящные и длинные, с нежностью, полной незыблемой печали, коснулись простого обручального кольца на костяной фаланге правой руки. — Судьба не всегда взимает плату огнем и серой, — продолжил он, и его бархатный голос зазвучал проникновенно и тихо. — Иногда она забирает тепло из памяти. Стирает улыбки тех, кого ты любил. Оставляет тебя в вечном, бесшумном холоде среди руин того, что когда-то имело значение. Вот что значит — потерять. И это... это куда страшнее любого ада, придуманного твоими священниками. Он медленно поднялся, и его тень, гигантская и искаженная, уперлась в потолок. — Но раз ты так уверена в своей готовности... Пошли. Сказав это, он развернулся и вышел из столовой. Я подскочила и бросилась следом, едва успевая за его бесшумной, но стремительной походкой. Трость в его руке отбивала ритм по каменным плитам холла, словно отсчитывая последние секунды моей старой жизни. Мы промчались через холл с лестницей и вступили в огромную, пыльную гостиную. Мое сердце сжалось. Именно здесь стоял тот самый ужасающий камин — исполинское сооружение из черного мрамора, покрытое лепниной, где в муках застыли десятки каменных черепов. Их пустые глазницы, казалось, следили за мной с самого детства. Я всегда обходила это помещение стороной, и сейчас по спине пробежали мурашки. Барон, не замедляя шага, подошел к чудовищному сооружению. Он не стал искать. Его трость вошла в одно-единственное углубление среди множества других как в замочную скважину и повернулась как ключ. Раздался глухой щелчок, похожий на сдвигаемый засов склепа. И тогда задняя стенка холодного очага бесшумно отъехала в сторону, открыв черный, зияющий провал с лестницей, ведущей глубоко вниз, от прохода потянуло запахом старого камня, пыли и чего-то еще... чего-то металлического и древнего. Я застыла на месте, не в силах вымолвить слово. Сколько я жила в этом доме, сколько потаенных комнат и ходов я изучила за годы одиночества... Но об этом проходе, скрывавшемся в самом сердце моего самого большого страха, я не знала никогда.