Месть подаётся как десерт

Барон шагнул в темноту, не оборачиваясь и не приглашая следовать за собой. Его силуэт растворился в черном провале, и лишь мерцающий бирюзовый свет, исходивший из глазниц черепа на его трости, плясал в глубине, словно призрачный светляк. Сделать шаг сдом было моим выбором. Я глубоко вдохнула и ступила на первую ступеньку. Холод камня просочился сквозь тонкую подошву туфель. Лестница круто уходила вниз, и я спускалась, придерживаясь за шершавую стену, пока не оказалась в длинном, прямом как стрела коридоре. Воздух здесь был неподвижным и густым, пахнущим озоном как после бури. Впереди, в нескольких шагах, плыл Барон. Мягкий голубой свет его трости был единственным источником освещения в этой абсолютной тьме. Он выхватывал из мрака каменные плиты под ногами и на секунду цеплял рельефные символы, высеченные на стенах, которые тут же тонули во тьме. Я ускорила шаг, и через мгновение шла рядом с ним, в этом пузыре неестественного сияния, за границами которого нас уже поджидала абсолютная, слепая чернота. Мы шли достаточно долго. Временами коридор поворачивал, образуя плавные дуги, но общее направление оставалось неизменным. Внутри меня, с детства знакомой с каждым закоулком нашего поместья и его окрестностей, складывалась карта этого подземного пути. И вывод был ошеломляющим: мы двигались прямо к Белой горе. Белая гора... Название говорило само за себя. Ее вершина, острый клык, вонзившийся в небо, всегда, в любое время года, была ослепительно белой от снега. Именно из-за ее ледяного дыхания наш городок, зажатый в низине между двумя хребтами, вечно кутался в пронизывающую сырость. Снег в середине июня? Здесь этому никто не удивлялся. Вскоре коридор уперся в монументальную каменную дверь, испещренную потускневшими рунами. При нашем приближении факелы, висевшие по обе стороны от двери, вспыхнули сами собой — не теплым живым пламенем, а холодным голубым огнем. Свет черепа на трости Барона тут же погас, его миссия была выполнена. Барон, не глядя, вновь воспользовался тростью как ключом, но вставил ее не в дверь, а в почти невидимое, идеально подогнанное углубление в стене рядом. Раздался глухой щелчок, и массивная каменная глыба бесшумно поползла в сторону, открывая путь... Войдя в помещение, я застыла на пороге, пораженная. Каменная дверь скрывала не склеп и не лабораторию в привычном смысле. Это была библиотека невероятных масштабов. Ряды высоких, почти невидимых в полумраке стеллажей уходили в бесконечность, теряясь в подземных глубинах. Они были заставлены тысячами, миллионами книг в переплетах из потертой кожи, черного дерева и странного, будто бы металлического материала. Но помимо фолиантов, повсюду стояли причудливые аппараты: колбы с многоцветными жидкостями, тигли на черных подставках, свитки с чертежами существ, которых не должно быть в природе. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим старыми страницами, озоном, сушеными травами и чем-то еще — едким и химическим, отчего слезились глаза. — Как же давно я здесь не появлялся, — раздался рядом бархатный голос Барона. Он с легкой неловкостью смахнул паутину с ближайшего глобуса, показывавшего неземные созвездия. — Прошу простить за беспорядок, дорогуша. Я не рассчитывал, что здесь когда-нибудь появится кто-то еще, помимо меня. Он ударил тростью об пол. Глухой удар прокатился эхом, и в ответ по всему залу, до самого его невидимого потолка, вспыхнули сотни свечей. Глаза, привыкшие к подземной тьме, зажмурились от внезапного света. Тень у ног Барона сгустилась, вытянулась и расползлась по полу. Из ее черной глубины поднялись бесшумные фигуры, похожие на человеческие тени, и принялись наводить порядок, сметая пыль веков. — Что ж, проходи, — он сделал повелительный жест и повел меня сквозь лабиринт стеллажей. Мы достигли дубовой двери, темной и старой, как сам особняк. За ней оказалась круглая комната без мебели, где в пол врезался огромный круг, начерченный не краской, а чем-то густым и бурым, похожим на засохшую кровь. Внутри зловеще пылала пентаграмма. — А теперь объясню, зачем мы здесь, — Барон обернулся ко мне. Его бирюзовые глаза горели в полумраке. — Будем вытаскивать твои силы наружу. Предупреждаю: это больно. И ты вольна прямо сейчас развернуться и уйти. Он сделал паузу, дав мне прочувствовать тяжесть этих слов. — Как ты там говорила? Не прочь даже в аду гореть? Так вот, боль будет... иная, намного сильней, чем просто огонь. Боль, от которой сходят с ума, но не умирают. Боль, в которой забываешь даже о желании смерти. ------ Когда ритуал начался, а массивная дубовая дверь бесшумно захлопнулась, Барон не ушел. Он остался стоять перед ней, застывший в неестественной неподвижности, словно одно из каменных изваяний в его собственной гостиной. Тишина за дверью была оглушительной. Он, чей слух мог уловить тихий шепот, вслушивался в эту бездну безмолвия. И эта тишь была красноречивее любых криков. В ней была вся суть Агнессы — ее упрямая воля, ее гордость, ее отчаянное, свирепое желание выжить, чтобы отомстить. Упрямая душа,напоминающая кого-то, кого он когда-то знал. Его самого? Он был далеко не таким тихим в тот день... Её? Постояв еще минуту, но так и не услышав ни единого звука, Барон развернулся и бесшумно зашагал прочь, вглубь библиотечного лабиринта. Он не видел томов, мимо которых проходил; его взгляд был обращен внутрь. Дойдя до глухой стены, где в золоченой раме висел портрет, он остановился. Его сознание уносилось куда-то далеко, пронзая толщу времени — в прошлое, что было для него живее любого настоящего. — Четыреста лет... — его голос был тихим шелестом, полным невысказанного. — Что ж... Благодарю тебя, дорогой друг. За столь... долгосрочный отдых. Слова повисли в воздухе, наполненные странной смесью признательности и леденящей душу иронии. На мгновение усмешка растянула его губы, но позже уголки опустились сами собой. Затем он медленно вернулся в реальность. Его живая рука поднялась, и пальцы с нежностью, полной неизбывной печали, коснулись рамы. На портрете была изображена женщина в темно-синем бархатном платье, сидевшая в кресле. Ее пепельные волосы были уложены в сложную, изящную прическу, а глаза редкого цвета индиго смотрели на Барона безмятежным, но безжалостно строгим взглядом. Взглядом, который, казалось, видел его насквозь. Тогда.. . и сейчас. — Потерпи еще чуть-чуть, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не только скорбь. --------- Она задыхалась, словно разучилась дышать. Легкие, казалось, навсегда забыли свой ритм, а сердце било в панической аритмии, бессильное протолкнуть кровь по онемевшим сосудам. «Боль будет иной...» Слова Барона эхом гуляли в сознании, обретая теперь ужасающую буквальность. Это не было физическим страданием — это было ощущение, будто само ее нутро, сама душа, медленно и методично выворачивается наизнанку. Тысячи невидимых кинжалов вонзались в плоть, чтобы с неспешной жестокостью выйти наружу, унося с собой частицы ее прежнего «я». Да, адский огонь показался бы ей милосердием. Зачем? Ради чего я на это согласилась? — И правда... зачем? — Этот вопрос прозвучал ясно, откуда-то извне. Голос был незнакомым, бархатно-шипящим, и явно принадлежал не Барону. «Кто...?» — попыталась мысленно крикнуть она, но и внутренний голос застрял, зажатый тисками агонии. Говоривший и так ее слышал. —А это не важно... Так... ради чего же так страдать? В тот же миг темное пространство за ее веками вспыхнуло ядовито-зеленым огнем. К пронзающей боли добавилось новое ощущение — жар, исходящий изнутри. Она почувствовала тошнотворно-сладкий запах горелого мята, и с ужасом осознала, что это пахнет она сама. «Ради чего? Ради мести Альфонсо!» — мысль, как щит, встала перед надвигающимся безумием. — Месть... — голос прозвучал с легкой, уничижительной насмешкой. — Слишком банальная цель для такой жертвы. Разве можно посвятить ей свою жизнь? А что же будет после неё? Пустота.. Заместо сердца. Ты ведь хочешь не этого. Глубоко в душе ты жаждешь иного. «Не этого? Но из-за него я здесь! Из-за него я оказалась на кладбище! Пути назад нет!» — Глупая девочка. Твоя жизнь и до него была жалкой и пустой. Отомстишь — и что? Исчезнет один подонок, а на его место придет другой. Ты снова будешь мыть полы, считать гроши и дрожать от страха. Ничего не изменится. Картина будущего, которую нарисовал голос, была до ужаса правдивой. Она увидела себя — все такую же сломленную, лишь с пустотой вместо ненависти в груди. «Нет... Не хочу... Я не хочу так жить! Не хочу! Я хочу... я хочу изменить свою жизнь! Настоящую, свою жизнь!» — это был крик всей ее израненной сущности, последний всплеск воли. Наступила тишина, и даже боль на мгновение отступила, будто затаив дыхание. — Вот... — прошипел голос, и в нем впервые прозвучало нечто похожее на удовлетворение. — Вот это уже больше похоже на цель. Месть — недостойная конечная станция. Но если сделать ее... средством... первым шагом к своей истинной цели... О, тогда мы можем многое свершить. Давай... я помогу. Поможет... «В чем?» — В возмездии... — прошелестело в сознании, и Агнесса почувствовала, как что-то холодное и гладкое, как отполированная чешуя, обвивает ее, сжимая, но уже не причиняя боли, а заключая в прохладные, твердые объятия. — Мы вернем твоим обидчикам все, что ты пережила, с лихвой. А после... а после ты начнешь жизнь с чистого листа. Но не ту, что была. Новую. Сильную. Боль отступала, словно уступая место этому новому, странному ощущению перерождения. — Ты сломана. Так сожги дотла свое старое «я» в этом пламени и восстань из пепла. Стань змеей, что сбрасывает старую, тесную шкуру, чтобы явить миру новую, сияющую чешую. «Да... Да, я хочу этого!» — ее душа, освобожденная от боли, рванулась навстречу этому обещанию. В уплывающем сознании, словно два изумруда в темноте, вспыхнули и застыли перед ней пронзительно-зеленые глаза, полные древней мудрости и насмешливого торжества. — Отныне и впредь, — прозвучал финальный, властный шепот, врезающийся в самую душу, — создай такую себя, что не будет терпеть ни пренебрежения, ни издевательств, ни косых взглядов. Такую, перед которой будут трепетать. Такую, что бы... Нас... боялись и уважали. И тьма поглотила её. --------- Сознание возвращалось ко мне с трудом, выдергивая из объятий глухого, мертвенного сна. Виной всему был дверной колокол — его настойчивый, пронзительный трезвон вгрызался в виски, вызывая тошнотворную головную боль. Кто-то пришел. Подъем был мучительным. Казалось, я поднимала не тело, а мешок с костями, налитыми свинцом. Каждый мускул ныл, каждый сустав скрипел от неподвижности. Я чувствовала себя не проснувшейся, а восставшей из мертвых. Но, превозмогая себя, я опустила ноги на холодный пол и накинула халат. По пути вниз я заметила нечто странное. Все зеркала в холле и коридорах были завешены черной тканью. На мгновение я задержала на них взгляд. «Что это?» — мелькнула мысль, но сил разгадать эти странности не было. Позже. Все позже. Спускаясь, я машинально уперлась плечом в массивную дубовую дверь, готовясь к привычной борьбе с заевшим механизмом. Но дверь отворилась сама, бесшумно и плавно. На мгновение я застыла, удивленная. Но на этом хорошие новости закончились. На моем пороге, залитый слепящим утренним светом, стоял лейтенант полиции. В моем дворе он выглядел инородным телом. Ого... — Доброго вам дня, леди, — поприветствовал он меня, слегка кивнув. Его взгляд, привыкший оценивать, скользнул по моей фигуре. Я видела, как он отметил мою тощую, почти детскую фигуру, бледность и, вероятно, темные круги под глазами. В его глазах читалась не враждебность, а скорее профессиональное любопытство, смешанное со снисходительностью. Я кивнула в ответ и, после мгновения колебания, отступила, приглашая его войти. Я повела его в гостиную, пыльную и прохладную. Он прошел вперед, его сапоги гулко отдавались по каменному полу. Устроившись в кресле, он достал записную книжку. — Мисс Сандми, собственно, к чему визит... Вчера днем была обнаружена вскрытая могила основателя города. Не могли бы вы сказать, не замечали ли вы чего-то подозрительного в тот день? Посторонних лиц, странных звуков? — Его тон был вежливым, деловым. Внутри все сжалось. Так они уже нашли. И пришли ко мне... потому что я живу рядом. Логично. Я слегка нахмурилась, изображая легкую озабоченность. — Вчерашний день? — я приложила пальцы к виску, делая вид, что припоминаю. — Нет, лейтенант, боюсь, ничем помочь не смогу. Я весь день... — я позволила своему голосу дрогнуть, но не от страха, а от притворной слабости, — ...плохо себя чувствовала. Не вставала с постели, даже шторы были задернуты. Ничего не видела и не слышала. Я встретила его взгляд. Мои глаза, наверное, все еще были слишком прозрачными от усталости, но в них не было и тени лжи. Вернее, ложь была, но она была упакована в такую безупречную оболочку искренней слабости, что ему не за что было ухватиться. Он немного помолчал, изучая мое лицо. Искал тревогу, волнение. Но нашел лишь бледность и следы настоящего нездоровья. —Понимаю, — наконец сказал он, закрывая блокнот. — Спасибо, что уделили время. Если что-то вспомните... —Непременно, — мягко улыбнулась я, провожая его к выходу. Когда дверь закрылась за ним, я прислонилась к косяку. Сердце не выло от страха, а ровно и мощно билось в груди. Я только что солгала представителю власти. Спокойно, хладнокровно и уверенно. Я окинула взглядом холл. Все шторы, наглухо задернутые еще вчера, теперь были распахнуты настежь, впуская внутрь назойливый солнечный свет. А еще... я почувствовала запах. Слабый, но неумолимый аромат жареного хлеба и специй плыл из глубины дома. Мой желудок, до этого молчавший, вдруг сжался от такого мучительного, животного голода, что у меня потемнело в глазах. Еда. Почти бессознательно,повинуясь инстинкту, я побрела по коридору, ведущему на кухню. Но тяжелая дверь оказалась заперта. Я потянула за ручку — никакого результата. Внезапно пространство передо мной сгустилось. Из полутеней у стены выплыла безликая фигура и молча указала длинным, темным пальцем в противоположную сторону — на главную лестницу. Я подняла голову и увидела на второй площадке еще одну тень, которая таким же немым жестом направляла меня дальше, вглубь особняка. Понятно. На кухню путь закрыт. Покорно развернувшись, я позволила им вести себя. В своей же спальне меня уже ждала другая тень. Без единого слова она принялась за работу: ее прохладные прикосновения умыли мое лицо, заплели волосы в сложную, незнакомую мне прическу. А после... она подошла к шкафу и достала платье. Совершенно новое. Никогда мной не виданное. Из темно-синего бархата, простого кроя, с завышенной талией и рукавами-буфами, расшитое по корсажу мельчайшим жемчугом, будто росой. Ткань была тяжелой и роскошной, а запах — свежим, без намека на плесень и прошлое. И вот я снова стою у двери в обеденную залу. На этот раз ее передо мной распахнула тень, приглашая войти. Атмосфера здесь преобразилась до неузнаваемости. После вчерашней гнетущей темноты зал заливал ослепительный дневной свет. Шторы были подхвачены золотыми шнурами. В высокой хрустальной вазе на столе пылали синие и фиолетовые ирисы, их сладкий аромат смешивался с запахом воска и свежего хлеба. Воздух был чист и свеж, будто в дом вдохнули жизнь. А Барон... Барон сегодня был тем же что и вчера, только наряд поменялся. С его лица исчезла белая краска, обнажив темную кожу и татуировки, оплетающие скулы и шею, словно древние руны. Шляпы не было, и его волосы, заплетенные в сложные брейды, оттеняли бирюзовый огонь глаз. Его фрак был того же темно-синего оттенка, что и мое платье, создавая иллюзию общего стана. Он сидел на своем месте и, завидев меня, поднялся с поистине королевской грацией, чтобы отодвинуть для меня стул. На столе передо мной дымилось ароматное рагу. Овощное. Я, конечно, люблю овощи, но вчера ведь первым блюдо было мясо.. — Ты долго спала, дорогуша, — его бархатный голос был ласковым, но в нем вибрировал стальной вопрос. — Как прошла беседа? — Беседа? — я сглотнула, чувствуя, как жар пробегает по щекам. — Ох... Приходил лейтенант. Кажется, он расследует дело о вскрытии Вашей могилы... Я посмотрела на него, но его улыбка не дрогнула. Лишь взгляд, острый и всевидящий, сказал мне яснее слов, что он имел в виду совсем не ту беседу. — Я... беседовала с каким-то существом. Во сне... или нет, — наконец выдохнула я, уставившись в тарелку с рагу. — Хм... Существом? — он мягко усмехнулся, и в звуке будто зазвенели древние колокольчики. — Это, милая моя, было не «существо». А божество. Не тот абстрактный бог, о котором толкуют в церквях. Это была сила старой веры, та, что ходила по этой земле задолго до того, как чужеземные священники принесли сюда свои надуманные книги, созданные для власти над толпой. Ты говорила с тем, кому когда-то поклонялась наша кровь. — Язычество?! — не удержалась я, и мое удивление прозвучало почти как обвинение. — Сейчас это зовется так, — он сделал легкий, разочарованный жест рукой, словно отмахиваясь от ярлыка. — Не цепляйся за слова. Ты ешь, не стесняйся. Твое тело требует сил. Я машинально поднесла ко рту ложку, но мысль не отпускала. —Можете ответить на один вопрос? —Конечно, дорогуша. Задавай. Постараюсь ответить на все, что тебя волнует. —Почему закрыта кухня? Он склонил голову набок, и в его бирюзовых глазах вспыхнул интпрес. —А зачем тебе туда? —Ну... поесть? Приготовить что-нибудь? — мои собственные слова вдруг показались мне глупыми и неуместными. — Ах, вот оно что, — он мягко рассмеялся, и звук был теплым и бархатным. — Дорогая моя, кухня — место для прислуги. Ты же не служанка, чтобы есть в подсобках или стоять у плиты. Ты — леди этого дома. Твоя еда приносится к тебе. Все, что тебе нужно, будет появляться здесь, — он указал на стол изящным движением. — Позволь другим выполнять свою работу. Твоя задача... твоя задача теперь куда значительнее.