Воспоминание I. Этот мир.
12 октября 2025 г., 00:41
10 декабря 1998 года
«Сегодня обещают снег… Когда идёт снег, сердце словно танцует, порхая по белому безмолвию. Оно чувствует — день определённо выдастся необычным.» Я говорю это не потому, что мне свойственна какая-то особая склонность к поэзии. Я, напротив, давно живу обычной, сухой и резкой жизнью, как будто вытертой чей-то грязной подошвой. Просто в такие дни и мысли становятся яснее, и пустота внутри вдруг принимает очертания… Да, пусть и дрожащие, но всё же очертания. Я знаю: белый снег обнажает, как лоскут одежды и всё, что спрятано под ним, выглядит особенно голым и незащищённым. Может быть, поэтому мне нравится смотреть на падающею белую пыль. Ведь он не делает вид, не скрывает… и мне это близко. Меня зовут Иван. Кто и когда дал мне это имя, я никогда не смогу узнать. Я — незаполненный, пустой, ничем не отличающаяся личность. Мечтатель, который ни дня не прожил в реальном мире. Мне пятнадцать лет, и я — «отказник», то есть тот, кого оставили, кого не приласкала родная рука и кто вырос на точках приюта и долгих очередях за хлебом. Со мной холодно, чаще холоднее, чем кто-либо думает. Не только потому, что зима бывает суровой. Холод — это привычка, выработанная годами. К обстоятельствам, к людям, к собственному отражению в грязном витрине. Смотрю и вижу своё отражение. Глаза у меня серые. Они такие же, как и город… или, вернее, как я представляю Питер. Мне часто думается о тщетности моего существования. В те редкие минуты, когда я не прикрываю эти мысли улыбкой, как бронёй, ко мне приходит ощущение, будто я — лишняя приставка в предложении мира. Я замечаю за собой, как легко могу исчезнуть, не оставив после себя ни звука, ни следа. И это мне кажется не столько страшно, как жалко. — — — Утро было сырым и хмурым. Впрочем, как и любой декабрьский день в Петербурге. Я вышел на Невский с таким настроением, как выходят на экзамен. С намерением выдержать испытание и, может быть, если повезёт, заработать на ужин. Мне нужны были деньги — не как роскошь, а как очередной цементный кирпич в безликой стене выживания. Просил любую работу… Разнести газеты, подмести крыльцо, подержать телегу. Я обещал быть быстрым и послушным, а мой голос всегда был низок и устал. Я помню эти недоверчивые лица. Они смотрели на меня как на сор. Возможно, поначалу, как на тёплый, вежливый сор, который можно сжать в ладони, а затем как на то, что мешает проходу. Один мужчина в меховом воротнике, с резким запахом табака, посмотрел через меня и сказал, не скрывая насмешки: — Ты откуда будешь? Из приюта, да? А нам такие не нужны! Другой в догонок крикнул: — Катись отсюда, шавка бездомная! Нечего тут мешаться под ногами! Острые слова ложились на меня, как град. В каждом слое были безграничные колкость, презрение, и устойчивая уверенность, что я должен знать своё место… На обочине дороги. Я знал это. Мне не привыкать. Поэтому я старался не показывать, что меня это сколь-либо ранит. Я тренировал в себе такую невозмутимость, как у уличного фонаря, который светит и под дождём, и под руганью прохожих. Но человек не фонарь, а я — не кукла. Потому каждый раз, когда подобное протрезвляющее презрение касалось меня, внутри что-то ныло и обострялось. Я отступился и опустил взгляд. Мне захотелось убежать. Нет, я не был трусом, просто последние месяцы я научился экономить силы на лицах, которые действительно могут что-то дать. Но вот одна фраза меня добила: — Иди, куда шёл, мальчик. Нам не нужны «отказники». Отказник… То, к чему сводилась моя пустая личность. Как бы ни называли это слово, оно кололо в сердце так, как ничего другое в тот день не кололо. Я отшвырнул свой пакет с газетами, который хоть как-то держал меня при делах, и побежал. Бежал по влажным мостовым, и ноги мои плескались в бетонных лужах так, будто я смывал с себя лишний слой кожи. Побег — это дело привычное. Ты знаешь, что где-то найдёшь укрытие… Ветхая лестничная площадка, крыльцо магазина, стена, с обветшавшими от времени плакатами. Сейчас я бежал без мысли, с тяжёлым осознанием моих несовершенств. Я плох в учёбе, потому что в голове у меня больше способы выживания, чем формулы и грамматики. Я держа́лся от людей, потому что за прошлые года научился не доверять; и, главное, я жил ожиданием очередного «нет», которое могло бы обозначиться в глазах прохожих. Мне хотелось быть где-то, где можно подхватить дыхание. Так я и оказался в парке. — — — Вечер растянулся, как старая печать на письме, бледный, но плотный. Над городом клубились редкие огни, а небо стало серым, плотным как сукно. Я сел на свою любимую скамейку. Деревянную, с облупившейся краской и скрипучим металлическим каркасом, которую я частенько видел в рассказах стариков о местечке, где любят сидеть вдовцы. Скамейка была холодна, но приятно привычна. С неба упала маленькая тень, а затем ещё одна, и ещё… Первые снежинки начинали падать робко, как будто боясь раскрыть свою уникальную красоту. Они таяли на моём пальце, словно маленькие обещания, которые мне не достанутся. И тогда, в ту секунду всё изменилось… Я её увидел впервые. Или, точнее, не увидел, а встретил. Она появилась, как явление в маленьком мире вечера; словно фонарь вдруг озарил кусочек тротуара, и в этом пятне света возникла фигура. «Она… вдруг возникла передо мной. Девочка, с голубыми глазами и волосами, которые, казались, сделаны из полуденного света. Они мягко падали на плечи и колыхались при каждом малом порыве ветра». Я увидел эти голубые глаза… и сразу захотел в них утонуть. Глубокие глаза, как воды Невы, где видно и одновременно не видно дна. На шее же у неё висела цепочка с странным угловатым крестом. «Девочка… не принадлежала этому нелепому миру.» Она подошла, села на то же самое место на скамейке — чуть вбок от меня — и завернулась в длинное пальто. Её пальцы были тонкими, изящно-хрупкими. Когда она подняла свой глубокий взгляд, то в них читался выраженный вопрос. Я подумал: «Она спрашивает, можно ли ей сидеть рядом», и молча кивнул. — Ты так замёрзнешь, — сказала она тихо. Голос её был чистым, спокойным, как спокойная вода в стакане. — Не хочешь моего шарфа? Она протянула мне её. Шарф был мягкий, тёплый, слегка пахнул мятой и чем-то домашним… Запах воспоминаний о матерях, о тёплой заботе, о чем-то, чего я никогда не знал. Я отмахнулся скорее от стыдного сопротивления, чем недоверия. — Я не очень… — начал я, но не успел договорить. — Ты из приюта? — спросила она будто между делом, не пытаясь сгладить острые углы. Я округлил глаза и оглянулся. Может, это был совсем не вопрос, а просто констатация. Я молчал, не пытаясь ответить и словом. — Меня зовут Славяна, — она добавила мягко, но с некой строгостью в голосе. — Ты можешь называть меня Славей. Её «Славей» прозвучало слишком обыденно… В нём была улыбка, даже если губы девочки были неподвижными. Я не знал, можно ли мне ответить, не зная, как выглядят ответы к такого рода предложениям. — Я… Иван. Просто Иван, — сказал я наконец. Имя выпало с моих губ, как монета из порванных карманов. — Иван? До чего у тебя… простое имя! — Ч-что?! — — — Прошло пять минут, как я сидел, поджав шарф к горлу, и считал щели в краске на скамейке, чтобы не смотреть на неё. Славяна сидела чуть вбок от меня. И я слышу, как проминается её пальто, как тихо звенит цепочка на шее. Её присутствие напоминало ровный, мерный звук часов. Такие висели у нас в зале. — Сегодня снежно, — говорю я, потому что иначе будет странно молчать. Она смотрит на меня, и её взгляд холоднее неба, но не враждебен. — Да, — отвечает она. — Мне нравиться снег. Он умеет всё упростить, ведь белое скрывает пыль и лоскуты. Как думаешь, почему люди так любят смотреть, как он падает? Я хочу ответить просто «потому что», но язык прилип к телу. — Может, потому что тогда легче верить в то, что любое начало бывает чистым. — Я чувствую, как мои слова звучат тихо и немного неловко. — Или потому что в белом меньше цвета, и так легче думать. Она улыбается, так странно, будто кивнула на мои мысли. — Ты говоришь о вещах, которые взрослые обычно прячут, — говорит она и наклоняет голову. — Или как будто пару книг по философии прочитал. Я улыбаюсь в ответ, но не смотрю прямо в глаза. Глазам трудно верить, когда они у неё такие ясные. — А ты любишь здесь гулять? — спрашиваю, смущаясь, что это прозвучит странно. — Люблю, — отвечает она. — По ночному Петербургу ходить проще: меньше людей, больше правды фонарей. Они оставляют тебе место для мыслей. И ещё книги! — Книги? — Да! Я люблю книги. Они так похожи на людей, ведь с ними можно весело проводить время. — Какие книги любишь? — спрашиваю, а мои намерения тянутся к её миру, узнать побольше об этой девочке. — Сказала бы про историю, да разное читаю. Люблю Чехова и что-то лёгкое о том, как люди не могут понять друг друга, — она пожимает плечом так, словно говорит о погоде, — А ночью слушаю джаз в наушниках и думаю, что город так звучит по-иному. Я не умею говорить о музыке, или о литературе. У меня не тот словарь, не то образование. Но я слушаю её с раскрытым ртом. Иногда она делала паузу на тех местах, где другие бы скрыли слабость, и это как ничто другое отражало её искренность. «Она… сильная. Сильнее любого, кого я встречал и встречу в дальнейшим.» — А ты часто сидишь здесь один? — спрашивает Славяна вдруг. — Не часто, — говорю я честно. — Но иногда бегу от людей, которые ищут повод ненавидеть других. Тут можно спрятаться. Даже если видят глазами, как бы не видят… типо не замечают. Она смотрит на меня дольше, чем я того ожидал. — Но я же увидела, — говорит она утвердительно. — И мне, знаешь, не всё равно. — Не всё равно?.. Почему? — Ты хороший мальчик, поэтому не заслуживаешь к себе такого отношения. Я не знаю, к чему это, но внутри всё вмиг стало каким-то мягким и нелепым. Впервые, наверное, я услышал в свой адрес не унижение, не оскорбление, не попытку задеть за живое… — Да вот хотелось бы узнать тебя побольше, Иванушка. — Я покраснел от последнего слова и спрятал взгляд, как блондинка лёгким движением руки повернула моё лицо к себе. — Ну а мне уже идти пора. Итак уже задержалась, ночь то какая на небе! — А, да… Пока. — До свидания! Девочка ушла. Я удивлённым взглядом провожал её спину, на которым, подобно вьюге, колыхались две длинные косы. Наверное, уже тогда понимал, что эта мимолётная встреча в грустном снежном дне, отныне изменит всё. Что произошедшее этим вечером — наполнит моё существование смыслом. — — —11 декабря 1998 года
На следующий вечер после нескольких часов разгрузки ящиков в товарных лавках, я прихожу и вижу её на том же месте уже сидящей с книгой, которую она бережно держит в руках. Листья в ней чуть пожелтевшие. Она поднимает глаза и в них виднелась та же ровность, что и вчера. — Привет, — говорю я, садясь рядом. — Привет, Иван, — отвечает она, словно моё имя для неё уже стало привычным. Хотя, мы видимся только во второй раз. Она протягивает мне книгу: — Вот этот отрывок. Почитаем вслух? Пожалуйста. Я открываю страницу. Там пара абзацев о том, как человек встречает кого-то снежным вечером и чувствует, что мир немного другой: «Жить, или умереть… Это было неважно. Пока я не встретил тебя, Лейси. Я хочу увидеть тебя. Хочу увидеть тебя. Ещё раз я хочу увидеть тебя! Ради этого… Я сделаю всё что угодно.» Когда я читал эти строки, голос в голове перекладывал смыслы так, как будто моё сознание погрузилось туда — в эти строки. — Понравилось? — спрашивает она, когда я дочитал сцену и закрыл книгу. — Да… там… рассказывается история про грустного человека. — Про грустного человека? — Она поднимает бровь. — А все вот любят эту историю за особую романтику… Я оказалась права! Она смеётся, тихо и без хитрости. — Мне показалось, что ты мог бы понять такие вещи. Понять ту глубину, что заложено в эти предложения… А у тебя есть истории, которыми ты хотел поделиться? — Не знаю. Вряд ли тебе будет такое приятно слышать. «Это чистая правда… К чему этой девочке слушать о том, как меня облили туалетной водой утром «старшие», когда мне едва исполнилось десять? Зачем рассказывать о том, как в школе узнали про мои «социальные выплаты» и пришли ко мне с требованием отдать часть денег? Как мне было польно отказывать, а затем «соглашаться». Как я долго не стриг волосы, чтобы прятать за ними синяки и ушибы полученные в школе. Как мы зимой сидели без отопления, как ребята из приюта заперли меня в сарае и держали там несколько дней, а надзирателям… точнее воспитателям было до лампочки». «Что я могу ей рассказать?» Кажется, девочка давно отложила эту мелочную просьбу «рассказать историю из жизни» и болтала сама с собой минут как десять. — Мне уже пора домой, холодновато. — Произношу я отстранённым тоном. Моё сознание было далеко от сюда, где-то в бездне потерянного прошлого… — Так не пойдёт. Тебе же холодно! — Я округлил глаза. Она снимает свой шарф и, не спрашивая, накидывает его мне на плечи. Тёплая пряжа касается шеи и голос в груди ломается на мелкие, неуместные радости. — Дарю, у меня их много! Ты не против? — спрашивает она. — Нет, — отвечаю я пребывая в лёгком шоке. — Спасибо тебе… Когда она бросила мне шарф через плечо, я почувствовал себя как ребёнок, которого впервые обогрели настоящей рукой. В ту ночь… было особенно тепло внутри меня. — Классно! Вот теперь, Иванушка, не замёрзнешь. Кстати говоря, я думала, что ты будешь отпирать от подарка, но ты его так быстро принял. «Правда подарок? Она каждому встречному свои вещи дарит?» — Когда человек долго живёт в мире, где либо забираешь ты, либо забирают у тебя, он готов принять какую угодно подачку. — Ого, как брутально сказано. Но тебе правда нравиться вот это… выживать, а не жить? — Я не знаю. — Не знаешь? — Да. «Похоже, она сделала свои выводы на основе моих слов». Мне, вообщем, было всё равно. Под её заинтересованный взгляд я поднялся со скамьи и обернулся на неё. — Ну, пока. Славяна. Ты хорошая девочка. — отзеркалил я её вчерашние слова. — Спасибо тебе за это. — Хи-хи, за такое не благодарят. — Наверное. — Я уже готов был пойти вперёд по дорожке, забыть про эту встречу и никогда больше не увидеть эту девочку… Как из-за спины донёсся голос, заставивший меня обернуться ещё раз. — Я люблю этот парк. Его пейзаж похож на гладкий штиль посреди бушующего шторма… Приходи завтра сюда же, — говорит она с нежной улыбкой. — И мы послушаем вместе музыку, если захочешь. Я удивлённо смотрю на неё, не веря своим ушам. Это приглашение не требующее ответа и в то же время требующее самого простого… просто найти смелость явиться ещё раз. — Я подумаю. — Сказал я на прощание и больше не останавливался. — — —12 декабря 1998 года
Прошёл целый день, а моё сознание с того вечера плавало как в формалине. Словно я и не жил до разговора с ней, и после жить не буду. Потому даже посиневшие ссадины от утренней «встряски» в приюте ощущались как лёгкие ушибы. Плевать, если я смогу сбежать ещё на один вечер и ощутить эту полноту жизни вновь. Шаги прекратились, я остановился под светом фонаря. На нашем обговорённом месте было пусто. «Ну, ещё не вечер, да и вечер не ночь, а ночь — это не завтра» — многосложно подумал я, приземлившись на деревянную скамейку. И одной рукой стал попивать горячий чай, купленный на вокзале, а другой есть самую дешёвую самсу, что смог найти там же. Славяна явилась не позднее девяти часов вечера. Я увидел её, спешно идущею ко мне в отдалении парка. «Она пришла с севера… Значит, живёт прямо у Невского? Родители у неё, видимо, не из низшего класса». — Привет, Иванушка! Прости, что так припозднилась. Дела неотложенные были. — Привет. Не оправдывайся так сразу. Блондинка бесшумно опустилась рядом со мной. Уже не на ту значительную дистанцию, как в первый день. Нет, не сжалась почти что в угол. — Ты правда пришла… — сказал я тихо, сделав глоток. — Не ожидал, да? Я ведь дала обещание, а их надо держать. — Её голос отлился тем же теплом внутри, что и вчера. — И как я обещала, мы сегодня послушаем музыку! Я окинул Славяну быстрым взглядом. Она была одета в то же аккуратное жёлтое пальто, а в руках держала какой-то странный гаджет, напоминавший DVD-диск но поменьше. — А это… — Видишь впервые? Не мудрено, это называется мп-3 плеер. Импортная вещица, которая сейчас популярна на западе. Я бы соврал, если бы сказал, что этот так называемый мп-3 плеер не вызвал во мне интерес. Совсем нет! Я уже аккуратно потянул палец к этому гаджету, как вовремя опомнился. — Да трогай сколько влезет, не кусается и током не бьёт! — Она весело рассмеялась. — Включается одной кнопкой и начинает играть музыку. Славяна нажала пару кнопок, напоминавшие клавиши на пианино, и не пойми каким чудом, из этого плеера во все стороны полилась мелодия. Это была… красивая музыка, но не настолько красивая, как слова и чистое пение, идущее вместе с ней. С того момента, как блондинка нажала на кнопку включения, я впал в какое-то оцепенение и пришёл в себя, лишь когда мелодия затихла. Славяна же смотрела на меня странным взглядом, в которым одновременно сочеталось спокойная радость и… умиление. — Как тебе? Правда же чудесно. — Ага… Кроме как чудесно, это никак не назвать. Она прикрыла глаза и улыбнулась, а я ощутил, как тепло приливает к лицу. — У меня тут куча песенок! Хочешь послушать другие? — Конечно, только не долго. А как называется та, что играла только что? — Ой, ты не знаешь? Она по телевизору часто идёт. Я слышала её в одном мультфильме — «Этот Мир». Строчки из песни вновь прозвенели в ушах, словно живые:«Этот мир — придуман не нами.
Этот мир — придуман не мной.»
— Понял, замечательная песня. «Но не такая замечательная, как её улыбка…» — — —15 декабря 1998 года
В приют я вернулся под ночь, к одиннадцати. За пару движений перелез через забор, обошёл будху охранника и подошёл к заранее открытому окну в кладовую комнату. Прежде чем нырнуть внутрь, я поднял взгляд к небу… К величественной луне, за сиянием которого я любил наблюдать вечерами и ночами, пока одиноко сидел на своей койке. «Мне нравилась Луна. Ведь в те моменты, когда в жизни не хватает солнечного света… яркая луна — это единственное, что отражает сей свет.» Глупая улыбка, застывшая на моём лице на весь вечер, сейчас же мной ощущалось как нечто инородное, но очень-очень приятное. «Ну, надеюсь никто на меня не настучал. Да даже если и узнают про мои побеги, что они мне сделают? Побьют? Ха-ха!» — — — Так, планомерно, начались наши белые ночи. Каждое появление Славяны было маленьким праздником. Потому что вещи, которые происходили тогда, были тихими и по возвращению домой внутри оставляли приятный отпечаток. Мы встречались около одной и той же скамейки, в том же парке, при тех же фонарях. Ночь для нас была почти церковью: светила ламп, морозный воздух, глухая безмятежность города. — — — «Придёт время, когда всё это закончиться… Да. Рано или поздно, но всё-таки закончиться. Светлое время, где и эта боль, и эти едва сдерживаемые слезы — останутся лишь в облике тлеющего миража, далеко позади.»18 декабря 1998 года
В этот особо холодный вечер я увидел её уже сидящей с книгой, которую она с интересом читала. На обложке было написано: «Белые ночи», Фёдор Достоевский. Услышав поё приближение, она поднимает глаза, и в них то же нежное приветствие, что и прежде. — Привет, — говорю я, садясь рядом. — Привет, Иванушка, сегодня я пришла первой! — Ага, круто. — Говорю я, улыбаясь уголком губ. — В школе пришлось задержаться. — Я понимаю. Школа — это важное, всё в мире может подождать, если есть дела по учёбе. «Соврал. Не говорить же ей, что ходил до самого «Приморского», сдать бутылки чуть дороже, чем в этом районе.» Красный, уютный шарф подаренный ею был на мне. Я с ним не расставался ни на минуту. Она была моим своего рода талисманом… «Ребятам из приюта в ответ на вопрос соврал, что нашёл её на помойке, но, конечно, ни на одной помойке такую драгоценность в жизнь не сыскать!» — подумал я, коснувшись шарфа кончиком пальца и мечтательно улыбнувшись. — Понравилось? — спросила она, уследив за моим блуждающим взглядом. — Конечно. Не мог поверить твоей доброте… подарила мне свою одежду, со мной такое впервые. — Не смущай меня так! Это же простой шарфик. — пролепетала она, слегка покраснев. — Нет, Славяна! Это была не просто вещь. Когда ты бросила мне шарф через плечо, я почувствовал себя как ребёнок, которого впервые обогрели настоящей рукой. Девочка улыбнулась и положила ладонь на мою руку… Я нутром понимал, что прямо сейчас любые лишние слова будут бесполезны. Нам достаточно и этих искренних слов, да искренней теплоты, чтобы хотеть быть здесь, в этом парке, этим вечером. — — —
