Воспоминание II
12 октября 2025 г., 20:09
***
«Мир полон насилия, но в насилии сокрыта истина.» Истинное лицо человека раскрывается; нравственность отходит на второй план, когда мысль искренне причинить боль другому человеку, не кажется идеей из ряда ужасной. Наступит очередной день, где насилие придёт заместо другого насилия, порождая череду безнравственности… Мир полон насилия, да насилие — не ответ на вопрос, который я задаю самому себе — зачем я живу терпя всю боль, оставаясь в этой нелепой череде?21 декабря 1998 года
Мы идём по дорожке в парке, снег хрустит под ногами и я пытаюсь не думать о том, что завтра снова будет приют, и те же дикие обычая, та же невыносимая боль… Но пока она рядом, я готов вытерпеть что угодно. Славяна говорила о недавних Питерских концертах, её голос так ровен, что мне трудно следить за словами — я ловлю больше мелодию речи. Я почувствовал неладное, словно морозное дыхание ударило мне в спину. За углом появляются шаткие тени; запах промокшего дёгтя и спирта доходит до меня раньше, чем их голоса. Они останавливаются, видно, что нам приглянулись. Три мужчины… Нет, этих отбросов не повернётся язык назвать мужчинами — для них, пропитавшихся запахом алкоголя и дешёвых сигарет, заготовлен отдельный подвал в социальном дне, прямо под моим приютом. — Эй, красотка, как насчёт того, чтобы пройти с нами? — один из них улыбается широко, губы тяжело держат слова. «Это плохо… сегодня домой без фингала не вернусь». — Но мне было всё равно. Я был полон решимости защитить честь этой невинной девочки, и это было для меня важнее собственного здоровья. Она будто не заметила их до тех пор, пока они не подошли близко. Тогда на её лице мелькает легкое напряжение, но не страх. — Нет, — отвечает она спокойно. — Спасибо за предложение. Девочка попыталась проплыть мимо них, схватив меня за руку крепкой хваткой, как один из этих упырей придержал её за плечо. Внутри меня взбушевал целый ураган. Один из них смеётся, едва слышно. — А вот и приютский мальчик, — говорит второй, глядя на меня так, как будто я — предмет смеха. — Что, защитник нашёлся? Пошёл-ка к себе, щенок. Я редко ввязываюсь в подобные неприятности, но когда надо вытерпеть боль, чтобы двигаться вперёд, то не могу отступить. Первобытный, животный инстинкт: ты встаёшь и защищаешь дорогое твоей душе. — Отойдите, — говорю я ровно, сдерживая желчь в голосе. Один из них делает шаг вперёд. Его рука стремительно приближается ко мне и больно бьёт по моему лицу… Во рту появляется привкус металла. — Агх!.. — Я падаю на одно колено, понимая, что крови в уголках губ не много, но от того не менее горько. — Ваня! — кричит Славяна, смотря на меня со смесью ярости и трудно уловимого страха. Ублюдок лишь смеётся и придвигается ближе к девочке, будто хочет запугать. В этот миг всё вокруг замедляется: я вижу, как её глаза расширяются, как пальцы сжимаются на сумке, как снег падает плотными хлопьями. Я встаю, и голос мой становится короче, чем когда-то: — Отпустите её! Тот самый, кто меня ударил, плюется и делает шаг назад. — Гхэх… Тебе мало было, приютский?! Пока я пытался подняться, он бьёт снова, но я уже держусь. Успеваю хватит его за руку в ответ, пользуюсь секундой замешательства и подобно дикому зверю бросаюсь окровавленными зубами к его кулаку. — Ты… блять! Сука! — Ты чё, Вова?! — кричит другой упырь, бросаясь спасать своего брата по разуму. Я кусаю его руку до боли в дёснах, до сдавленного крика моего обидчика. Славяна же срывает его хватку и делает то, что удивляет всех присутствующих… Нет, меня скорее удивили её слова и тон, которыми она их произнесла: — Ах ты дрянь!!! — Срывается она на крик впервые, с тех пор как мы встретились. — Я сдерживалась, чтобы не поднимать шумиху… Как вы посмели причинить боль моему Ванечке? — Эй, ты чего, малая… А?! К-какого ху… Славяна достала из той сумочки небольшой пистолет и одним движением сняла его с предохранителя. Гопники от такого отшатываются назад, а тот, что скулил после моего укуса, отцепился от моей хватки с дрожью… Я же с завороженным видом смотрел на неё, продолжая лежать на земле. — Если вы ещё хоть раз коснётесь его, с неба пойдёт багряный снег! Понятно?! — Брат… Валим? — Эээ, да оно игрушечное полюбасу! — Но тут резко прозвучал выстрел, заставивший их двоих заткнуться разом. Белый снег под ногой того упыря, ударившего меня два раза, обзавёлся круглой дыркой. От туда лился густой серый дым, а в воздухе возник запах пороха. — Предупреждаю в последний раз. — П-прости нас! Мы уже уходим! — Тот, что постарше и выглядел лет на семнадцать, схватил своего дружка за плечо. Они отступают, матерятся, но уходят. Осталась тишина, в которую врезается только стук моего сердца. — — — Она прячет пистолет обратно, подходит ко мне, бережно берёт моё лицо и я чувствую тепло нежных ладоней. Её пальцы, аккуратные и тёплые, касаются места под моим носом; там уже синеет. Она молча вытягивает платок из сумки. — Нельзя так, — говорит она тихо. — Тебе будет только хуже, если будешь брать всё на себя. — Я подумал, что так смогу тебя защитить… — Тихо произношу я, пытаясь перевести дыхание. Славяна улыбается уголком губ и проводит по моим волосам, покрытым снегом. — Ты правда чудесный, Ванечка. Думаешь об о мне в такой ситуации… Это очень мило. Точно, был бы я сейчас в состоянии, то обязательно залился бы краской после её слов, а особенно после её «Ванечки». Я прикрываю глаза и с губ слетает вопрос — возможно не под настроение этого момента, но всё же требующий ответа: — Что это было?.. — Ты про что? — Про пистолет. Про сбежавших бандитов. Про… — Я хотел сказать «Про Ванечку», но осёкся. — Вообщем, не ожидал тебя увидеть с этой стороны. — Ах, это просто пара поднабравших ребят. Никакие они не бандиты. — Отвечает она с невинной улыбкой. — Это последний из вопросов, на которые я хотел узнать ответ!.. — Я отвечаю с иронией, лишь чтобы хоть как-то отвлечься от боли в скулах. Девочка думает с пол секунды и поднимает взгляд к небу, который в эту ночь был особенно ясным. — Наше время непростое… и ты не знаешь, что может поджидать тебя за углом. Конечно, мой отец бы жить не смог, оставляя свою дочь без присмотра, совсем без защиты. С моим пятнадцатилетием он подарил мне вот это… — Славяна похлопала по сумочке. — Сказал, что «таким образом признаёт меня взрослой», но я скорее думаю, что просто пытается меня уберечь. — Наверное, классно иметь любящего отца. Но, если у него есть лишний ствол… — Нет. Нисколько не классно. Кстати, этот пистолет стреляет резиновыми пулями. Я распахнул глаза, не ожидав такого поворота. Девочка поджала руку ко рту и беззвучно рассмеялась. — Ты что, думал, я с огнестрельным оружием буду по парку расхаживать? Даже для дочери военного это будет слишком. — Так ты у нас… КХг!!! Слова застревают в горле, а сломанный нос нестерпимо ноет, заставляя меня прокашляться. Никакой разговор уже не мог меня отвлечь от этой боли… Она кладёт губы на место удара, словно так ушиб мигом заживёт и перестанет болеть. Сердце забилось быстрее; я чувствую, как что-то внутри меня тает от одновременной боли и заботы. — Иван… Я буду называть тебя Ваня, — шепчет она, улыбаясь. — Можно? — Хорошо, а я буду называть тебя… Славя. Она смеётся, и в её смехе нет ни показной радости, ни защиты. Только простая, нежная привязанность. — Договорились, Ваня, а теперь — давай не будем медлить и быстренько сходим в аптеку, пока она не закрылась? — говорит она и снова сжимает мою руку так, чтобы я почувствовал: я не один и могу на кого-то рассчитывать. — Аптека?.. Не знаю, смогу ли я дойти. — А она вот совсем рядом! Давай сама сбегаю и куплю всё необходимое? — Славя — «Как это непривычно» — кивком указывает на аптеку за парком под названием «Мир» и вопросительно поднимает бровь. — Извини, если от меня слишком много гемора. Я даже не смог постоять за те… — Ловким движениям девочка накрыла мои губы указательным пальцем и покачала головой, показывая, что это бессмысленно. — Кхм; я понял. — Ну что же, надеемся, хоть не перелом! Иначе с меня на этом полномочия всё; я только пластырь, да обезболивающее могу купить. Я с трудом встаю с земли, отряхиваю куртку от снега и поворачиваюсь к Славе. На моём лице, я чувствовал — вселенская радость, что эта девочка существует, и что я её встретил. — Да он не так уж сильно приложил по лицу моему лицо, — говорю я, смеясь, — И… с-спасибо тебе… Правда спасибо. Она лишь улыбнулась, а я почувствовал внутри себя облегчение, смешанное с новым, до селе незнакомым мне чувством. — — — «Устав от масок, устав от преград, хочу я сделать свой последний шаг. Чтоб ты моя — родная и дорогая, любовь слепую и фальшивую, сплела в сказку красивую и родимую.»22 декабря 1998 года
Шаг-шаг. Шаг-шаг. Мои шаги отдавались звуком проминающегося снега под ногами. Несмотря на то, что в это время дня снег не шёл, а небо было яснее, чем в остальной декабрь, я шёл плотнее укутавшись в шарфик. Так я хотел скрыть от любопытных глаз пластыри на половину моего лица. «Если оглядываться назад — это был самый глупый случай, в которым у меня появлялся фингал. Славя, по итогу, сама с ними разобралась, а я за зря только её нервы потрепал и опустошил кошелёк.» Хоть это было и так, я не испытывал особой вины или смущения. Важнее было то, что последовало за неприятным случаем вчера вечером и те чувства, которые стали для меня яснее… Я понял одно: «Только рядом с этой девочкой, мне удаётся поверить, что…» — Привет, Славя. — Говорю я, резко остановившись, но не поворачиваясь. Снег за моей спиной захрустел от чьих то бодрых шашков. Я почувствовал её тёплое дыхание на своей щеке и тихий шёпот, который вызвал волны мурашек по всему телу: — Приветики, Ванечка, и когда ты заметил?! В очередной раз кровь прильнула к лицу от её слов. Я прокашлялся, пытаясь провести разум в здравое состояние. — С того самого момента, как ты стала поджидать меня у входа в парк, думая, что я не замечу. — Ого, так ты вёл двойную игру? Хи--хи. Славя обогнула меня и посмотрела в моё лицо исподлобья. Чистая, кристальная доброта отразилась в её голубых зрачках; но вместе с ней там нашлось место и необычному беспокойству. — Как лицо, не болит? — Болит, конечно… но улыбка одной прекрасной дамы может заменить мне любое обезболивающе. — Ты, как всегда, такой милый. — Она улыбнулась той ослепительной улыбкой, что невозможно было не заметить и забыть. — А тебе нравиться издеваться надо мной, как я понял… — Я ни над кем не издеваюсь! Давай сядем на ту скамейку. Я в одном ларьке взяла по чаю для нас двоих. — Славя протянула мне руку, которым держала бумажный стаканчик. Из него трубой валил пар. Я взял стаканчик, согрев замёрзшие ладони, и мы уселись за ближайшую скамейку. Прошла минута, а за ней ещё одна. Мы продолжали сидеть в тишине, похлёбывая чай, пока мои мысли грызли меня изнутри. «Конфетно-букетный период скоро пройдёт… И что я тогда могу ей дать? О чём я с ней могу поговорить и в чём помочь этой идеальной девочке? Я ведь из приюта; у меня нет увлечений, кроме как мечтать. Я не умею красиво писать сочинения; мои отметки по всем предметам низкие, потому что учёба казалась мне бременем там, где важнее было выжить. Умная и порядочная девочка, как Славяна, не захочет быть со мной ни по статусу, ни по будущему…» — Знаешь, внутри меня возникает ощущение, что я — ошибка, которую необходимо спрятать. Особенно от таких, как ты. Я не хотел давить на жалость, просто выдал то, что думал. Ожидал, что она вскочит с места, или будет лепетать о том, что это не так, что такие мысли опасны… Но Славя лишь молча положила свою ладонь на мою свободную, заставив меня вздрогнуть. Её прикосновение было простым, но в нём не было жалости. — Не поверишь, но у меня тоже. — Что?! Я удивлённо повернулся к ней. Привычная «Славиная» улыбка, сейчас же выглядела немного горькой. Она… впервые открылась мне по-настоящему? — Как говорил один великий мыслитель — два одиночества, встретившись в сей прекрасный момент, сами того не осознавая притягиваются друг к другу. — Она невесело усмехнулась. — На самом деле, если кто-то из нас и не заслуживает другого, то это именно я… — О чём ты говоришь? — Возможно, я просто пользовалась тобой, Ваня. В особо паршивый день встретив кого-то отчаянного; того, кто зарывался в себе больше, чем я, захотела на фоне его слабости почувствовать себя лучше. — Понятно… Что ещё можешь рассказать? — произнёс я тихо, переваривая услышанное. — Когда в день нашей встречи я спросила «не из приюта ли ты?», ты этому не придал значения… Но я всё знала уже тогда и, просто, хотела убить время короткой встречей. Проявить интерес, чтобы погасить свой интерес… Я ненавижу себя за это, за то, что обманула тебя. — А я не верю твоим словам. — Правда? И почему же? — Славя с удивлением покосилась на меня и мы встретились взглядами. Не было сомнений. Это та же девочка с теми же благородными глазами, которую я встретил одиннадцатого декабря; одиннадцать дней назад. — Я всегда знаю, когда ты лжёшь, а когда нет. — Она заинтересованно приподняла брови. — Вчера ты сказала, что у тебя любящая семья, но правды в этих словах не было… Ты соврала. Я могу видеть ложь насквозь, ведь это было необходимо, чтобы выжить. Но, знаешь… чтобы ты ни сказала, пусть даже такие глупые вещи, вроде «этого». Пусть даже будешь говорить только ложь — я приму от тебя всё. Шок, или, точнее сказать — искренняя, животрепещущая радость глубоко внутри из-за моих слов — отразилось в голубых глазах. — Ты можешь говорить, что пользуешься мной, или сказать, что презираешь меня также, как и остальные… — Продолжал я свою мысль, но уже с лёгкой улыбкой. — То, что ты так думаешь, совсем не плохо. Мне правда не нравится слово «недостоинство» в отношении людей. Но, так по-крайней мере, ты будешь честна с собой — а я смогу быть рядом, пока продолжаются наши «Белые ночи». Славя смотрела на меня почти не моргая и я правда не мог сказать, как на ней отразился мой глупый монолог. Дрожь прошлась по всему телу, когда я вновь ощутил её ладонь на своей руке… Повернулся к ней округлив глаза — и сразу всё понял. — Значит… ты хочешь быть рядом? Со мной? — Да. — Ответил я, не думая ни секунды. — Хочу, чтобы наши белые ночи продолжались, и чтобы я продолжал жить… А ты? Её ответ, казалось, растянулся на целую вечность. Слезы ручейком полились по моей щеке, когда Славя прервала минутное молчание самой красивой улыбкой в моей жизни. Самым красивым словом в моей жизни. — Да! Хочу! — Хе-хе… — И я улыбнулся в ответ. — — — «На самом деле, я… презирал всё в этом мире. Страну, в которым я не рождался, город, в которым я не жил, друзей, которых у меня не было. Презираю и презираю. Презрение моё безгранично. Но чем дальше в бездну я опускался, тем больше мне становилось всё равно. И мне стало по-настоящему всё равно. Только рядом с ней — я чувствовал себя живым и мёртвым, словно другим человеком… Да! Мне не нужны друзья или высокий статус. Всё, чего я хочу — это быть с тобой.»31 декабря 1998 года
Тот самый день, который у многих высечен в календаре, как заветная дата. Самый ожидаемый день в году. Главный праздник человечества. День, когда старый год уходит, уступая место новому. Для меня же этот холодный день не был теплее, чем любой остальной день в жизни. «Вот и он — канун новой жизни? Конечно нет, просто очередного года. Меняется лишь название, цифра, и почему-то животное, с которым особенно старшее поколение любит ассоциировать каждый из годов.» В приюте и этот день не обретает лика праздничного. Он лишь ещё один миг серого существования, но с привкусом всеобщей, навязанной радости, что жжёт горче полыни. Воспитательница, женщина с усталыми, как у вьючного животного, глазами, раздала нам по мандарину и куску «советского» салата. Пахло оно уксусом и тоской. «С Новым годом, дети», — произнесла она голосом, лишённым всяких надежд. И ушла, запирая за собой дверь на ключ. Будто мы преступники… А может, так оно и есть? Преступники против всеобщего веселья, рождённые по чистой случайности, осуждённые на одиночное заключение в этот праздничный вечер. Детишки поменьше прильнули к старому телевизору, где шли угарные концерты. Их смех казался мне таким же фальшивым, как улыбки клоунов на экране. Они пытались, они очень старались поверить в чудо. Кто-то из них с искрой в глазах верил, что их отцы ушедшие на войну как года четыре назад, точно вернуться завтра утром; кто-то надеялся, что пробьёт полдень и в дверь приюта постучаться — там их будет встречать любящая мама с распростёртыми объятиями, которая уже перестала пить. «Но я знаю. Чуда не бывает. Для таких, как мы, его не предусмотрено.» — Тошнота подкатила к горлу. Не от вида салата, а от этого тщетного зрелища. Сердце заныло тупой, знакомой болью. Одиночество в толпе — вот самый страшный его вид. Я подошёл к окну. Мороз расписал на стёклах причудливые узоры, словно живой. Я протёр стекло рукавом. Там, за окном, в холодной темноте, горели окна домов. Там были семьи. Там собирались за столами, обнимались, дарили друг другу подарки. Там был тот самый «настоящий Новый год», о котором я знал лишь по наслышке, как слепой знает о существовании цвета. Мне ни разу не довелось испытать это. В моей жизни не наступало ни одного настоящего Нового года. Была лишь смена цифр в календаре. И вдруг мысль, острая и безрассудная, как удар ножа, пронзила мой мозг: «Сбежать?.. Да! Сбежать!» — — — Это было настоящим безумием. Мороз под двадцать, второй этаж, дворник или любой, кто вознамериться посмотреть в окно — могут заметить. «Но разве этот цирк вокруг меня не большее безумие?» — Эта мысль загорелась во мне единственной яркой точкой; потому, я не раздумывал. Накинул тот подаренный мне шарфик, старую куртку, подошёл к окну. Руки дрожали, я отщёлкнул замок и распахнул створку. Ледяной ветер ударил мне в лицо, но он был чище и приятнее спёртого воздуха спальни или зала. Цепляясь за отливы, скользя по обледеневшему карнизу, я смог каким-то чудом сползти вниз без курьёзов. «Неужели, мне впервые реально повезло?.. Нет. Мне повезло ещё тогда, в тот день, когда я встретил её, а она нашла меня.» Пальцы одеревенели, в груди колотилось сердце. Я упал в сугроб, мягкий и холодный; не думая отряхнулся и побежал. Бежал, не оглядываясь, как в тот первый вечер перед нашей встречи. Тогда я бежал от своего недостоинства перед другими. Теперь же благодаря ей я понимаю — мои недостоинства это именно то, что и делает меня мной. Мимо проплывали голые ветки деревьев, заваленные снегом, старые хрущевки, из окон которых лил новогодний свет. «Пятьдесят минут до двенадцатого, до момента, когда наступит по-настоящему новый год.» — — — Я добежал до парка и рухнул на нашу скамейку. Дышал, как загнанный зверь; пар вырывался клубами и растворялся в белом небе… Сегодня, в Северной столице России стояла до восхищения красивая белая ночь. Только ради этой красоты сюда и стоило сбежать… Во мне нет никакой надежды. Я не жду её. В такую ночь разумная, порядочная девочка должна быть дома, вместе с семьёй. Это было просто место моей пытки. Идеальное место, чтобы в полной мере прочувствовать всю глубину своего изгнанничества. «А этот парк на удивление был оживлённым. Хотя нет, совсем не удивительно. Всё же такой замечательный праздник на носу.» Мимо проходили счастливые семьи; отец нёс на плечах смеющегося мальчика в новой шапке-ушанке. Мать поправляла ему шарф. Их лица светились. Они были единым целым, маленькой вселенной, в которую мне не было входа. «В чём ценность таких моментов?» — думал я, сжимая кулаки в карманах. — «Почему одним дано это простое, обыденное счастье, а для других оно недостижимая планка?.. Я никогда не чувствовал себя частью чего-то целого. Никогда не знал, что значит ждать подарка под ёлкой; знать, что тебя ждут за столом, слышать поздравление, обращённое лично к тебе, а не к безликой массе детей.» Мимо прошла парочка. Девушка, уткнувшись носом в плечо парню, что-то шептала ему, а он смеялся, счастливый и глупый. «Если бы я родился в нормальной семье. Рос и учился как все остальные. Встретил бы её также в тот день, но новым собой… могло ли у нас что-то получиться? Ходили бы мы также вдвоём по парку, встречая этот новый год?» — вопрос бесполезный, лишь бы занять голову. Глаза начали предательски жечь. Я смотрел на тёмный силуэт голых ветвей на фоне багрового от городского света неба и чувствовал, как что-то тяжёлое и тёмное подкатывает к самому горлу. Даже стыдно от своей слабости… Я услышал. Лёгкие, быстрые шаги по снегу, знакомые, но такие неожиданные сейчас. «Не может быть!» — Рядом со мной раздаётся голос, который не похож на голос прохожих, на шум праздничной толпы. — Ты здесь, Ваня? — спрашивает голос утвердительно, словно удивлён моему присутствию. Я поднимаю голову. Славя правда стояла в лёгком пальто, волосы её белеют в свете фонаря; на шее заметна цепочка с угловатым крестом, которая при каждом её движении тихо звенела. — Да… — Один? — Один… Она садится без спроса, облокачивается на спинку. Её плечи рядом со мной кажутся лёгкими и одновременно устойчивыми, как будто она умеет держать не только своё тепло, но и чужое. — Я думала, сегодня ты останешься дома. А ты оказывается здесь!… — Сегодня снова пошёл снег. Прямо как в тот день. — Бессмысленно отвечаю я, спокойно наблюдая за падением снежков. — Почему ты сел на самое видно место? Я хочу возразить, что мне не хочется быть видимым; но понимаю, что в моих словах нет правды. Мне не нужно прятаться от праздника: я хочу видеть его, наблюдать воочию. Я хочу понять, что это такое — «новый год», и почему он так болит тем, кто его не празднует. — Почему ты здесь? — спрашиваю я. Она делает паузу, смотрит на огни и на людей, которые сейчас словно живут в другом времени. — Отец на командировке, — отвечает она. — Он уехал ещё месяц назад. И мама… мама занята другими детьми. У неё много забот, и она думает, что Славяна уже «доросла» до того, чтобы праздновать одна. Так что я тоже сбежала. Я поворачиваюсь к ней: скользящее недоверие ещё держит меня, но в нём появляется проблеск. — Ты тоже сбежала? — повторяю я, всё ещё с трудом веря. — Да. Я хотела уйти туда, где никто не знает меня и ничего не требует. — Она касается цепочки на шее, как будто проверяет, на месте ли украшение. — Я устала носить везде маски, Ваня; хорошей дочери, умницы, маска той, у которой всегда всё в порядке. Это прозвучит эгоистично, но сейчас я хочу быть просто… собой. Я смотрю на неё, и в груди что-то щелкает. До сих пор я думал, что люди, у которых есть семья, ни от кого не бегают; я думал, что у них нежность и забота отлаженная, как часы. А она говорит, что это нисколько не является правдой… «В любом случае она такая, какая есть. Умная, красивая, собранная. И у неё… так же есть свои боли в душе. Такое же чувство ненужности. Даже люди из разных миров могут иметь одни и те же раны… Но в этом и проблема, что мы из разных миров.» — Ты должна была остаться дома, Славя. — А ты не должен был сбегать с приюта. — Отвечает она без упрёка. — Но мы оба здесь. Значит, будем сейчас вместе. Мы молчим некоторое время, и это молчание мягко обволакивает нас. Я смотрю на людей; они смеются, обмениваются приветствиями. Мне кажется, что я слышу из уст каждой пары слово «счастье», и это счастье разливается вокруг, как свет. Но теперь мне совершенно безразлично, ведь моё счастье: рядом со мной. Славя вдруг встаёт и берёт меня за руку. Это не проявление властности, а простая радость, как у ребёнка, который взял друга за руку, чтобы не заблудиться. — Осталось пятнадцать минут, пойдём! — говорит она с горящими глазками. — Там у моста лучше видно салют, а ещё там меньше толпы, и можно свободно дышать. Я встаю, и холод тут же врезается в колени. Но её рука тянет меня, и я иду. Я ощущаю в её прикосновении доверие, которое нельзя купить. Мы пробираемся между группой людей к выходу из парку. Я слышу, как кто-то рядом кричит «три, два, один» и зажигает огни, но никто ещё не бросает шампанское в воздух, потому что все ждут волшебства, которое озарит их лица в полдень. — Осталось десять минут!.. Тут есть мост неподалёку — перейдём через него и окажемся на холме. — А… хорошо! По пути к мосту Славя говорит мало, но каждое её слово подобно маленькой свече, которую я могу поднести к своим тёмным мыслям, чтобы увидеть, как они загораются, наполняются светом. — Ваня, скажи честно!.. Тебе грустно от того, что ты живёшь в приюте?! Я не знаю, как ответить на столь внезапный вопрос. Потому что ответа на вопрос не знал. — Я не знаю; мне не с чем сравнить, ведь я другой жизни не видал! — Кричу я ей в спину, дабы перебить гул автомобилей на трассе. — Но с тех пор, как я встретил тебя, каждый миг без твоего присутствия наполняет меня грустью, Славя! Она слушает и снова сжимает мою руку чуть крепче. Я чувствую, что её ладонь тёплая, живее моей, и в это мгновение я впервые в жизни испытываю странное чувство: у меня есть защита от своего одиночества. — Слушай, — говорит она, почти шёпотом, когда мы выходим на мост, где ветер свистит иначе, где машин стало заметно меньше, а шелест ведра заглушается водной гладью. — Ты не должен думать, что подлинное счастье только в семье. Бывает, счастье в том, что кто-то просто подаёт тебе руку в нужный момент. Это счастье не менее ценно, чем семейное счастье! Я хочу сказать «ты не знаешь», но понимаю, что она знает больше, чем многие в её возрасте. — Тогда я могу попросить у тебя просьбу?.. — Конечно, спрашивай, Ванечка! — Ты… Подашь ли ты мне руку в нужный момент, когда я этого попрошу. Славя? Она смотрит на меня так, что я вдруг чувствую себя реальнее, чем я был за последние месяцы, за всю мою жизнь. И эта реальность не абстрактная, не недоступная, а — Моя реальность. — Конечно… Вдруг над нами раздаётся рёв: кто-то запускает первый на небосводе фейерверк. — Осталась одна минута. Не успеем мы на холмик. — Мы улыбаемся, глядя друг на друга. Затем поворачиваемся к перилам моста, за которыми прямо сейчас начиналось фейерверочное представление в честь Нового тысяча девятьсот девяносто девятого года. Небо разрывается вспышкой, и в ту же секунду тысячи огней вспыхивают и плывут, как цветы, как журавли над водой. Толпа вокруг замирает, и мне кажется, что мир живёт своим особым дыханием — одним большим вдохом ожидания и выдохом радости. Славяна вскидывает восторженное лицо к небу, её глаза отражают бесчисленные огни. У неё на губах повисла улыбка, которая не похожа ни на одну из тех, что я видел в людях ранее: она одновременно и детская, и твёрдая, и чуть сумасбродная от счастья. Это не та улыбка, что выставляют напоказ; это счастливая, нелепая улыбка. — Смотри, — шепчет она, — как красиво. Я гляжу на её лицо, на то, как огни отражаются в её глазах, и понимаю, что для меня огни уже вторичны: важнее её радость от момента. Вдруг в голове возникает мысль, ясное, как солнце на восходе: «Да… Родиться без смысла. Жить без смысла — это всё правда бесполезно. Но прямо сейчас… я очарован ею, радостно смотрящей на этот счастливый праздник.» — Я не произношу это вслух; это моё внутреннее примирение с миром. Но она словно читает мои мысли. — Что ты думаешь? — Спрашивает она волнительно. — Что… — начинаю я, и слова приходят неловко, но искренне: — что я редко видел, чтобы кто-то так радовался простому фейерверку. Она улыбается и подаёт мне руку. В моей ладони её пальцы кажутся тоньше, чем я представлял, и в этой простоте нет великих слов, но есть всё то, чего мне не хватало: принятие. Мы стоим на мосту и смотрим на воду, где отражения салютов дрожат, а огни от них искрятся ярче любой звезды. Я чувствую, что в моём сердце произошла перемена: она не исцелила старые раны, но дала повод жить иначе. Я никогда бы не подумал, что одна ночь может изменить отношение к целой жизни; но возможно, что именно маленькие искры порождают долгую историю. Люди вокруг нас кричат «С Новым годом!», целуют друг друга, кто-то плачет от счастья. Меня вдруг осеняет мысль, что я, возможно, впервые в жизни испытываю не просто тоску, ненависть, или желание уйти куда подальше, а настоящую радость; тихую, робкую, как первый росток под снегом. — Побудешь со мной ещё рядом? — спрашивает она, прижимаясь к моему плечу. — Ага, куда же мне деться. Побуду… «Я не обещаю будущего навсегда; я обещаю оставаться сейчас. Это уже много для такого, как я.» Фейерверки постепенно сходят на нет; люди расходятся, обсуждая, кто как провёл время. Мы стоим в тишине, и снег падает мягко. Я чувствую, как в моей груди спряталась новая тайна — не та, что я скрывал от других, а та, что я готов затаить, чтобы не потерять этот тепло. — Спасибо. За то, что нашла меня. Она смотрит на меня и смеётся тихо: — Спасибо тебе, что не убежал. Мы медленно возвращаемся к скамейке точно не как чужие; между нами лёгкая связь; больше чем слово, меньше чем клятва, сказал бы что… взаимность. Я знаю: завтра меня снова ждёт приют, и возможно, что завтра всё вернётся к привычным формулам. Но у меня есть память об этой ночи. И память эта подобна светлой картинке; это — доказательство того, что я могу быть рядом с кем-то и не чувствовать себя лишним. Возможно, это и есть »Новогоднее чудо»?
