shadow of the moon.

Ремус был терпеливым столько, сколько себя помнил. Спокойным, кротким, он десятками лет выполнял одну и ту же монотонную работу, и перерыва в ближайшие столетия не предвиделось. Он прохаживался по одним и тем же темным тропинкам, контролировал размеры метровых синих волн посреди бескрайних вод, слушал нескончаемый шепот молитв на млечном пути и наполнял Луну холодным сиянием, ведя ее за серебряную упряжь по своему Лесу. Его жизнь была ритуалом — бесконечным, совершенным и одиноким. Но что-то в этом внеземном мальчике выбивало его из колеи, заставляло хотеть сорваться с места и побежать прямо к нему, запустить свои пальцы в эти длинные шелковые волосы, похожие на крылья самых темных ворон или космическую бездну меж звезд, ощутить эти испачканные графитом и акварелью пальцы на своих щеках, позволить этому юному художнику рассмотреть себя со всех сторон. Не только тело, а саму суть, заглянуть в каждую трещину и светящуюся линию полупрозрачной кожи, перенести на бумагу в самой красивой манере все свои глубокие серые шрамы — трещины, оставленные падениями астероидов, точно кратеры его вечной спутницы. Ремус не знал, сколько сможет противиться притяжению к этому человеку. Этот парень приходил каждую ночь. Он останавливался на краю Леса, где реальный мир сливался с бледным сказочным мерцанием, на берегу совсем крошечной речки, такой неглубокой, что даже при свете только лишь серебристой луны гладь была почти идеально прозрачной, чистейшей, отфильтрованной звездными породами, словно до ее вод не доходило ни грамма грязного песка или людских ошибок. Он всегда приходил с красками и альбомом, но никогда за них не брался. Открывал пустую страницу, да смотрел на нее часами, пока Ремусу не пора было уходить, отводить Луну за горизонт и передавать пост Солнцу. Иногда он пытался — по краю листа пробегало нервное постукивание простого карандаша, но так ничего и не рисовал. Кроме росписи своих рук. Ремус считал, что это такой акт бунта его отчаянию — он хотел оставить след краски хоть на чем-то. Раз не на бумаге, то на своих хрупких ладонях с изящными длинными пальцами. И он весь был красив. Словно не от мира сего. Ремус, чье зрение могло различать кольца далеких планет, ни разу не видел его лица, но ему нравилось представлять. Что скрывалось за ночными тенями и сотканными звездами волосами? Каким было его лицо? Без сомнения, прекрасным. Юноша был весь сплошь грацией и элегантностью, его лицо просто должно было быть таким же. Аккуратный нос, безупречно чистая кожа, без шрамов или прочих человеческих изъянов, яркие глаза, обязательно какие-нибудь светлые, но до безумия теплые, в противовес его собственному холоду, точеные скулы, идеальные пропорции, идеальное все. Ремус просто это знал. Он день за днем приходил посмотреть на прекрасного внеземного мальчика, на это чудо в бледном свете его Луны. Он прятался за темными стволами деревьев и просто смотрел. Наблюдал. И однажды Ремус впервые услышал его голос. Это был не просто звук, а сила, способная своей нежностью повернуть время вспять, уничтожить и собрать реальность заново. Тембр словно касался души Ремуса, теплый и бархатистый, обволакивал собой бледную темноту Леса и казался чем-то невозможным, словно далекой музыкой сфер. Ремус замер, с ним же остановился и лес, прислушиваясь. Все деревья будто склонили свои кроны в сторону художника, каждый зверек навострил уши, а ветер затих, чтобы не отвлекать тишину от пения. На серебряной луне Мелодия звучит, Звёзды будто бы в огне Лишь в ночи… Это было именно пением, изящным переливом нот и голоса, и Ремус внезапно осознал, что его единственное желание — услышать этот звук снова. Он пел еще минуту, плавно проводя пальцами по зеркальной глади реки, а потом вздохнул, откинув голову и подставляя горло бездне неба. — Господи, Сириус, ты рисовать должен, а не петь… — прошептал он сам себе. И Ремус хрипло откликнулся, прежде чем мысль успела даже сформироваться, его голос лунным эхом отозвался от деревьев: — Зовешь себя звездой? Мир резко качнулся, когда юноша обернулся, застигнутый врасплох таким наглым вторжением. Ремус стоял в нескольких метрах от него, облокотившись об окрашенный тенью ствол дерева, впившись взглядом в эти поистине великолепные широко распахнутые глаза. Бледно-серые, как пепел сгоревших метеоритов, почти лунные, с россыпью голубых и черных вкраплений, скрывающие туманность в своей глубине. Испуг, недоверие, и даже короткая вспышка смущения была лишь мимолетной тенью, его тут же вытеснило всепоглощающее любопытство неожиданной встречи. Ремус подумал, что не сможет отвести от него взгляд. Противоположность их внешности была почти гипнотической, и он был до безумия очарован. Ремус был прав, это лицо было творением не этого мира, такое совершенное, будто выточенное в мраморе и усыпанное звездной пылью, с длинными черными ресницами, острыми скулами, до которых Ремусу тут же захотелось дотянуться, чтобы проверить, не порежется ли он. Ремус видел мириады бледных веснушек и крупных родинок, и почувствовал страшную тягу изучить расположение каждой из них, прочертить их картой на внутренней стороне своих век, обвести сухими губами и никогда не забывать. Ремус же был… другим. Не идеальным. Его кожа, подобная лунному реголиту, была испещрена почти светящимися шрамами, отражающими хронику древних столкновений. Глаза горели бледно-желтым сиянием, почти дикими, хищным, как у волка, рожденным в холоде межзвездной среды и космической пыли. И впервые за всю вечность он не прятал себя, не стыдился своей внешности, завороженный сиянием этой человеческой звезды. Его бровь изогнулась в немом вопросе, пока юноша, медленно поднимаясь с темно-зеленой холодной травы, осмелился его разглядывать. Лунный свет, будто по велению Ремуса, обнял хрупкую фигуру художника, практически заставляя его сиять, как жемчужину в безвоздушном пространстве. — Я… нет, это мое имя. А ты…? Ремус почти невесомо пожал плечом, сохраняя маску спокойствия, хотя внутри только и мечтал закрыть глаза и позволить этому бархатному голосу опутать теплой тканью его сердце. — Кого-то называют в честь звезд? — проигнорировал он вопрос. Хотя, подумал Ремус, если кто и заслуживал носить имя небесного маяка свободы и яркости, то только этот мальчик. Сириус тихо фыркнул себе под нос, носком черного ботинка пиная рыхлую почву. К удивлению, Ремус заметил на его щеках легкий, едва уловимый румянец, проступивший сквозь млечную кожу, и на секунду потерял дар речи — он и забыл о такой простой и человеческой черте. — Да, например фанатики-родители. А ты… ты что, давно тут стоишь? — Да, — честно отозвался Ремус, кивая. Он осторожно двинулся вперед, выходя из объятий тени, больше не в состоянии противиться притяжению к этой Звезде. — Тебе подходит это имя. Он осознал, что Сириус даже не обратил внимание на его слова. Его взгляд, полный неподдельного изумления, был прикован к Ремусу. Он завороженно смотрел, чуть приоткрыв рот, и даже не пытался скрыть восторга в глазах. Ни страха, ни отвращения — лишь чистое, жадное восхищение. В лунном свете, не спрятанной тенью Леса, кожа Ремуса отливала мертвенно-серебристым сиянием, сквозь нее проступали причудливые узоры вен, пересекающие шрамы и изъяны. И когда Ремус приблизился, Сириус поднял руку и невесомо коснулся кончиками пальцев его плеча сквозь полупрозрачную ткань рубашки. Ремус замер и просто позволил этому случиться, не в силах оторваться от восхищения и восторга, отраженного в глубоких серых глазах. — Ты выглядишь так… — Сириус очарованно выдохнул, уголки его губ дрогнули в улыбке, когда он провел пальцами по ключице Ремуса. В месте прикосновения пробежала дрожь из сотен серебристых искорок, заставляя тонкую кожу светиться изнутри, подобно луне. — Невероятно. Я должен тебя нарисовать. Ремус насмешливо изогнул бровь, а его губы растянулись в ухмылке, которая всегда была острее человеческой и граничила с оскалом, но в этот момент плескалась какой-то нежностью и теплотой к этому мальчику. — Да ну? — его хриплый голос прозвучал как шелест падающих метеоритных частиц. Сириус моргнул, и Ремус увидел, как веснушчатые созвездия на его переносице снова вспыхнули робким румянцем. Он смущенно опустил руку и отступил на шаг назад, застенчиво улыбаясь, и Ремусу тут же захотелось притянуть его обратно. — Да. Я люблю рисовать… прекрасное. А его в последнее время так мало, — Сириус провел рукой по волосам, легко покачиваясь с пятки на носок и обратно. Ремус был очарован такими милыми проявлениями человечности, которых так давно не видел. — Ты просто выглядишь так…. у меня все слова из головы вылетели. Так волшебно. Твоя кожа почти светится. Ремус с игривым интересом склонил голову, оглядывая свою руку, будто впервые видя эту аномалию. — Ничего себе, и правда. Болезнь? — он усмехнулся, но в серых глазах Сириуса не было ничего, кроме зачарованного блеска. Ремус провел языком по обратной стороне своих сточенных веками острых клыков и кивнул в сторону разбросанных художественных принадлежностей. — Ты поэтому каждый день приходишь с этим, но не творишь? Как по мне, тут достаточно прекрасного. Сириус снова распахнул глаза, и его рот сложился в почти комичную «О», такую идеальную с этими пухлыми губами. — Ты что, каждый день за мной следил? Это не очень-то здоровая вещь. Ремус тихо усмехнулся и на мгновение закусил нижнюю губу, сдерживая более широкую улыбку. — Ты приходил в мой Лес. Конечно, я следил, чтобы ты ничего с ним не сделал, — он махнул рукой в сторону темных деревьев, пульсирующих тихим внутренним светом, словно где-то там стоял его дом. Сириус даже не взглянул, и, кажется, остался довольным таким ответом. — Я не рисую природу. Но она и правда здесь… волшебная, — Сириус мечтательно вздохнул, а Ремус позволил ухмылке скользнуть по губам. — Это единственное слово в твоем лексиконе, чтобы описывать все вокруг? Сириус на мгновение нахмурился, но тут же тихо ахнул и прикрыл лицо ладонями. Из-под них донесся приглушенный смешок, и через несколько секунд он немного опустил руки, открывая свои большие серые глаза. — Здесь — да. Тут все волшебно, — прошептал он, и Ремусу хотелось смотреть на этого очаровательного мальчика вечность. Ремус серьезно кивнул. Он был согласен: волшебным здесь было все, но в первую очередь — Сириус. В призрачном свете серебряной луны, с этим своим внеземным видом, потусторонней грацией, иссиня-угольными кудрями, в безразмерной голубой толстовке, так прекрасно сочетающейся с его бездонными глазами, он выглядел волшебно. Его хотелось вознести на небесный пьедестал, представить звездам как равного, воспевать самыми громкими словами, молиться и благодарить судьбу за знакомство. Ремус смотрел на него еще с минуту, высекая в вечной памяти черты его лица, словно самый искусный скульптор; отмечал каждую деталь — выбившуюся прядку или выпавшую ресничку, на которой хотелось загадать лишь одно желание — встретиться с ним снова. Но ночи у Ремуса были отмерены орбитальной механикой, а он уже опасно выбился из квантового графика. В немом почтении он склонил голову и начал отходить в тени Леса, его форма теряла четкость, сливаясь с темнотой. — Боюсь, мне пора. Это была честь, звездочка. Ремусу могло показаться, что сквозь гул уходящей реальности он уловил робкое «я буду ждать тебя снова», но это бархатное пожелание он унес с собой, запирая в самом сердце своей вечности, как самую драгоценную реликвию.