Этажи

Глава 5. Раим. Этажи

      Границы предметов в мире Раима размывались, как если бы дальнозоркий надел очки близорукого. Очертания дорог смешивались с деревьями, деревья со скалами, скалы с небом. То был Первый Этаж настоящего мира.       Раим читал его запахами и текстурами под робкими пальцами. Этаж разговаривал уханьем вяхирей, шорохом высоких трав и стрекотанием сверчков. Иногда раскатами грома и, совсем редко, хрустом снега под ногами.       К великому горю Раима, вековать ему всё же приходилось — впрочем, как и многим — на Втором Этаже другого, подложного мира. Существовал, конечно, и настоящий, но кто бы знал, куда он девался, этот настоящий мир Второго Этажа.       Второй Этаж принадлежал химерам. У них тоже были текстуры, звуки и запахи. Воздух процедурного кабинета забирал то немногое тепло, что Раим бережно собирал в слоях одежды. Благо, при нём остались брюки и ботинки, посему нутро дрожало лишь слегка, что позволяло полностью отдаваться размышлениям о происхождении пресловутых химер.       В книге «Первые писания», обложка которой так приятно потирала ладонь коленкоровой зернистостью, никаких химер не упоминалось, зато в ней говорилось о чудищах:

«…Долго думали и много делали тварей разных Они от Них что Здесь. И чудища выходили на твердь и в небо и в воду. Не было в них духа Их от Них что Здесь, как не было духа Их и Одного».

      Огромная проблема подобных книг состояла в неочевидности прочтения. Нужно было учитывать стилистику письма того времени, особенности речи, верный перевод слов и выражений. Никакого диплома лингвиста-филологиста-историста у Раима не водилось. Всё его образование преимущественно шло с приставкой «само-», и в своём соло он ощущал губительную для поиска истины ограниченность.       Итак, вопрос о происхождении химер оставался открытым, однако убеждённость в критическом дефиците настоящих людей не вызывала сомнений. Пускай издали визуально все были плюс-минус одинаковыми, но иногда, подходя к ним неприемлемо близко, Раим мог различить сочетанные тела и морды. Большинство химер, на самом-то деле, при ближайшем рассмотрении оказывались до боли прозаичными. Смотришь на такую и думаешь: «ну козёл и козёл — разве что лапы кроличьи, да хвост павлиний».       Одна из подобных химер — спрут со змеями вместо щупалец, прикладывал головку стетоскопа к груди Раима, а потом и к животу. Цесий был добрым доктором, который всегда нагревал инструмент, прежде чем коснуться им кожи пациента, но никогда не грел руки при пальпации. Всегда разбавлял болезненные лекарства в шприце новокаином, но затягивал жгут на плече сильнее, чем надо.       — Расстанься с ней хотя бы на пару минут, — одна из многочисленных змеек попыталась ненавязчиво оттянуть книгу от лица Раима и зашипела, когда встретила такое же тактичное сопротивление.       — Расстанусь, как только закончится глава.       — Мешает.       — Потерпишь.       Добрый доктор редко смотрел в глаза, и Раим каждый раз бросал ему вызов, глядя на Цесия в упор. Пускай черты доктора смазывались — Раим знал их как свои. Чего же ты прячешься, добрый мой доктор? Страшишься увидеть себя? Какое упорство, какое глупое бестолковое упорство вкупе с невообразимым влечением к танатоидальному. Доктор, доктор! Твоя тень дрожит, доктор! Твоя тень просит помощи, доктор! Хе-хе!       Последняя часть неконтролируемо выпорхнула из лёгких.       — Что тебя развеселило?       Цесий — это тихие слова. Словно бы начни он говорить громче — плотина, выстроенная из веточек его хрупких речей, тут же прорвётся, выпуская чернила в кристальные воды. И сам доктор был ломким, как и его слова.       Слова… Слова, слова, слова обитали на Втором Этаже вместе с химерами. Запечатанные в них смыслы текли и переливались оттенками эмоций, подвохов, двойных интерпретаций, фактов и измышлений, больших и малых содержательностей. Раим верил, что слова существовали задолго до появления химер.       — Мне весело просто по факту! — книга опустилась ниже, и из-за её края выглянули смеющиеся глаза. — Кто-то же должен держать равновесие в мире, где твоя умудрённая хмурость вот-вот переполнит чашу. Считай это моей миссией.       Развёрнутые ответы доктора, как и прямой взгляд, тоже были диковинкой. Сегодня Раиму сопутствовал невиданный талан, потому получил и то, и другое.       — Позволю себе расширить область твоей миссии, — на стол возле Раима опустились сложенные очки в тонкой оправе. — Вот, носи и в этот раз не ломай.       Добрый доктор предлагал ему не только слушать мир Второго Этажа, но ещё и видеть химер со всей отвратительной чёткостью. Хотя, справедливости ради, некоторые из них были не всецело мерзопакостны, а иные — даже очень славными.       — О-о! Доктор, а ты страшненький! — надевая очки, захохотал Раим.       Ответный смех Цесия вырвался лаем из впалой груди. Раим и подумать не мог, что моллюски вроде доктора вообще на него способны, да ещё и в такой нетривиальной манере. Змеистая рука доктора проплыла над креслом, приглашая Раима на следующий процедурный аттракцион. Ничего не оставалось, кроме как послушно принять любезность.       Они действовали параллельно, разделяя этапы между собой. Доктор вытащил ампулу — сегодня красивую, с красноватой жидкостью. Раим смачивал ватные шарики антисептиком и клал их в почкообразный лоток — ему нравилось это название. Доктор надпилил капилляр, лопнул стеклянную шейку и забрал иглой микстуру. Раим сел, наложил жгут — сам, протёр локтевую впадину ваткой и вытянул руку на кожном подлокотнике, попутно сжимая и разжимая кисть. В другую руку он взял томик подарочного издания — между прочим, единственного в своём роде — и продолжил чтение, ожидая доктора.       — Серьёзно? — спросил Цесий, подойдя ближе к Раиму со шприцем наготове и указывая остриём на книгу.       — А ты мне расскажешь что-то занятнее? — выглядывая из-за верхнего края книги, ответил Раим. — А, нет, не нужно! Все твои сказки однотипны. Я сочиню куда увлекательнее.       Очки пришлись очень кстати именно в этот момент, ведь Раим кое-что искал в лице доктора — и едва не пискнул от радости, а рот растянулся чуть ли не до оскала, как только насилу заметил напряжение в лице Цесия. Губы доктора сомкнулись пуще прежнего. Он с силой потёр челюсть, отчего морщинки перчаток заёрзали. Ватным шариком повторно обработал руку Раима и метким движением ввёл наконечник иглы. Потянул поршень, снял жгут и…       Жало однозубой змеи впрыснуло яд, обещавший нечто большее, чем просто тепло, расходящееся по вене. Больше, чем покалывание или минутная сонливость после. Кожаный задник сиденья принял голую спину Раима. В груди затрепыхала мелкая дрожь, а щёки быстро устали держать на губах радость. Книга опустилась на впалый живот. Цесий, сняв перчатки, подложил ему под плечи шарф, а сам сел на стул рядом.       Они синхронно повернули головы, соединив взгляды.       — Что в очках, что без, — вяло тянул Раим, — всё равно ты страшненький.       Доктор долго смотрел в светлые глаза напротив — день сегодня сеял щедростью — и Раим принимал это. Жаль только нужных слов в Цесии не нашлось, только улыбка куцая — чего ещё ждать от змеерукого спрута?       — Остальное отложим на потом. Есть дела.       На выходе из кабинета цели разъединили их пути. Всученные очки спрятались на дне кармана пальто и стёклами царапнулись о грубые контуры двух «капель». Доктор же, перебирая склизкими щупальцами, оставлял чёрные разводы на светлой плитке. Ему поскорее требовались прохладные воды родного могильника, где он мог бы, булькая от счастья, любоваться коллекцией рыбьих душ, пойманных в переплёты историй болезни.       Раим закинул края шарфа на плечи и выдохнул в ткань, прикрывающую лицо до самого носа. Предстояло заново собрать всё отнятое тепло, но это мелочи по сравнению с тем, какое облегчение он испытал от сегодняшнего непродолжительного приёма.       Топиться в ванне ради какой-то там диагностики настроения не было вовсе. С другой стороны, тогда подвернулась бы ещё одна очаровательная возможность увидеть, как щупы доктора трясутся в конвульсиях при всплывании аварийного буя, несущего на поверхность остовы его погребённых тайн. Раима осенило запоздалое понимание.       Ах, дела нарисовались! Стоило только сыграть кривую ноту, как тут же, поджав сяжки, заскользил к себе в пучину. Хитрая каракатица!       От возмущения, внезапно забурлившего в желудке, Раим резко обернулся к Цесию.       — Не рыба я, понял?!       Доктор замер у запасного выхода во двор. Змеи-щупальца потянулись в сторону, разворачивая головоногое тело. Зорко видеть было вовсе не обязательно, чтобы знать, какова она — бледная поверхность места, где обычно располагалось лицо, всё такое же плоское и пресное.       — Понял.       Понял он! Много ли ты на самом деле понимаешь, умник?!       Не озвучил. Бессмысленно.       Плитка пола уносила звук трёх почти полноценных ног Раима. Уже два года известняк стен впитывал чешуйки, отслаивающиеся от кончиков пальцев. Добрый доктор, спрут, змеерукое чудище полнился обещаниями выздоровления. Раим и не надеялся. Он вообще никогда не надеялся на Цесия. Больно много чести. Доктор, если и мечтал о чём-то, то не изобрести, но стать самой панацеей. Добрый, мать его драть, доктор…       Дерево дверной рамы. Бусины на нитках. Раиму думалось, что он уже покинул отделение, но внезапно обнаружил себя стоящим у входа в комнату, соседствовавшей с его собственной. Кроты снова тешились. Их мелкие кругловатые тени путались возле носков обуви, подставляя ложные дорожки. Они предпочитали играть так с новичками. Заводить их в коридоры поглубже, куда не дотягивалась проводка, а затем слушать дрожание заплутавших голосов. Конечно же, не со зла. Просто иначе с кротами не говорил никто.       Потеряшек находили, приводили обратно в целости и сохранности, а те всё бормотали мол: «лихо увело». Хотя то было вовсе никакое не лихо.       Раим любил развлекать кротов. Вешал стишки и рассказы на досках объявления, прятал фотоснимки в учебниках и тетрадях, оставлял записки с загадками в тумбочках, а порой и в чужих карманах. Кроты вставали на плечи друг к другу, чтобы суметь дотянуться до каждого подарка, заползали под одежду, ворошили провода и скреблись о стены и деревянные перекрытия. Кроты всегда всё находили, и, несмотря на то, что ничего из подаренного не могли увидеть, благодарно тёрлись мокрыми носами о края его брюк.       Малышки, малышки, дайте дойти до света. Вам-то он не нужен, но я рыба… Ах, проник, спрут!       Инсектоидная лапка Раима помахала перед носом, отгоняя фантомные щупы головоногой твари. Он не намеревался позволять им касаться разума — ну уж нет, только не этой скользкой каракатице...       Змеи уползли, забрав с собой остатки наваждения. Взгляд цеплялся за смазанное пространство впереди. Веки смаргивали с глаз напряжение, и он обратился, едва шепча, к запустелой комнате:       — Пустишь?       Нитки с бусинами тихонько закачались. Он вошёл внутрь, позволяя шторке коснуться волос, лица и драпа на покатых плечах. Окно, выкрашенное в любимый цвет предыдущей хозяйки, рассеивало солнечные лучи и заливало комнату багрянцем.       Львиная доля хворых не переносила красный, связывая его с Илом, а значит и с болезнью. Для Раима красный — сама жизнь, страсть и огонь, которого им всем так мучительно не хватало. Злость, хоть и пробуждала пламя, не могла считаться страстью или жизнью, а значит и не могла носить красный цвет. Злость отдавала гарью.       Наркис пахла самой жизнью. Пахла ей так, как никто другой не мог себе позволить. Запах этот въелся в звенья кровати, в иссушенные веники можжевельника, в белую оконную раму. Сама кривизна стен впитала её аромат. Раим вдыхал глубже, насколько вмещали лёгкие. Жар окутал голову.       Блескучая лужица, в обводах которой угадывалось зеркало, что стояло на изрезанном подоконнике и отражало тёмное пятно на сиреневом фоне. Раим пошевелил пальцами, и пятно зашевелилось в ответ. Он спрятал руку в карман — пятно тоже исчезло.       Плечи плавно качнулись в сторону, вес пришёлся на правую ногу. Затем — медленно влево, уже нагружая остальные две почти полноценные ноги. Право — лево. Лево — право. С каждым разом стараясь меньше опираться на костыль. Голова запрокинулась и качалась в ритме движений, на губах играла тихая мелодия. Право — лево. Лево — право.       Мерно да медленно, в милых камланиях пыль текла по ткани света. Пыль заземлялась на веснушках тонкой кожи и на влажных ресницах. Пыль кружилась, кружилась, кружилась, пока пятна предметов тоже не завертелись. Потолок слился со стенами, стены с вениками, окном и светом. Ноги подкосились, и с высоты своего роста Раим встретил мелкие пружины койки ослабшей спиной. Зазвенели подвески на костыле. Кровать прогнулась в основании и выгнулась обратно, подбрасывая тело. Шея слегка хрустнула. Не больно. Кровать ещё немного покачала Раима и успокоилась.       Стены встали на место, потолок встал на стены. Стенопотолочное безумие нравилось Раиму меньше всего. От этого мутилось в желудке, и он прикрыл лицо рукой.       — Что тут такое? Ты в порядке? — мягкий голос коснулся слуха Раима, такой знакомый, но почему-то такой далёкий.       — Я-я-я… — не глядя, отвечал Раим. — Я умер.       — Для мёртвого выглядишь слишком живым, — смеялась она. — Пустишь?       Она одна спрашивала разрешения. Для остальных шторки на входе служили приглашением к тому, чтобы охотнее разглядывать или даже заходить. Возможно, потому что они скрывали так мало, и какая в сущности разница получалась, снаружи ты или внутри. Скрипнула соседняя кровать. Раим открыл глаза.       Щурился, хотя в комнате не было ярко. Снова резь в голове. Он полагал, что при падении удачно защемило какой-то нерв или сосуд, отчего зрение внезапно улучшилось. Она сидела на соседней кровати и улыбалась от уха до уха. Морщинки возле глаз выдавали множество подаренных улыбок, и Раим хотел бы увидеть их все. Сколько уже их слетело с её лица, и кто носил о них память? Сколько запуталось в тёмных с проседью волосах, и сколько схоронилось в ладонях?       Мгновения, словно в вязком эфире, плыли в оттенках алого. Обнимали прозрачными ладонями её лицо, шею и кисти рук, освещая кожу. Раим откинул со лба волосы, которые вдруг стали мешать обзору.       — Анхемет прислал письмо, — из кармана махрового халата Наркис вынула порядком измятый конверт и, хвастаясь, повертела им в воздухе. — Он победил в городской олимпиаде по биологии! Мой мальчик…       — Благая весть. В каком он классе?       — Десятом. Скажи, совсем взрослый? А я и не заметила, как прошло время…       — Су алаве, — утомлённо хрипел голос Раима. — Надеюсь, он не собирается поступать сюда, а?       — Хм-м. По правде говоря, я не знаю, куда он хочет. Хороша матушка, да? — смешок порхнул и растворился в тёплом свечении. — Ещё есть время определиться. Или же… — она приложила указательный палец к подбородку и нахмурила брови, выражая утрированную думчивость, — организует подпольную общину с философским уклоном и лозунгами вроде: «Экзистенция или небытие! Кто ты, товарищ дружник: сущее или мнимое?!»       — Ха-ха! — ободрился Раим. — Горячая кровь, стало быть. Ах, каждый в своей жизни обязан хоть раз взбунтоваться. Хотя бы маленечко. Хотя бы ради приличия.       — Да-а-а. Помню, как сама хотела сбежать с бродячими артистами. Нищие, но счастливые.       — Чего же не сбежала?       — Сбежала, представь себе! Поэтому и знаю, что счастливые, — на черты Наркис легла кратковременная тень воспоминаний и так же быстро испарилась. — Знаешь, Ц… Фраза оборвалась. Уголки губ повисли, и Наркис шумно втянула воздух сквозь зубы, словно обжёгшись.       Пальцы Раима сплелись на груди в замок, давя подушечками в углубления между струнами пясти. Повисло молчание.       — Извини. Просто когда ты волосы убираешь… — кажется, продолжать вовсе не стоило, и она решила незамедлительно сменить тему. — Может, сыграем в города? — руки её хлопали по коленям.       Она была старше Раима лет так на… «-дцать», но наверняка сказать почти невозможно.       Буквально девочка в повзрослевшем теле, но крепкая и рослая. Бледные веснушки на носу, практически один в один с оттенком кожи, были едва различимы. Сейчас он мог разглядеть каждую по отдельности — и это пугало.       Слабая усмешка или её призрак скользнул по его крапчатому лицу.       — Городов в Яратаме, что волос на макушке монаха. Давай по горам?       — Тогда и с реками, — с энтузиазмом подхватила Наркис. — И озёрами. Вообще со всем! Много знаешь?       — Парочку.       И они играли. На самом деле Раим знал куда больше чем парочку названий, но эрудиция Наркис в вопросах географии высилась солнцем над кипарисами. По крайней мере, иногда с её губ слетали такие редкие обозначения точек на карте, что не грешно было думать о вымышленности оных.       — Ну что, Ро, сдаёшься? — ей не хватало только болтать ногами и хлопать в ладоши от предвкушения скорой победы.       В уме Раим перебрал уже все неназванные «–урзуСкала» и «–майРека», но так и не смог отыскать свободное слово. Воздух в комнате совсем раскраснелся. В желудке ворочалась мутная пустота, давя на пищевод и горло.       — Сдаюсь, — выдохнул он, запрокидывая руку под голову.       Наркис бесшумно захлопала ладонями, а лицо выражало такую радость, будто он подарил ей по меньшей мере хвостатую комету. Она подобрала ноги, скрестив их на кровати, и сказала что-то, но Раим не расслышал.       — Прости?       Ласковые лучи гасли в радужках её глаз. Кожа бледнела. Наркис снова заговорила и снова совершенно беззвучно, но в этот раз Раим не переспросил. Она продолжала шевелить ртом, как если бы вела диалог. Иногда хмурилась, задерживала взгляд то на Раиме, то на окне. Теребила халат, а порой замирала, словно ловя ускользающую мысль.       Он наблюдал, как контуры мебели плавно теряли ясность. Следом за ними мутнела и фигура Наркис. В свою очередь, красноватое свечение, напротив, становилось невыносимым. Оно просачивалось даже через зажмуренные веки. Потом всё погасло.       Тепло покинуло тело, как если бы его разбудили ранним смурным утром, бесцеремонно откинув одеяло.       Он уже знал, что увидит, если откроет глаза. Вернее, знал чего не увидит. И не открывал. Лежал долго. Так долго, что под головой онемела рука.       Наркис не была химерой. Она была Наркис.       Удивительным образом ей надолго удалось сохранить детали подлинного тела. Как ни рассматривай, не найти ни гусиного пера, ни норкового пуха, ни даже мало-мальской ящериной чешуйки. Люди клеили к себе чужие части, начиная с малых лет. К концу жизни форма могла оказаться настолько причудливой, что впору было организовывать выставки уродцев.       Цельными Раим видел разве что детей. И Наркис — юную, но зрелую душу.       Где она теперь? Замурована в переплёт на полке? Если да, то на чьей именно: Цесия или Этэма? А, быть может, ушла к Ним, став большим, чем единица? Став как Они, или вовсе обратилась Ими. Не могло же случиться иного? Только не с ней.       Языки, коих называли Их писцами, говорили:

«Только дети творят Здесь.

Только дети ворощаются к Ним и растут».

      Раим хотел, чтобы Наркис вернулась.       Одной рукой нашарил во внутреннем нагрудном кармане блокнот и ткнулся пальцем о наконечник авторучки, выуживая и её. Вторая рука совсем не слушалась, а странное чувство, будто кто-то щекочет огромным пером изнутри, пульсировало и отдавалось по всему телу при каждом мимолётном движении.       Кое-как сев на кровати ровно, нашёл чистую страницу и кривовато написал: «Где Наркис?» Вырвал лист, сложил в несколько раз и, нагнувшись к тумбочке, просунул его в щель между дном и стенкой нижнего ящика.       Кроты, несомненно, удивятся подобной серьёзности, что обычно была чужда Раиму. Хотя по его собственному мнению, шутил он куда реже, чем многие позволяли себе осмыслить.       Подтянув мыском ботинка костыль, лежавший посреди комнаты, он встал, вновь обретя привычную треногость. В водной глади зеркальца снова показалась клякса на лиловой подложке. Раим слегка замешкался, прежде чем вынуть из кармана очки.       Расплывчатые контуры комнаты собрались в различимую геометрию. Вместо кляксы руки в отражении — пять игольчатых паучьих опор. Он тряхнул головой так, чтобы очки сползли ниже. Тонкая нечёсаная прядь попала под носовой упор и окуляры слегка покосились.       Теперь он видел окружение одним глазом наполовину хорошо, другим — потрясающе плохо.Такое положение вещей Раима вполне устроило.       Когда шторка коснулась волос, он обернулся. Обвёл взглядом ощерившиеся кровати, волнистые стены, отколотую плитку и окно, краска с которого смылась ещё полгода назад.       Тишина, замершая в отделении медицины, казалось, остановила и время. Больные встречались на пути редкими свечками, понуро опустившими фитильки. Воск, бугристо застывший у основания субтильных столбов, надёжно скреплялся с полом. К потолку же тянулись рваные паутинки угрюмых мыслей.       Гладкопузые кроты лавировали меж неподвижных свеч. Дымчатые, туманные тела их вытягивались и вновь уменьшались. Кружились и опутывали остылых, отчего восковые холмы млели и растекались под мягкостью прикосновений.       Последнее событие влажным языком затушило пламя этих свечей. Скоро они смогут разгореться ещё раз, позволяя времени продолжить ход.       Третий Этаж молчал. Не имел ни текстур, ни звуков, ни запахов. Язык его, межсмысловой и подстрочный, проникал в слои первых двух Этажей. Заполнял пустоты, скреплял крупинки действительности и всё равно оставался собой, сколь бы много ни отдавал.