no place called home

      Хёнтак испытывает тихое, невысказанное восхищение Ынджи каждый раз, когда они сидят напротив кого-то в этой комнате. На все его робкие попытки сказать об этом детектив-сержант фыркает и отмахивается. Но предательский румянец, расходящийся по переносице, и особое сияние в глазах выдают её. А правда в том, что это не шутка. Хёнтак искренне восхищается тем, как ведет переговоры его детектив-сержант. Как она тщательно, словно ювелир, подбирает слова. Как движется по коридорам — не просто идет, а рассекает пространство, полная цели. Даже звук её каблуков, эхом отражающийся от голых стен, стал для него приятным предвестником её присутствия. Символом порядка в хаосе их работы.       Ынджи смутно напоминает ему кого-то дорогого из забытого прошлого. Он не признаётся в этом никому, даже себе, загоняя это чувство в самый тёмный угол подсознания. Но теперь секрет раскрыт. Сонджэ сидит прямо напротив неё — женщины, что стала одной из причин, а может, и самой главной, почему Хёнтак всё ещё не бросил работу. Причиной, которая заставляет его терпеть даже те долгие ночи, когда старая травма колена вышибает из колеи. В эти тяжёлые моменты он рыдает в пустой уборной на работе, приглушая звуки сжатыми зубами, чтобы не нарушить гнетущую тишину отдела.       Резкий стук диктофона о металл столешницы возвращает Хёнтака в настоящее. Его взгляд, будто пригвождённый, всё ещё прикован к внутренней стороне локтя Ынджи. Он позволяет себе не смотреть в глаза Сонджэ. Не видеть фотографии, которые детектив-сержант уже начинает методично раскладывать на столе.       Это снимки с места преступления. Хёнтак узнаёт бледный виниловый пол кухни и склонившихся над ним криминалистов в белых комбинезонах. Он знает, что должен поднять взгляд. Должен попытаться прочесть на лице Сонджэ хоть что-то — тень раскаяния, намёк на шок, крупицу печали. Но детектив с ужасом осознаёт: больше не способен распознать подлинные эмоции в тех, некогда знакомых, глазах. Он боится увидеть в них лишь пустоту.       Дело в том, что Хёнтак и сам не уверен, что он должен чувствовать по поводу всего этого. Девушка лет двадцати. Найдена мёртвой на кухонном полу в своём доме. С запястьями, разрезанными до кости. Самое странное — на месте преступления не было ножа. Никакого оружия. Ничего. Ни предсмертной записки, ни следов взлома. Камеры видеонаблюдения не зафиксировали, чтобы девушка выходила из дома, значит, она была внутри с прошлой ночи. И никто не входил в квартиру и не выходил из неё, кроме одного человека. Грёбаного Гым Сонджэ. Логическая цепочка железная, но внутри Хёнтака она вызывает лишь хаос.       Погружённый в водоворот своих мыслей, он с огромной задержкой замечает, что Ынджи пристально смотрит на него уже добрую минуту. Её взгляд тяжёлый. Хёнтак с ужасом чувствует: она осознаёт. Он ведёт себя странно. Он слишком очевиден, его паника видна невооружённым глазом.       Собрав волю, детектив выпрямляет спину и откидывается на спинку стула. Холодный металл жалобно скрипит под давлением. Он скрещивает руки на груди, пытаясь выглядеть собранным, но поза кажется неестественной, наигранной. С досадой Хёнтак опускает руки. Пытается принять расслабленную позу и терпит полное фиаско. В отчаянии он вытирает потные, дрожащие ладони о грубую шерсть брюк. Наблюдает, как чёрная ткань жадно поглощает влагу. Это приносит минутное облегчение.       — Хорошо. Давайте убедимся, что мы на одной волне. Вы говорите, что вошли в квартиру и не заметили ничего странного. Ничего на кухне не привлекло вашего внимания?       Сонджэ кивает.       — Да, именно так.       — А затем вы пошли принять душ. Судя по отчётам криминалистов, Мария, то есть ваша жена, уже была ранена и истекала кровью. Она лежала на кухонном полу. Вы не слышали, как она звала вас по имени?       Ынджи подбирает слова с холодной точностью, каждое — как отточенный клинок. Словно это вина подозреваемого, что его жена мертва. Словно он мог всё предотвратить. В большинстве случаев такая тактика срабатывает. Они должны попробовать, прощупать почву, оценить реакцию подозреваемого.       Сонджэ с глухим стуком опускает голову на стол, укладывая её между своих рук. В комнате воцаряется гнетущая тишина, нарушаемая лишь навязчивым, низким гулом люминесцентной лампы над головой.       Хёнтак наконец разрешает себе посмотреть. Просто посмотреть. Волосы Сонджэ выглядят неестественно мягкими под резким светом лампы. В воздухе витает слабый, едва уловимый запах мёда. Может, он настоящий. А может, это лишь память Хёнтака, пытающаяся соединить прошлое и настоящее.       Детектив позволяет глазам скользнуть с прядей чёрных волос на напряжённые плечи, обтянутые тканью дорогого пальто. Наконец, взгляд застревает на закованных в наручники руках. Хёнтак не уверен, кровоточат ли запястья от жёсткого давления железа, или это засохшая кровь покрывает кожу. Но наручники выглядят неудобными, слишком тугими. Они впиваются в плоть, оставляя на коже багровые, отёкшие полосы.       — Может, мы снимем наручники? — говорит детектив, удивлённый тем, что это озвучил его собственный голос.       Слишком поздно проглатывать слова. Он понимает, что конкретно облажался, что ему, должно быть, не стоило это говорить. Но Ынджи не пропускает и доли секунды.       — Хм-м. Да, детектив Го Хёнтак. Это хорошая идея.       Она поднимается со стула. Взгляд на секунду задерживается на диктофоне, прежде чем она нажимает кнопку паузы. Хёнтак не понимает, что происходит. Прежде чем он успевает составить в голове хоть одну связную фразу, Ынджи выходит за дверь, и щёлкает замок.       Хёнтак оказывается один в комнате с подозреваемым, что определённо не входило в его планы, когда это нелепое предложение сорвалось с губ. Он даже не знает, зачем это сказал.       Детектив замирает в ожидании, что Сонджэ поднимет голову, встретится с ним глазами, скажет что-нибудь — что угодно. Но ничего не происходит. Хёнтак думает о том, чтобы прикоснуться к его плечу, пододвинуть нетронутый стакан с водой. Но он парализован, боясь пошевелиться и нарушить хрупкое равновесие.       Время застыло. Хёнтак продолжает смотреть на торчащий ярлык чужого пальто, пока дверь не открывается резким рывком, заставляя его дёрнуться на стуле. Входит Ынджи в сопровождении охранника. Она жестом указывает на наручники. Легонько касается плеча Сонджэ. Только тогда он медленно поднимает голову.       Прежде чем охранник встаёт между ними и заслоняет обзор, Хёнтак замечает лёгкую улыбку на губах коллеги. Она не достигает глаз, но всё же кажется мягкой. Почти нежной.       Охранник отпирает наручники отработанным движением. Металл щёлкает, высвобождая запястья. Он выхватывает их и засовывает в задний карман, прежде чем выйти.       Ынджи смотрит на Хёнтака. Её глаза — тёмные, нечитаемые — словно пытаются что-то сказать, но он не уверен, что именно. Может, это что-то из того, чему их учили на тренировках. Если это так, то после допроса у него большие проблемы, раз он не улавливает сигналы, которые подаёт его начальница.       Она садится, включает диктофон и перекладывает свой блокнот на колени. Откидывается на спинку стула, закинув ногу на ногу. Напротив Сонджэ выпрямляет спину, и Хёнтак видит, как его лицо слегка порозовело, теперь, когда руки свободны — словно кровь вновь прилила к онемевшим конечностям. Подозреваемый опускает руки на колени, и Хёнтак замечает, как он почти незаметно потирает пальцами повреждённую кожу запястий.       — Как мы и говорили, вы приняли душ. Затем что произошло? — спрашивает детектив-сержант. Её рука с ручкой замирает над жёлтой страницей, уже испещрённой тесным, аккуратным почерком. Хёнтак наблюдает, как Сонджэ ёрзает на стуле, всё ещё упорно избегая его взгляда.       — Я пришёл на кухню попить воды.       — Прямо из ванной? — перебивает Ынджи.       — Нет, — Сонджэ смотрит ей прямо в глаза, с трудом сглатывает и продолжает. — Ванная комната находится внутри спальни. Так что после душа я оделся. И только потом вышел.       Ынджи продолжает кивать, её рука выводит в блокноте аккуратные, быстрые строчки. Подозреваемый тем временем продолжает свой рассказ, погружаясь в воспоминания.       — Я помню, что наступил на что-то… скользкое. И липкое. Под моей ногой было горячо, — он замолкает, его голос становится тише с каждым словом, а взгляд устремлён в пустоту. Словно он всё ещё там, на той кухне, а не в душной комнате для допросов.       Дело в том, что Хёнтак не уверен, что когда-либо видел Сонджэ настолько разбитым. Он выглядит измождённым. Его глаза опухли и покраснели, словно он плакал несколько дней подряд. Хёнтаку доводилось видеть, как Сонджэ избивали почти до смерти. Не в новинку было видеть его покрытым кровью, с кожей, исполосованной до неузнаваемости. Но это — это был совершенно другой Сонджэ. Не сломленный болью, а истощённый изнутри.       Он выглядит так же, и всё же не так: его волосы стали короче, намного короче, чем когда-либо прежде, а очки в новой, непривычно круглой оправе делают его лицо чужим. Слишком мягким.       — Что произошло потом? — срывается у Хёнтака вопрос, прежде чем он успевает его обдумать.       На этот раз подозреваемый поворачивает голову и смотрит прямо на него. Всё на мгновение замирает. Дыхание детектива застревает в горле, и он прилагает все усилия, чтобы сдержать его, чтобы оно не вырвалось предательским вздохом.       И Сонджэ не отводит взгляда. Он отвечает, не моргнув, с вызовом во взгляде, словно пытается что-то доказать. Ему. Или самому себе.       — Я не понял сначала. Свет был выключен, так что я почти ничего не видел, только смутные очертания. Я подумал… подумал, что, может, она что-то пролила на пол, не знаю, — он снова замолкает, губы подрагивают. — Я прошёл дальше, чтобы включить свет в другом конце комнаты. И тогда… Тогда я увидел её.       Секундная тишина не помогает ему собраться.       — Она просто лежала там. Я не мог понять, что происходит. Я не увидел её руку сразу. Я бросился к ней, начал давить на запястья… Я даже не помню, когда переключился на поиск пульса на шее. Я ничего не чувствовал. Просто звал её, снова и снова. Мне показалось… на секунду мне показалось, что она приоткрыла глаза. Я не знаю. Не уверен.       Теперь он поворачивается к Ынджи, чей пристальный, анализирующий взгляд уже неотрывно застыл на нём.       — Ваша жена была склонна к суициду, господин Гым Сонджэ? — голос Ынджи звучит ровно.       — Э-э... нет. Я так не думаю. Она была счастлива, — он замолкает, и после паузы добавляет тише. — Я думаю.       — Ну, иногда люди лишь выглядят счастливыми.       Она бросает короткий, оценивающий взгляд на Хёнтака. Тот автоматически выпрямляется на стуле и кивает, словно школьник, поймавший взгляд строгого учителя.       — Если вы думаете, что это было самоубийство, тогда почему меня допрашивают? — голос подозреваемого внезапно крепнет, в нём появляются стальные нотки. — Ещё и в наручниках?       — Это не допрос, господин Гым Сонджэ, — плавно парирует детектив-сержант. — Мы просто берём ваши показания. Что касается наручников... Я бы сказала, нападение на офицера полиции вполне их оправдывает.       — Я просто хотел попасть в машину скорой помощи, — сквозь зубы произносит Сонджэ.       — Верно, — её согласие звучит как приговор.       Она с лёгким щелчком закрывает свой блокнот и кладёт его на стол, аккуратно положив сверху ручку.       — Что ж, у меня есть запись. Если вы сможете оформить свои показания письменно, мы позволим вам вернуться...       Ынджи обрывает фразу на странной ноте, словно застыв на полуслове. Словно она почти сказала «домой», но в последний момент поймала себя. Детектив-сержант поднимается со стула, но замирает, прежде чем полностью отвернуться.       — Вам, вероятно, следует сначала вымыть руки. Я принесу бумаги сюда, — её взгляд скользит к Хёнтаку. — Детектив, не могли бы вы сопроводить господина Гым в туалет, пожалуйста?       «О, великолепно», — мелькает у Хёнтака в голове. Он ненавидит это. Отлично. Просто в жопу всю его жизнь.       Ынджи выходит первой. Детектив тяжело поднимается с места, направляется к двери и придерживает её, глядя в пол. Он понимает, что Сонджэ не встаёт, и тогда просто выходит в коридор, оставляя дверь открытой. Замирает в ожидании. Спустя несколько секунд в поле его периферийного зрения возникает тёмный силуэт. Хёнтак делает первый шаг, и они движутся — он чуть впереди, но достаточно близко, чтобы видеть кончики ботинок Сонджэ краем глаза.       — Постойте! — чей-то окрик раскатывается по коридору       Хёнтак резко оборачивается и видит того самого охранника. Тот быстрым шагом приближается к ним, его рука уже ныряет в задний карман и появляется оттуда с теми самыми наручниками.       — В этом нет необходимости! — вставляет детектив, но охранник едва удостаивает его взглядом.       С бездушной эффективностью он захватывает запястья подозреваемого и с щелчком отпирает наручники. Сонджэ не оказывает ни малейшего сопротивления. Он просто молча поднимает руки, пододвигая их вперёд, будто это привычный, давно отработанный ритуал.       — Приказы есть приказы, — бросает охранник себе под нос и, развернувшись на каблуке, исчезает в полумраке коридора, оставив их стоять в гробовом молчании.       Они продолжают идти, пока Хёнтак не останавливается перед старой синей дверью, мимо которой Сонджэ поначалу проходит. Детектив достаёт из кармана маленький ключ, вставляет его в замок и приоткрывает дверь.       Внутри туалет слабо пахнет хлоркой и застоявшейся водой. Приглушённый свет отбрасывает желтоватое свечение на потрескавшуюся плитку. Хёнтак закрывает за ними дверь и по привычке поворачивает ключ, слыша тихий щелчок. Или, может быть, ему просто нужно побыть вот так, в замкнутом пространстве, некоторое время.       Он прислоняется к стене из холодной кафельной плитки, прекрасно понимая, насколько она, должно быть, отвратительна. Ему отчаянно нужна опора. Стоять посреди этой тесной комнаты, бесцельно опустив руки, уже невыносимо.       Тишина затягивается, становясь густой и тяжёлой. Детектив ждёт звука бегущей воды, но его нет. Он поднимает взгляд и видит, что Сонджэ поднял свои закованные руки, словно демонстрируя их.       — Ах. Верно. Чёрт. Мне следовало попросить ключ, — сокрушается Хёнтак, чувствуя себя идиотом.       — Да, детектив. Не очень-то мы умны, да? — говорит Сонджэ, и в его голосе проскальзывает знакомая, язвительная нотка.       На долю секунды Хёнтака посещает мысль: а помнит ли его Сонджэ вообще? Может, всё это время Сонджэ смотрел на незнакомца. И всё же во взгляде, который ловит флуоресцентный свет, есть проблеск старого озорства. Теперь, правда, он скрыт под гранью, которой раньше не было. Этот Сонджэ старше, худее, его челюсть острее, а присутствие — более сдержанно. Но голос... этот голос всё ещё несёт ту же юношескую интонацию, которую Хёнтак помнит. Она звучала в тёмных переулках каждый раз, когда Сонджэ избивал очередного обидчика.       — Ну, я не могу вымыть их сам, — бормочет подозреваемый, его голос опускается так низко, что это почти шёпот.       Хёнтак раздумывает, не позвать ли ему охранника или сходить самому за ключом. Но он уже так смертельно устал. Он хочет пойти домой, лечь в холодную постель и проспать всю ночь.       Детектив отталкивается от стены и подходит ближе. И понимает, что был прав: даже здесь, под слоем металлического запаха крови, он улавливает лёгкую сладость мёда, прилипшую к коже Сонджэ. Этот запах вытягивает старые воспоминания, которые он годами пытался похоронить в самых дальних уголках памяти.       Он поворачивает кран. Холодная вода с шумом вырывается из носика, разбрызгиваясь в неглубокую раковину. Хёнтак тянется к запястьям Сонджэ, хватая жёсткую ткань его пальто. Старается не задевать кожу. Направляет чужие руки под струю, но тёмные пятна крови едва бледнеют даже под напором воды. Трудно смыть кровь таким образом, и Хёнтак знает, что это бесполезно без трения.       Детектив осматривает тесный туалет в поисках чего угодно — полотенца, тряпки, но, конечно, ничего нет. Ругаясь под нос, Хёнтак отпускает пальто, набирает в ладонь кучу неоново-синего мыла из дозатора.       Пока он это делает, окровавленные руки Сонджэ бессильно падают в раковину. Хёнтак замирает на мгновение, прежде чем снова схватить его запястья — на этот раз смелее, твёрже. Пододвигает их обратно под воду и начинает втирать мыло в каждую складку и костяшку, осторожно обходя наручники. Сонджэ вздрагивает, когда пальцы детектива касаются воспалённой кожи, и Хёнтак чувствует, как по его собственному позвоночнику пробегает электрический разряд. Сонджэ не издаёт ни звука, лишь сжимает челюсть, его плечи сгорбливаются, словно он готовится к удару.       Пузырьки мыла окрашиваются в глубокий розово-красный цвет. Холод просачивается в кожу Хёнтака, делая пальцы одеревеневшими. Но Сонджэ не комментирует это. Он молча стоит рядом, его дыхание поверхностное, а взгляд опущен на их руки. Лишь изредка глаза подозреваемого украдкой скользят по лицу детектива, что тот упорно игнорирует.       Хёнтак не может понять, тот ли это безрассудный парень из его прошлого стоит рядом с ним, или кто-то совсем другой.       Вода быстро поднимается, пропитывая рукава Сонджэ и униформу Хёнтака, которую следовало тому следовало бы, как становится ясно, закатать до этого. Наконец, пятна начинают бледнеть, окрашивая воду в красный. Хёнтак не может оторвать глаз от того, как окрашенная кровью вода кружится в стоке, словно отказываясь исчезнуть. Он трёт сильнее, понимая, что чем дольше избегает контакта, тем дольше это продлится. Его костяшки стучат о металл, мыло брызгает на зеркало.       — Не дёргайся, — резко бросает он, и его голос прорезает тишину, словно клинок.       К его удивлению, подозреваемый подчиняется, подходит ближе к раковине и нагибается вперёд. Его закованные руки слегка дрожат под струёй ледяной воды.       Он всегда считал руки Сонджэ изящными. Длинные пальцы, стройные, но сильные. Руки, которые он помнил, были другими — более худыми, костлявыми, но вечно запачканные чужой кровью. Хёнтак смотрит на эти руки, на синяки и струпья вдоль костяшек, и его мутит от прикосновения к ним.       Хёнтак набирает ещё одну порцию мыла, втирая его в линии ладоней Сонджэ. Он хочет, чтобы запах железа и мёда исчез из воздуха. Выветрился из его головы, наконец.       Вода стекает розовой, затем бледной, затем прозрачной. Но под флуоресцентным светом кожа Сонджэ всё ещё кажется запачканной, но Хёнтак слишком устал. Его руки леденяще холодные, спина болит от наклона вперёд, поэтому он выключает воду и отпускает руки подозреваемого. Он отступает назад и позволяет воде капать с рук на пол, частично впитываясь в рубашку.       Они стоят так некоторое время, тяжело дыша. Хёнтак отходит в сторону, чтобы добраться до бумажных полотенец, хватает одно полотенце и вытирает руки, хотя влажный холод упрямо цепляется за его кожу.       Затем он слышит движение за своей спиной, волочащиеся по мокрому полу шаги, а после низкий голос, который едва не пропускает.       — Ты не рад видеть меня таким?       Детектив замирает, его рука застывает в воздухе. Звон в ушах возвращается. В тоне Сонджэ нет ни дразнящего, ни застенчивого оттенка, лишь горечь и усталость. Хёнтак не уверен, что он должен понять из этого вопроса. Поэтому он просто говорит единственное, что приходит ему в голову, то, что сказал бы восемнадцатилетний Хёнтак.       — Нет, — Хёнтак сглатывает, чувствуя, как пульс стучит в его горле. Голос звучит хрипло, но ему всё равно, он заставляет себя продолжать. — Я не рад, потому что не хочу, чтобы ты возвращался в мою жизнь.       Сонджэ кивает один раз. Его голова опускается, и Хёнтак не может разобрать его выражение лица, поскольку тени скрывают его лицо. Он снова поднимает голову, его лицо пустое, лишённое эмоции, которую Хёнтак мог бы распознать. Маска, которую тот научился носить безупречно.       — Что ж, — бормочет он, — тогда, полагаю, твой лучший шанс — отправить меня в тюрьму. Убедиться, что я останусь сгинувшим.       Хёнтак не отвечает. Разворачивается на каблуках, чтобы отпереть дверь, и выходит наружу. Воздух в коридоре меняется, и кажется, будто он шагнул в другое измерение, оставив за дверью часть самого себя.       Не говоря ни слова, Сонджэ следует за ним и выходит в коридор, и ждёт, пока детектив запрёт дверь туалета обратно, запечатав комнату.       Они молча идут обратно. Жёсткий свет над головой затемняет зрение Хёнтака с каждым шагом. Но он продолжает движение, цепляясь за холод от ощущения прилипшей к коже мокрой рубашки.

***

      Когда они входят в комнату для допросов, Ынджи уже там. Она разговаривает с охранником, руки скрещены на груди. Её взгляд, острый и всё видящий, скользит с мокрых рукавов Хёнтака на бледное лицо Сонджэ, и в её глазах мелькает понимание — она что-то уловила в напряжённой тишине между ними.       Охранник делает шаг вперёд, отпирает наручники Сонджэ и, закончив свою работу, удаляется.       Детектив-сержант скользит чистым листом бумаги по столу и говорит:       — Господин Гым Сонджэ, мне нужно, чтобы вы написали свои показания. Как можно более подробно, пожалуйста.       Хёнтак хочет уйти. Его работа сделана, поэтому он не ждёт, разворачивается и выходит из комнаты. Ынджи сужает глаза, но ничего не говорит, пока он выскальзывает в коридор. Если она спросит его, почему он избегал подозреваемого, тот просто скажет, что вся вина на курице, которую они ели на обед. Она вызвала у него тошноту. Это будет звучать правдоподобно.       Сонджэ, оставшийся внутри, держит ручку между своими всё ещё мокрыми пальцами и начинает писать, стараясь не намочить бумагу. Когда он заканчивает, то двигает показания через стол. Руки падают по бокам, энергия покинула его тело.       Ынджи изучает исписанный лист, затем поднимает глаза, чтобы встретиться с его взглядом.       — Вам есть куда пойти, господин Гым Сонджэ?       Сонджэ встаёт. Стул скрипит, отодвигаясь назад, и почти опрокидывается.       — Я найду, где остановиться.       Ынджи поджимает губы и решает не давить.       — Хорошо. И, пожалуйста, имейте в виду, что вас могут вызвать снова.       Она делает паузу на мгновение, и Сонджэ думает, что всё закончено. Поэтому он встаёт и начинает двигаться в сторону двери. За спиной раздаётся её голос, мягче, чем раньше.       — Мне… мне жаль о вашей утрате.       И это первый раз, когда кто-то сказал ему это за последние пять часов. Сонджэ не останавливается и выходит из комнаты, притворяясь, что не слышал, потому что эти слова, произнесённые здесь и сейчас, были слишком жалким утешением.       Каждый шаг к выходу давался с трудом, будто Сонджэ тащил за собой невидимую тяжесть — всю ту боль и несправедливость, что обрушились на него за эти часы.       Воспоминания о той ночи накатывают приступами: красный пол, оглушительная тишина и гул собственного сердца в ушах. Всего за несколько часов его жизнь перевернулась, превратившись в чужой, пугающий сценарий.       Он попытается представить похороны: гроб, цветы, её фотографию на столе. Придёт ли кто-нибудь? Пустят ли его самого, подозреваемого в её смерти, проститься с женой?

***

      Холодный мартовский воздух обжёг лицо Хёнтака, когда он вышел из участка. Он тяжело опустился на скамейку, уронил голову на руки и немигающе уставился на асфальт, мерцающий под неоновыми огнями. Сколько он так просидел — минуту, десять? — не имело значения. Городской гул слился в монотонный фон, заглушая мысли.       Скрип двери выводит его из оцепенения. На пороге участка стоит Сонджэ — без наручников, в болтающемся на худом теле пальто. Его взгляд сразу же находит детектива. На улице, без окружающих их стен, он кажется меньше, почти беззащитным.       Хёнтак почти уверен, что видит, как Сонджэ на мгновение открывает рот, словно собираясь что-то сказать. Но ничего не происходит. Подозреваемый смыкает губы, отворачивается и спускается по ступеням к выходу на главную дорогу.       — Ты в мотель собираешься? — кричит ему вдогонку детектив и тут же мысленно ругает себя, ожидая в ответ колкости.       Но Сонджэ не оборачивается. Он просто продолжает идти, потихоньку растворяясь в темноте.       — Ты не можешь вернуться к себе домой! — Хёнтак вскакивает и кричит громче, почти отчаянно. — У тебя вообще есть деньги?       На этот раз Сонджэ останавливается. Он медленно поворачивается, и в его глазах читается усталая обида.       — Пошёл ты. Конечно, у меня есть деньги.       Хёнтак мог бы посмеяться над тем, как раздражённо тот выглядит. Но веселиться не хочется.       — Я не верю твоей истории, — заявляет он твёрдо.       Какая-то эмоция проскальзывает на лице Сонджэ — не страх, а мгновенная ранимость, тут же спрятавшаяся за маской.       — Что?       Хёнтак делает шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и засовывает руку в карман, вытаскивая оттуда белую визитку. Он протягивает её Сонджэ, но тот даже не шевелится, чтобы взять её. Тогда детектив просто прикладывает карточку к его груди и разжимает пальцы. Белый прямоугольник падает на землю между ними.       — Напиши, где остановишься.       — С какой стати? — бормочет Сонджэ.       Но Хёнтак уже повернулся спиной. Он взбегает по ступеням обратно в участок — быстро, решительно, не оглядываясь. Его силуэт чётко вырисовывается на фоне залитого светом входа, а затем растворяется за стеклянной дверью.       Сонджэ смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась. Потом его взгляд упал на визитку, лежащую на грязном асфальте. Ярко-белая, она кажется инородным телом в этом тусклом мире. Он наклоняется и поднимает её. Пальцы скользят по гладкой поверхности, ощущая рельеф цифр.       Он переворачивает карточку, вчитываясь в номер. Держит её в руке и остро чувствует вес этого неслучившегося решения.       Может, он суёт её в карман.       Может, напишет.       А может, и нет.