Увольте меня немедленно

Гермиона проснулась от того, что мягкие лучи утреннего солнца ласкали её лицо. Она лежала на диване одна, укутанная в тот самый плед, но тепло другого тела уже ушло, оставив после себя лишь вмятину на подушке и смутное, тёплое воспоминание. Из кухни доносились звуки – звон посуды и шипение масла. Она встала и, потягиваясь, босиком пошла на звук. В дверном проёме кухни замерла, наблюдая за картиной. Беллатрикс стояла у плиты. На ней были те же шёлковые шорты и майка, волосы были собраны в небрежный пучок, открывая шею. В её движениях была непривычная, домашняя сосредоточенность. Она ловко выложила на тарелку идеальный яйцо пашот с текучим желтком, рядом — ломтики подрумяненного хлеба с авокадо. — Яйцо пашот и тосты с авокадо, — услышала Гермиона её голос и встретилась с ней взглядом. Беллатрикс ухмыльнулась, поставив тарелку на барную стойку перед Гермионой. — Подкрепись. Гермиона скользнула на высокий барный стул, всё ещё не веря происходящему. — Я не думала, что ты умеешь готовить, — усмехнулась она, с любопытством разглядывая изысканный завтрак. Беллатрикс подняла бровь, наливая себе в турку воду для кофе. — От чего же такие мысли, Грейнджер? — в её голосе снова зазвучали знакомые насмешливые нотки, но без былой язвительности. Гермиона, чувствуя себя неожиданно раскованно, развела руками. — Ну, производишь впечатление человека, который родился сразу с серебряной ложкой в жопе. Или, просто, с личным шеф-поваром. Беллатрикс рассмеялась – низко, искренне, и этот звук был таким же неожиданным, как и её кулинарные навыки. — Серебряная ложка, милая, имеет обыкновение выскальзывать, если не уметь за неё держаться. А шеф-повара имеют привычку уходить с работы в самый неподходящий момент. Приходится осваивать азы выживания. — Она повернулась к ней, облокотившись о стойку. — Так что, наслаждайся. Такой чести удостаиваются немногие. — А, то есть не каждая твоя любовница удостаивается такого завтрака? — хмыкнула Гермиона, с насмешливым вызовом поднимая глаза на Беллатрикс, прежде чем приняться за еду. Воздух на кухне мгновенно изменился. Лёгкая утренняя непринуждённость испарилась, сменившись напряжённой, почти осязаемой тишиной. Беллатрикс медленно поставила свою турку на столешницу. Звук кофейных зёрен, перемалываемых в дорогой машине, внезапно прекратился. — С любовницами, — произнесла она, и её голос стал низким, острым, как отточенный клинок, — я трахаюсь. Но я не сплю с ними в одной постели. — Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, наделённым новым, тяжёлым смыслом. Её взгляд, тёмный и неумолимый, пригвоздил Гермиону к месту. — Есть большая разница, милая. И тебе стоило бы это усвоить, прежде чем бросаться такими словами. Она не сказала это с гневом. Скорее, с холодным, безжалостным уточнением, расставляющим всё по своим местам. Она — хозяйка положения, устанавливающая правила. А Гермиона была кем-то, кто эти правила нарушал, занимая место, на которое у других даже не было права смотреть. Гермиона опустила взгляд на свою тарелку, внезапно осознав, насколько хрупкой была эта иллюзия утреннего равенства. Яйцо пашот и тосты с авокадо оказались не просто завтраком. Они были молчаливым признанием в чём-то гораздо большем, чем просто физическое влечение. И Беллатрикс только что ясно дала это понять. Беллатрикс неторопливо села напротив, её пальцы обхватили чашку с дымящимся кофе. В её движениях была та же уверенность, что и вечером у доски в университете. — Сегодня у тебя выходной, — заявила она спокойно, без намёка на обсуждение. — Но мне нельзя пропускать работу! — встрепенулась Гермиона, отодвигая тарелку. Мысли о недополученных деньгах и о необходимости держаться на плаву заставили её кровь похолодеть. — Мне нужны эти деньги. — Это не обсуждается, — парировала Беллатрикс, и её голос перерезал воздух, как нож. — Но… — Оплачиваемый выходной, — чётко выговорила она, отпив кофе и пристально глядя на Гермиону поверх края чашки. Её взгляд был тяжёлым и неоспоримым. — Приди в себя. Сходи с подругами в кафе. Или, — её губы тронула лёгкая усмешка, — дома почитай. Но на работе сегодня не появляйся. Мне нужно время, чтобы решить вопрос с дополнительной охраной и… пересмотреть некоторые моменты. Она говорила не как работодатель, предлагающий условия, а как полководец, отдающий приказ. И в этом приказе, сквозь привычный металл властности, проступала странная, нехарактерная забота. Это был не просто выходной. Это была передышка. Защита, в которой Гермиона боялась себе признаться. И самое шокирующее было в том, что этот оплачиваемый выходной ощущался не как милость, а как заслуженная передышка после вчерашнего кошмара. Гермиона сжала губы, но промолчала, понимая всю бесполезность протеста. Воздух на кухне сгустился, наполненный невысказанным напряжением. Она доела свой завтрак в тягостном молчании, чувствуя, как каждое движение вилки отдаётся гулким эхом в тишине. Беллатрикс допила свой кофе с видностью человека, уже решившего все вопросы за обоих. — Нам нужно в университет. Времени заезжать к тебе нет, — заявила она, поднимаясь из-за стола. Её тон был ровным и безапелляционным. — Поэтому в моей спальне уже лежат вещи, которые тебе будут в пору. Одевайся, я буду ждать в машине. Не ожидая и не рассчитывая на возражения, она развернулась и вышла из кухни. Гермиона осталась сидеть, сжимая в кулаке салфетку. Глухой, яростный протест подкатил к горлу. Как же она бесит! — пронеслось в голове с новой силой. Эта властность, эта манера распоряжаться её временем, её телом, её жизнью, как своими личными вещами! Она отодвинула тарелку и, поднявшись, тяжёлой походкой направилась в спальню. На кровати, рядом с аккуратно сложенной её вчерашней одеждой, лежали тёмные зауженные брюки, шёлковая блузка и лёгкий кашемировый джемпер. Всё – дорогое, безупречного кроя и, как она с досадой отметила, действительно её размера. Даже в этом проявлялся тот же тотальный контроль. Одеваясь в эти вещи, пахнущие чужим, но уже знакомым парфюмом, она чувствовала, как границы её собственного «я» снова размываются. Она была не просто Гермионой Грейнджер, студенткой и танцовщицей. Теперь она была ещё и марионеткой в тщательно продуманном спектакле Беллатрикс Блэк. И от этой мысли её бесило ещё сильнее. Гермиона с неохотой надела предложенные вещи – мягкие, дорогие, чужие. Подойдя к зеркалу, она невольно замерла. Отражение было одновременно знакомым и чужим. Тёмные зауженные брюки идеально садились по фигуре, шёлковая блузка мягко ниспадала, подчёркивая линию плеч, а кашемировый джемпер придавал образу утончённую строгость. Этот образ ей определённо шел. Она выглядела восхитительно. Собранно, элегантно, дорого. Но её взгляд, привыкший к анализу, тут же уловил несоответствие. Эти вещи, при всей их безупречности, не были в стиле Беллатрикс. С её агрессивным шиком и острыми линиями. Этот же наряд был сдержанным. Он не кричал о роскоши, а тихо её утверждал. Он был создан не для того, чтобы доминировать, а чтобы гармонировать. Гермиона прищурилась, изучая себя. Это был не просто жест заботы. Это было послание. Тщательно подобранный костюм для роли, которую она должна была играть сегодня. Роли студентки Беллатрикс Блэк. Неуклюжей танцовщицы из «Обсидиана» в нём не осталось и следа. Глубокое раздражение снова подкатило к горлу. Она снова была пешкой, переодетой по чужой указке. Ладно, похуй, — с внутренним, яростным выдохом подумала она, резко отворачиваясь от зеркала. Она вышла из спальни, её шаги отдавались по паркету с новой, вынужденной уверенностью. Она была одета в доспехи, которые сама не выбирала, и шла будто на поле боя, правила которого диктовала женщина, ждущая её в машине. На удивление, у подъезда её ждал не грозный Роллс-Ройс, а строгая и бесшумная Тесла. Беллатрикс, уже сидевшая за рулём и просматривающая что-то на планшете, заметила удивлённый взгляд Гермионы и рассмеялась – низко, с бархатной усмешкой, полной самодовольства. — А я вот помню, что ты говорила мне, когда мы увиделись тогда в автобусе, — напомнила она, с наслаждением растягивая слова. — «Как только увижу тебя с машиной...» Смотри-ка, машина. И, как я и говорила, не одна. — Она откинула голову на подголовник, беззвучно хохоча, явно получая удовольствие от момента. Недовольная Гермиона молча швырнула свою сумку на заднее сиденье, плюхнулась на пассажирское кресло и насупилась, уставившись в окно. Её пальцы впились в мягкую ткань брюк, которые вдруг стали казаться ей не просто чужими, а чем-то грязным. Беллатрикс плавно тронулась с места, и несколько минут в салоне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом электромотора. Проехав пару кварталов, Беллатрикс бросила на неё короткий взгляд. — Что такое, крошка? — спросила она, и в её голосе сквозил не наигранный, а самый что ни на есть искренний интерес. Гермиона резко повернулась к ней, и в её глазах пылал огонь гнева. — Это же не твои вещи, верно? — выдохнула она, и каждый звук в её голосе был отточен, как лезвие. Она была зла как никогда – зла на себя, на ситуацию, но больше всего на эту женщину, которая снова и снова заставляла её чувствовать себя глупо и уязвимо. Беллатрикс на секунду отвела взгляд на дорогу, её лицо стало невозмутимым. — Это вещи моих любовниц, — спокойно и даже серьёзно ответила она, будто констатировала погоду. — Они иногда оставляют что-то, покидая мой дом в спешке. У меня целый шкаф таких "сувениров на память". Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Возмущение, едкое и обжигающее, подкатило к горлу, заставляя сердце бешено колотиться. Она сидела в машине, одетая в чей-то забытый хлам, в вещи, оставленные мимолётными увлечениями этой женщины. И самый ужас был в том, что в её спокойном тоне не было ни капли насмешки. Была лишь утомлённая правда, от которой становилось ещё более унизительно и больно. Гермиона резко развернулась в кресле, и её лицо исказила гримаса чистого, ничем не разбавленного гнева. — Какого хуя? — её голос сорвался на хриплый шёпот, насыщенный таким презрением, что, казалось, воздух в салоне застыл. — Я сейчас в шмотках твоих шлюх? Беллатрикс не ответила. Вместо этого она резко вывернула руль и с визгом шин свернула в безлюдный переулок, заставив Гермиону вжаться в кресло от неожиданности. Машина резко затормозила. В наступившей тишине был слышен только приглушённый гул мотора и прерывистое дыхание Гермионы. — Если тебе не нравятся эти вещи, — произнесла Беллатрикс с ледяным спокойствием, поворачиваясь к ней, — снимай. Её взгляд был прямым вызовом. В нём не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодный, аналитический интерес, граничащий с жестокостью. Так-так, берёт на слабо, — пронеслось в голове у Гермионы, заставляя кровь ударить в виски. Её гордость, уже измотанная и истерзанная, взбунтовалась. Да только хуй угадала. — Да пожалуйста, — выдохнула она с вызовом, и её пальцы, дрожащие от ярости, впились в мягкую ткань джемпера. Она стянула его через голову и швырнула на пол к ногам Беллатрикс. Не останавливаясь, её пальцы перешли к пуговицам на шёлковой блузке. Первая пуговица расстегнулась, обнажила основание горла. Вторая – открывая ключицы. Её взгляд, горящий яростным огнём, не отрывался от тёмных, неотрывно следящих за ней глаз Беллатрикс. Это была битва на истощение, и Гермиона была готова сжечь всё дотла, лишь бы не проиграть. Гермиона уже готова была стянуть с себя шелковую блузку, ее грудь, прикрытая лишь кружевным бельем, тяжело вздымалась от ярости. В этот момент Беллатрикс резко положила ладонь на ее запястье, останавливая движение. — Довольно, — ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной интонацией, что Гермиона замерла. Беллатрикс медленно повернулась к ней, и ее взгляд, тяжелый и пронизывающий, заставил девушку почувствовать себя исследуемым образцом под микроскопом. — Неужели ты и вправду думаешь, что я стала бы хранить у себя дома чужие вещи? — ее губы искривились в холодной усмешке. — Стирать их, развешивать в собственном гардеробе? Абсурдность зашкаливает. Твоя светлая головка не соизволила об этом подумать, а? Она выдержала паузу, давая словам проникнуть в сознание Гермионы, прежде чем закончить с театральным вздохом: — Это вещи, купленные для одного мероприятия, на которое моя дражайшая сестра Андромеда так и не явилась. Они совершенно новые. Гермиона застыла, ее дыхание все еще было частым и прерывистым, но гнев начал стремительно уступать место ошеломляющему осознанию собственной глупости. Блять, — пронеслось в ее голове с кристальной ясностью, — а ведь и правда нелогично. Беллатрикс тем временем провела оценивающим взглядом по ее лицу, заметила смену эмоций, а затем ее взгляд медленно, намеренно спустился ниже – к открытой шее, к обнаженным плечам, к груди, едва прикрытой тонким кружевом бюстгальтера. В ее глазах на мгновение вспыхнуло что-то темное, но она тут же резко отвернулась, уставившись вперед на дорогу. — Оденься, — ее голос снова стал ровным и властным, когда она завела машину. — Мы скоро будем на месте. Гермиона молча, с трясущимися от остатков адреналина руками, принялась застегивать блузку. Унижение жгло ее изнутри, но теперь оно было смешано со стыдом и странным, щемящим облегчением. Автомобиль бесшумно подкатил к университету. Гермиона, глядя на знакомый фасад, ощутила, как реальности снова начинают смешиваться. Здесь она была студенткой, а женщина за рулём – её преподавателем. Вчерашний вечер, клуб, машина, спальня – всё это казалось сном. — Пойдём по отдельности? — тихо, спросила она, ещё не открывая дверь. Беллатрикс повернула к ней голову. Её взгляд был ясен и холоден, как утренний воздух. — По отдельности, — произнесла она отчётливо, растягивая слова, — ходят либо любовники, которым есть что скрывать. Либо люди, которым стыдно друг за друга. — Она наклонилась и открыла её дверь с лёгким щелчком. — Мы, насколько мне известно, ни то, ни другое. С этими словами она сама вышла из машины, её прямая спина и высоко поднятая голова были воплощением безупречной уверенности. Она не оглянулась. Гермиона, сжав зубы, последовала её примеру. Воздух университетского двора пах по-другому – знаниями, свежескошенной травой и молодостью. Он был чужд тому миру, из которого они только что приехали. Они не обменялись больше ни словом, ни взглядом. Как по молчаливому соглашению, Беллатрикс направилась к главному входу, её каблуки чётко отбивали шаг по асфальту. Гермиона же свернула в сторону, к боковому крылу, растворяясь в толпе студентов. Две параллельные линии, на мгновение пересекшиеся в одной точке, чтобы снова разойтись, неся с собой груз общего секрета и тяжёлое, невысказанное напряжение между ними. — ЧТОООООООООО?! Голос Джинни, пронзительный и полный неподдельного шока, заставил Гермиону вздрогнуть, прежде чем она успела сделать и пары шагов по университетскому двору. Рыжеволосая подруга подбежала к ней, схватив за локоть, её глаза были круглыми от изумления. — Ты сейчас приехала с Беллатрикс Блэк? — прошептала Джинни, озираясь по сторонам, как заговорщик. — Так ещё и… — её взгляд скользнул с ног до головы по Гермионе, оценивая каждый элемент её нового образа, — в её шмотках! Гермиона почувствовала, как по лицу разливается предательский румянец. Она инстинктивно выпрямилась, пытаясь придать себе вид оскорблённой невинности. — С чего ты взяла, что это её вещи? — возмутилась она, но в её голосе прозвучала фальшивая нота, которую Джинни, знавшая её много лет, не могла не распознать. — О, да брось! — отмахнулась Джинни, тыча пальцем в шёлковую блузку. — Ты, конечно, начала прилично зарабатывать, но на блузку от «La Perla» тебе бы явно не хватило даже за месяц! Это же итальянский шёлк, я этот бренд в журналах видела! Гермиона сглотнула, понимая, что попала в ловушку, расставленную собственным гардеробом. Она попыталась отступить к последнему, самому надёжному рубежу обороны. — Джинни, всё сложно, — начала она, понизив голос. — И если ты думаешь, что мы спали, то нет. Такого не было. Но Джинни уже было не остановить. Её любопытство, подогретое дорогим шёлком и сенсационным зрелищем выходящей из машины Беллатрикс, достигло точки кипения. — Сложно? Не было? — передразнила она, сжимая её локоть ещё крепче. — Гермиона Джин Грейнджер, мне нужны все подробности. Сейчас же! И, не дав возможности возразить, она потащила подругу прочь от любопытных взглядов, в сторону университетского кафетерия, где за столиком в углу предстояло выложить всю невероятную историю про владелицу стрип-клуба, по совместительству ее преподавателя, про ночь на диване, про завтрак, и про образ, который стоил как её стипендия за полгода. — Вчера вечером на меня… эм, ну, напал мужик, — начала Гермиона, нервно теребя край дорогой блузки. Они устроились в углу кафетерия, и Джинни впилась в неё взглядом, полным ожидания. — Не то, чтобы напал, но стал лапать. И я ужасно испугалась. Беллатрикс его скрутила и выгнала, а меня… забрала к себе. Мы пили вино и… говорили. — Стоп, стоп, стоп! — Джинни резко подняла руку, перебивая. Её глаза округлились от недоверия. — Что? Беллатрикс сама его скрутила? А охрана? Где же была её знаменитая охрана? — Они уже были в пути, но Беллатрикс справилась и без них, — ответила Гермиона, и в её голосе невольно прозвучала тень того же изумлённого уважения, которое она испытывала в тот момент. — Вау, — выдохнула Джинни, откидываясь на спинку стула. На её лице расплылась широкая, одобрительная ухмылка. — Я, конечно, знала, что она крутая, но не настолько! Настоящая женщина-ураган. В этот момент по всему университету прозвенел оглушительный звонок, возвещающий о начале пары. Гермиона вздрогнула, как от удара током. — Чёрт, Джинни, я опаздываю! — она вскочила, сгребая свои вещи, и бросилась к выходу из кафетерия. Она мчалась по коридорам, её каблуки отчаянно стучали по каменному полу. Наконец она подбежала к нужной аудитории и, едва переводя дух, постучала в дверь. — Можно войти? — выдохнула она, распахивая дверь и замирая на пороге. Все студенты обернулись на неё. А у доски, медленно повернув голову, стояла Беллатрикс. Её холодный, оценивающий взгляд скользнул по запыхавшемуся, раскрасневшемуся лицу Гермионы, по её растрёпанным от бега волосам, и той самой блузке. На её губах играла тонкая, язвительная улыбка. — А, мисс Грейнджер. Как мило, что вы почтили нас своим присутствием. Я уже начала думать, что вы не удостоите нас своим присутствием, — её бархатный голос был тих, но каждое слово било наотмашь, заставляя кровь приливать к лицу Гермионы. — Не задерживайте нас. Садитесь. Гермиона, пылая от стыда и едва сдерживаемой ярости, прошла мимо своего привычного места в первом ряду и плюхнулась на самую последнюю парту, в самый тёмный угол аудитории. Она чувствовала на себе взгляд Беллатрикс, тяжёлый и изучающий, но упорно смотрела в окно, желая стать невидимой. Беллатрикс, заметив этот демонстративный манёвр, лишь удивлённо вскинула бровь, но не проронила ни слова. Её бархатный голос вновь зазвучал, заполняя аудиторию сложными терминами и анализом текста. Казалось, инцидент исчерпан. Внезапно в сумке Гермионы тихо завибрировал телефон. Она украдкой достала его. Это была Джинни: «Интересно, она накажет тебя за опоздание?» Гермиона нахмурилась, её пальцы привычно потянулись к клавиатуре, чтобы отправить язвительный ответ. Но едва она успела напечатать пару слов, как воздух в аудитории застыл. — Мисс Грейнджер. Голос Беллатрикс прозвучал негромко, но с такой ледяной чёткостью, что у Гермионы похолодели кончики пальцев. Она медленно подняла глаза от экрана и встретилась с тёмным, бездонным взглядом, прикованным к ней. — Соблаговолите повторить то, что я только что сказала. Минутой ранее. Сердце Гермионы упало в пятки. Она замерла, её разум был абсолютно пуст, за исключением текста сообщения Джинни. Она сглотнула, чувствуя, как жар разливается по её щекам. — Я… я не могу этого сделать, — тихо и растерянно выдохнула она. — Простите, мадам Блэк. Беллатрикс не моргнув глазом. — Тогда, возможно, вам стоит меньше времени уделять своему телефону и больше – лекции. Отложите телефон. И вернитесь на своё место. На первую парту. Сейчас же. Её тон не допускал возражений. Вся аудитория затаила дыхание, наблюдая за разворачивающимися событиями. Гермиона, сжимая челюсти, с таким видом, будто шла на эшафот, поднялась и, швырнув телефон в сумку, тяжёлыми шагами проследовала к первому ряду. — Как скажете, — прошипела она сквозь зубы, опускаясь на своё законное место прямо перед носом у Беллатрикс. Та лишь склонила голову набок, и на её губах расцвела медленная, безмерно довольная улыбка. Она получила то, что хотела. Контроль был восстановлен. Игра продолжалась. Беллатрикс вела лекцию, расхаживая перед аудиторией с изящной небрежностью, но её внимание, словно стрелка компаса, неизменно возвращалось к Гермионе. Девушка, чувствуя на себе этот пристальный, неотрывный взгляд, впивалась в конспект, старательно записывая каждое слово, каждый тезис. Она превратилась в образец прилежности, но напряжение в её позе выдавало внутреннюю бурю. — Таким образом, — голос Беллатрикс прозвучал плавно, и она остановилась прямо перед партой Гермионы, — мы видим, как автор через метафору тюремной решётки девальвирует саму идею свободы воли. Мисс Грейнджер, — она склонила голову, — как вы считаете, является ли подобный пессимизм отражением личного трагизма автора или же это сознательный риторический приём, рассчитанный на определённую реакцию в обществе, погрязшем в лицемерии? Вопрос был сложным, провокационным. И он был адресован лично ей. Гермиона подняла взгляд, и её глаза, ещё минуту назад покорно устремлённые в тетрадь, вспыхнул огнём. Вся её накопившаяся за утро ярость – от унижения, от навязанной одежды, от этого тотального контроля – нашла выход. — Я считаю, что приписывать автору исключительно личный трагизм – значит упрощать его замысел до уровня психоанализа на кухне, — парировала она, и её голос прозвучал резко и дерзко. В аудитории повисла напряжённая тишина. — Его пессимизм – это диагноз не ему, а диагноз обществу. И решётка – это не метафора его личной тюрьмы, а очень даже осязаемая реальность для тех, у кого нет состояния или связей, чтобы её избежать. Она вложила в слова всю свою горечь. Вызов витал в воздухе. Беллатрикс не моргнув глазом выслушала эту тираду. На её лице не дрогнул ни один мускул. — Интересная интерпретация, — произнесла она с ледяной вежливостью. — Очень… эмоциональная. И, увы, весьма поверхностная. Вы подменили анализ текста социальным манифестом. В качестве компенсации за столь вольный полёт мысли, вы получите возможность изложить его более развёрнуто и академично. Напишите эссе на эту тему. Объём – десять страниц. К следующему нашему занятию. Она произнесла это с лёгкостью, будто назначала не наказание, а даровала милость. Затем повернулась и продолжила лекцию, оставив Гермиону с открытым от возмущения ртом. Та сжала кулаки под столом, чувствуя, как ярость закипает в ней с новой силой. Это была не справедливость. Это была месть. Маленькая, изящная, но безошибочно узнаваемая. Беллатрикс снова доказала, кто здесь задаёт правила. А Гермиона снова оказалась в роли той, кому эти правила приходится исполнять. Лекция закончилась, и студенты, громко переговариваясь, хлынули к выходу, оставив аудиторию пустой и наполненной эхом недавней напряжённости. Гермиона не двигалась с места, пока последний человек не скрылся за дверью. Затем она резко поднялась и направилась к кафедре, где Беллатрикс неспешно складывала свои записи. — Эссе? Серьёзно? — её голос прозвучал резко, нарушая тишину, и он дрожал от сдерживаемой ярости. Беллатрикс медленно развернулась к ней. Она не ответила сразу. Вместо этого она сделала несколько неторопливых шагов навстречу, её каблуки отчётливо стучали по полу, отмеряя секунды. Гермиона, не осознавая того, отступила, пока её бёдра не упёрлись в край тяжёлого дубового стола. Отступать было некуда. Беллатрикс остановилась в сантиметре от неё, вторгаясь в её личное пространство. Она смотрела на Гермиону сверху вниз, и её тёмные глаза сузились, словно у хищницы, загнавшей добычу в угол. В них не было ни гнева, ни раздражения – лишь холодное, безраздельное превосходство. — Да, мисс Грейнджер. Эссе, — её голос был тихим, отточенным, как лезвие бритвы. Каждое слово падало с весом свинца. — В этом здании, как и в моём клубе, за дерзость полагается последствие. Ты позволила себе публичную вспышку, подмену академического дискурса дешёвой демагогией. Ты думаешь, твой острый язык даёт тебе право на неуважение? Она наклонилась чуть ближе, и Гермиона почувствовала на своей коже её дыхание. — Ты ошиблась. Здесь я диктую правила. И если ты хочешь остаться и в университете, и на работе, тебе стоит их усвоить. Десять страниц – это даже не наказание. Всё достаточно ясно? Она не ждала ответа. Сказав это, Беллатрикс отступила на шаг, её взгляд скользнул по побелевшему лицу Гермионы с удовлетворением человека, только что поставившего на место строптивого человека. Развернувшись, она плавно направилась к выходу, оставив Гермиону прижатую к столу, сжимающую кулаки и с трудом переводящую дыхание от унижения и бессильного гнева. Гермиона не помнила, как её ноги понесли её вперёд. Прежде чем Беллатрикс успела сделать и шага к выходу, её пальцы впились в шелковый рукав пиджака, резко разворачивая женщину назад. — Если ты думаешь, что можешь мной управлять, то ты глубоко ошибаешься, Беллатрикс, — выдохнула она, и её голос был низким, раскалённым от гнева шепотом, который, казалось, обжигал воздух вокруг. Они замерли в сантиметрах друг от друга. Напряжение между ними стало осязаемым, вибрирующим, словно от разряда молнии. Искры неповиновения и вызова летали в пространстве, сталкиваясь с холодной, стальной уверенностью. Обе стояли неподвижно, груди тяжело вздымались, а взгляды были прикованы друг к другу с такой силой, что, казалось, могли оставить ожоги. И тут Гермиона уловила едва заметный сдвиг. Взгляд Беллатрикс, ещё секунду назад леденящий и насмешливый, дрогнул и пополз вниз, к её губам. Задержался там на долю секунды дольше, чем следовало. Ирония и гнев в нём уступили место чему-то тёмному и интимному. И сама того не желая, Гермиона последовала за этим взглядом. Её собственные глаза прилипли к пухлым, идеально очерченным губам Беллатрикс. Они казались такими мягкими, такими близкими. Мир сузился до этого крошечного пространства между ними, до тягучего, магнетического притяжения. Она почувствовала, как её тело наклоняется вперёд, повинуясь не мысли, а глубинному, животному импульсу. Веки её начали смыкаться, дыхание застряло в горле. В этот миг дверь в аудиторию с громким скрипом распахнулась. — Беллатрикс, извини за вторжение, — раздался голос одного из преподавателей, — у тебя есть минутка обсудить расписание семинаров? Момент был разрушен. Гермиона отпрянула, как ошпаренная, её щёки пылали огнем. Беллатрикс же, напротив, медленно и плавно отвела взгляд от Гермионы, повернулась к коллеге, и на её лице вновь легла привычная маска холодной учтивости. — Конечно, — её голос прозвучал абсолютно ровно, будто последние минуты не существовали вовсе. — Пойдёмте в мой кабинет. И она вышла, не оглянувшись, оставив Гермиону одну посреди опустевшей аудитории с бешено колотящимся сердцем, дрожащими коленями и губами, которые всё ещё жгло от почти случившегося поцелуя.