Увольте меня немедленно

Гермиона толкнула дверь номера 514 и замерла на пороге, как вкопанная. Воздух ударил в нос густым, сладким ароматом роз. Вся комната была усеяна алыми лепестками – они покрывали пол, роскошную кровать с балдахином, даже плавали в джакузи, видневшейся на террасе. В центре этого алого изобилия, на краю кровати, сидела Беллатрикс, с видом кошки, проглотившей канарейку. — Блэк, — выдохнула Гермиона, её голос дрогнул от смеси шока и нарастающей ярости. — Какого хуя? Беллатрикс лишь сладко улыбнулась, её глаза блестели от безудержного веселья. — Всё лучшее – для моей невесты, — прошептала она, разводя руками, как бы представляя всё это безумие. — К чему этот цирк? — Гермиона скрестила руки на груди, пытаясь создать хоть какую-то защиту от этой абсурдности. — Ой, да ладно тебе, — Беллатрикс с лёгкостью отмахнулась от её недовольства, как от назойливой мухи. — Давай просто весело проведём время. Она похлопала ладонью по шелковистому покрывалу рядом с собой, приглашающим жестом. Вся её поза, её улыбка, этот тщательно спланированный спектакль с лепестками роз – всё это было одновременно и вызовом, и насмешкой, и странным, извращённым предложением. Это был новый уровень их игры, и Гермионе предстояло решить, будет ли она в неё играть. — Ты достала! — выпалила Гермиона, с силой разводя руками, словно пытаясь отгородиться от всего этого безумия. — Неужели нельзя вести себя просто нормально? Хотя бы раз! Без этой вечной вычурности, театральности и… и цирка! Беллатрикс медленно склонила голову набок, словно рассматривая редкий, строптивый экспонат. Ни тени обиды или гнева, лишь холодное, аналитическое любопытство. Затем она плавно поднялась и вплотную подошла к Гермионе, сокращая дистанцию до опасного минимума. Её парфюм, холодный с древесными нотками, смешался со сладким ароматом роз. — Нормальности? — её голос прозвучал тихо, но с такой пронзительной интенсивностью, что, казалось, вибрировал в самом воздухе. — Ты хочешь нормальности? — Она фыркнула, и в этом звуке было больше презрения, чем в любой ее тираде. — Да перестань врать самой себе, Гермиона. Она сделала ещё шаг вперёд, заставляя Гермиону инстинктивно отступить. — Будь я "нормальной", — она выдохнула это слово, — скучным преподавателем в потёртом кардигане, который бубнит о литературе и ставит тебе заслуженные пятёрки… Ты бы и взгляд на меня не потратила. Ты бы прошла мимо, как мимо тысяч других. Её глаза, тёмные и бездонные, впивались в Гермиону, словно видя насквозь все её самые потаённые мысли. — Тебя не устраивает не вычурность, милая. Тебя сводит с ума то, что ты не можешь меня контролировать. Тебя заводит эта игра, эта опасность, эта власть, которую я над тобой имею. Ты ненавидишь это. Но, чёрт возьми, тебе это нравится. И если бы я была "нормальной", ты бы уже давно зевала на моих парах, мечтая о чём-то более остром. Признайся. Хоть раз. Хоть самой себе. Гермиона стояла, словно парализованная, с приоткрытым ртом. Слова Беллатрикс, отточенные и ядовитые, как кинжалы, попали точно в цель. В её тираде была уязвимость, спрятанная за агрессией. Неужели эта женщина, вся из себя – власть и уверенность, на самом деле думала, что без своих денег, своего положения, она была бы для Гермионы просто никем? Девушка собралась с мыслями, чтобы парировать, найти слова, которые снимут ее невидимые доспехи. Но Беллатрикс грубо оборвала её, не дав и рта раскрыть. — Раздевайся, — прозвучал приказ, резкий и не терпящий возражений. — Бери шампанское и пошли в джакузи. Она развернулась, чтобы идти к уже бурлящей джакузи на террасе номера, но на полпути обернулась, бросив через плечо с вызывающей усмешкой: — Наличие белья – по желанию. Фраза повисла в воздухе, одновременно являясь и разрешением, и новым испытанием. Весь её вид, её поза говорили: «Хватит разговоров. Хватит самоанализа. Либо ты в игре, либо нет». И, откинув на спинку кровати свой халат, Беллатрикс направилась к воде, явно не сомневаясь в том, какой будет ответ. Гермиона выдохнула. Длинный, глубокий выдох, с которым, казалось, из неё вышло всё, и гнев, и сопротивление, и желание всё проанализировать и разложить по полочкам. Силы на рефлексию кончились. Прямо сейчас. Дома, в её серой реальности, у неё будет уйма времени, чтобы копаться в себе, разбирать каждое слово Беллатрикс на атомы и пытаться понять, что из этого было правдой, а что – лишь частью игры. А сейчас она просто пошлёт всё к чёрту. Она посмотрела на бутылку шампанского, охлаждающуюся в серебряном ведёрке, на открытую дверь на террасу, откуда доносилось соблазнительное бульканье воды, и на исчезающую спину Беллатрикс – самой отчаянно притягательной и безумной женщины, которую она когда-либо встречала. И она сделала выбор. Не умом, а всем своим уставшим, измотанным, но всё ещё живым телом. Она пошлёт к чёрту сложности, условности и собственные страхи. Она возьмёт эту бутылку, сбросит с себя одежду и погрузится в тёплую воду где-то в Швейцарии, чтобы просто пить шампанское и смотреть, к чему это приведет. Гермиона быстро переоделась в простой чёрный купальник, взяла два хрустальных бокала и бутылку и спустилась в джакузи. Тёплая, бурлящая вода обволокла её, но напряжение в воздухе никуда не делось. Беллатрикс сидела напротив, откинув голову на край, но её поза была неестественно скованной. Её взгляд был устремлён куда-то в небо, но видел он явно не швейцарские созвездия. Та самая огненная вспышка, что была в ней минуту назад, угасла, оставив после себя странную, отстранённую задумчивость. — О чём думаешь? — осторожно спросила Гермиона, протягивая ей бокал. Беллатрикс медленно перевела на неё взгляд, и на её губах дрогнула слабая усмешка. — О том, как снова ворваться в рабочие будни, — отозвалась она, но её голос звучал пусто, как эхо в пещере. Она врала. Это было очевидно. Её собственная, только что произнесённая с такой яростью тирада, очевидно, задела что-то глубоко внутри неё самой. Та маска всесильной и насмешливой хозяйки положения дала трещину, и сквозь неё проглядывало нечто неуверенное и уязвимое. Что-то было не так. И это "не так" витало между ними, гуще аромата шампанского и роз. Беллатрикс отвернулась, уставившись в ночной пейзаж, её спина была прямым, неприступным барьером. Но в этой позе была не мощь, а скорее отгораживание. И Гермионе, с внезапной болезненной остротой, захотелось не страсти, не выяснения отношений, а чего-то простого и человеческого. Обнять её. Поддавшись этому необъяснимому импульсу, она тихо подплыла сзади и обвила её руками, прижавшись щекой к её мокрой спине. Мышцы под её ладонями мгновенно превратились в стальные канаты, всё тело Беллатрикс стало щитом, ожидающим удара. — Это какая-то новая прелюдия? — попыталась отшутиться Беллатрикс, но её голос прозвучал неестественно, сдавленно. — Заткнись, — прошипела Гермиона, лишь сильнее сжимая объятия, создавая вокруг неё непроницаемое кольцо из своих рук. Она уткнулась носом в её шею, впитала запах её кожи, смешанный с запахом роз и ночным воздухом, и тихо выдохнула: — Не обязательно всё опошлять. Эти слова, простые и лишённые какого-либо подтекста, повисли в тишине. Напряжение в спине Беллатрикс пошло на убыль, её плечи чуть опустились. Она не ответила. Не оттолкнула. Она просто позволила себя держать, впервые за этот безумный день, возможно, за гораздо более долгое время, просто сидя в тёплой воде, закутанная в молчаливое объятие, которое не требовало ничего, кроме самого факта своего существования. Беллатрикс медленно обернулась в её объятиях. Вода мягко плескалась вокруг них. Гермиона опустила одну руку, но вторая всё ещё лежала на её талии, удерживая хрупкую связь. Они смотрели друг на друга, и казалось, что видят впервые – без масок, без ролей, без игры. Тишина между ними была густой, звенящей, наполненной невысказанными словами. И в этой тишине Гермиона с болезненной ясностью осознала, как Беллатрикс прекрасна. Не просто эффектна или сексуальна, а по-настоящему прекрасна – с её тёмными, бездонными глазами, в которых сейчас не было ни насмешки, ни гнева, лишь глубокая, неуверенная задумчивость, с её губами, что обычно складывались в язвительную усмешку, а сейчас были просто мягкими и приоткрытыми. Ей до боли захотелось закрыть глаза и поцеловать её. Просто, без оглядки, поддавшись этому щемящему, необъяснимому влечению. Но она не двигалась. Потому что понимала – этот поцелуй, здесь и сейчас, станет точкой невозврата. Он не просто изменит что-то между ними. Он взорвёт все хрупкие, едва намеченные границы, сотрёт правила их сложного танца и откроет дверь в нечто совершенно неизвестное. И она, и Беллатрикс замерли на этом пороге, дыша одним воздухом, слушая, как бьются их сердца в унисон, боясь сделать шаг, который изменит всё. Беллатрикс снова натянула на себя знакомую маску. Уголок её губ дрогнул в язвительной усмешке, и она бросила какую-то пошлую, отстранённую фразу, словно пытаясь сбросить напряжение предыдущих минут в бездну привычного цирка. — Ты мастер портить моменты, Блэк, — фыркнула Гермиона, с силой отплывая от неё, чувствуя, как обжигающая досада подступает к горлу. — Какой же момент я испортила? — больно ухмыльнулась Беллатрикс, её глаза блестели вызовом. — Может, ты хотела меня поцеловать? Как в каком-нибудь дешёвом романтическом фильме? С закатом на фоне и лепестками роз? Что-то в Гермионе с громким хрустом надломилось. Вся её усталость, вся ярость от этой вечной игры, от этой брони, за которой Беллатрикс пряталась, вырвалась наружу. — Да, чёрт возьми, может, и хотела! — её голос прозвучал резко, перекрывая бульканье воды. — Но не в этом дело! Дело в тебе! Ты так сильна, так уверена в себе? Трахать кого-то для тебя плевое дело, не так ли? Это не требует ничего, кроме физиологии. А вот просто поцеловать… Просто быть нежной… Это для тебя страшнее, да? Она плыла к ней, её глаза пылали. — Потому что под всей этой напускной уверенностью, под этими дорогими костюмами и властью, сидит испуганная девчонка, которая до смерти боится, что её не захотят просто так! Что её ценят только за деньги, за статус, за эту… эту показушную мощь! И ты глушишь этот страх сарказмом и пошлыми шутками, потому что это проще, чем признать, что тебе, как и всем, может быть больно! Тишина, наступившая после её тирады, была оглушительной. Беллатрикс не отвечала. Она просто смотрела на Гермиону, и её лицо стало каменным, но в глазах, таких тёмных и бездонных, бушевала настоящая буря. Броня дала трещину, и сквозь неё было видно голое, незащищённое нутро. — А ты мастер говорить бред, без обид, Грейнджер, — бросила Беллатрикс ей вслед, но её голос, обычно такой уверенный, прозвучал натянуто и хрипло. Защита, последний бастион. — Да пошла ты, — отрезала Гермиона, не оборачиваясь. Она вышла из джакузи, и тёплый воздух комнаты обжёг её мокрую кожу. Она с силой вытерлась грубым полотенцем, снимая с себя остатки этого невыносимого напряжения. Быстрыми, резкими движениями она натянула одежду. Не глядя на застывшую в воде Беллатрикс, она вышла из номера и направилась к бару. Ей нужно было что-то крепкое. Что-то, что смоет вкус досады и горечь от того, что она, кажется, задела что-то настоящее, но так и не смогла до него докопаться. Воздух в коридоре был прохладным и безразличным, и она была ему благодарна. Гермиона опустилась на барный стул, чувствуя, как дрожь в коленях наконец утихает, сменяясь тяжёлой, свинцовой усталостью. — Виски, — коротко бросила она бармену. — Двойной. — Чёрт, она невыносимо бесит, — пронеслось в голове, но даже эта мысль была лишена прежней ярости, звуча больше как констатация факта, как диагноз неизлечимой болезни. Она достала телефон и увидела несколько пропущенных от Джинни. Словно ухватившись за спасательный круг, она набрала номер. Через секунду в трубке послышался весёлый голос подруги. Гермиона не стала говорить об аварии. Не стала говорить о той другой, более изощрённой катастрофе, что произошла между ней и Беллатрикс в джакузи, полной лепестков роз. Вместо этого они утонули в обыденности: в жалобах на университетские дедлайны, в сплетнях об однокурсниках, в обсуждении нового сериала. Это был самый нормальный разговор за последние несколько дней, и Гермиона цеплялась за него, как за доказательство того, что прежняя жизнь, простая и понятная, всё ещё существует. Она говорила с Джинни, поднесла ко рту бокал, и тёплая, обжигающая струя виски медленно загасила внутренний пожар. Это было не веселье, а необходимость – залить пену тревоги и гнева, чтобы просто дожить до утра. Гермиона вернулась в номер глубокой ночью. Тишина встретила её густой пеленой. Она бесшумно переоделась в мягкую майку и короткие шорты. С ироничной улыбкой она скользнула взглядом по огромной кровати. —Забавно, — подумала она, — в номере для новобрачных нет дивана. Хотя, с другой стороны, зачем он им? Пространство кровати было настолько огромным, что шанс случайно коснуться Беллатрикс, если бы та была здесь, был практически равен нулю. Но её в номере не было. Воздух не вибрировал от её присутствия, а со стороны ванной не доносилось ни звука. Стресс от пережитой аварии, эмоциональное истощение после столкновения с Беллатрикс и согревающий виски сделали своё дело. Как только её голова коснулась прохладной подушки, тяжёлые, безразличные объятия сна накрыли её с головой, не оставив сил даже на сны. Гермиону вырвало из глубин сна оглушительным грохотом. Дверь номера с силой распахнулась, врезавшись в стену, в темноту ввалилась фигура, с трудом удерживающая равновесие. Это была Беллатрикс. И она была изрядно пьяна. Она явно пыталась идти тихо, придерживаясь стены, но её ноги заплетались, а плечо с грохотом скользило по шкафу. Она собрала бёдрами все углы прихожей, как магнит железные опилки. Гермиона не стала включать свет. Она просто села на кровати, подтянув к себе колени, и в полумраке стала наблюдать за сюрреалистичным спектаклем. Беллатрикс, обычно такая ловкая и грациозная, сейчас с трудом справлялась с собственной курткой. Молния застревала, ткань сопротивлялась, и от её тихих, невнятных ругательств по коже Гермионы бежали мурашки. Это было одновременно и жалко, и завораживающе. Величественная, неукротимая Беллатрикс Блэк была побеждена бутылкой чего-то крепкого и превратилась в неуклюжую, уязвимую тень самой себя. Гермионе надоело наблюдать за этим жалким спектаклем из темноты. Она резко щёлкнула выключателем на прикроватной тумбочке, и мягкий свет выхватил из мрака сцену полного хаоса. — Чёрт, — буркнула Беллатрикс, зажмуриваясь от внезапного света, её голос был хриплым. Гермиона лишь коротко хмыкнула и, не говоря ни слова, легко потянула её за локоть, усадив на край огромной кровати. Пьяное тело Беллатрикс обмякло и покорно поддалось. Беллатрикс застыла, её спина была прямой, но взгляд, мутный и несфокусированный, был прикован к Гермионе. Та, стоя между её расставленных ног, с практичной эффективностью расстегнула лёгкую куртку и отбросила её в сторону. Затем её пальцы перешли к пуговицам на мятой шёлковой рубашке. Беллатрикс не сопротивлялась. Она молча наблюдала за движениями Гермионы, её грудь тяжело вздымалась под приоткрывающейся тканью. Она чуть отклонилась назад, опершись на руки, и в её позе читалась не борьба, а странная, пьяная капитуляция и доверие. Воздух в комнате снова сгустился, но на этот раз не от ярости или вызова, а от чего-то более интимного и сложного. Гермиона сняла с женщины рубашку, и шелк беззвучно соскользнул с ее плеч, обнажив бледную кожу, испещренную тенями в полумраке комнаты. Расправившись с ремнем, ее пальцы коснулись металлической пряжки, а затем медленно опустились к ширинке. Это движение вызвало у Беллатрикс шумный, сдавленный выдох – смесь нетерпения и пьяной слабости. Гермиона ухмыльнулась в темноте, чувствуя, как под ее пальцами вздрагивает мышцы на животе женщины. Молния расстегнулась с резким, сухим звуком, и она стянула с Беллатрикс брюки, сбрасывая их на пол, где они слились с темнотой. Блэк, полураздетая, сидела на краю кровати, ее тело было лишено привычной собранности, расслаблено и податливо. Она смотрела на Гермиону снизу вверх, и в ее мутных, затуманенных алкоголем глазах плескалась целая буря – вызов, уязвимость, вопросы. Гермиона молча вернулась на свое место, ощущая прохладу простыни под босыми ногами, и выключила свет, погрузив комнату в густую, бархатную тьму, нарушаемую лишь их неровным дыханием. — Это все? — голос Беллатрикс прозвучал хрипло и неожиданно близко. Она развернулась в темноте, движение было резким, пьяным, и теперь она смотрела прямо на девушку. — А ты рассчитывала на что-то большее? — ухмыльнулась Гермиона, но в ее голосе не было прежней едкости, лишь усталая ирония и какая-то внутренняя дрожь, которую она тщательно скрывала. Беллатрикс не ответила. Вместо этого она резко потянула на себя одеяло, срывая его с Гермионы, и в следующее мгновение уже сидела на ней, прижимая ее бедрами к матрасу. — А ты не хочешь большего, — прошептала она, и волна теплого воздуха, насыщенного парами дорогого, крепкого алкоголя, обдала лицо Гермионы. — Забавный факт, — парировала Гермиона, стараясь дышать ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле, — когда ты трезвая, ты обычно не спрашиваешь моего мнения. Ты просто берешь то, что хочешь. Беллатрикс наклонилась, и ее губы, горячие и влажные, попытались найти губы Гермионы в темноте. Но Гермиона резко отвернула голову, и поцелуй пришелся в уголок ее рта, обжигая кожу. — Что не так? — голос Беллатрикс прозвучал сдавленно и обиженно. Она отстранилась, и даже в кромешной тьме Гермиона чувствовала на себе ее растерянный, пьяный взгляд. — Ты же хотела поцеловать меня? Там, в воде... Я видела. — Даже если и хотела, — Гермиона выставила руку, упираясь ладонью в ключицу Беллатрикс, создавая небольшую, но ощутимую дистанцию, — но не бухую тебя. Я не хочу ТАКИХ поцелуев, спасибо. От тебя пахнет выдержанным виски и отчаянием. Это не тот аромат, который меня возбуждает. Она говорила четко, вкладывая в слова всю свою усталость, всю накопившуюся за вечер горечь. Это была не игра, не очередной раунд их бесконечного поединка. Это была граница, которую она наконец провела – хрупкая, дрожащая, но необходимая. Она не собиралась быть утешительной подушкой для пьяной женщины, которая днем строила из себя неколебимую скалу, а ночью разбивалась о собственные страхи. Не в этот раз. Не таким образом. Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Напряженное тело Беллатрикс замерло над ней, ее дыхание было тяжелым и прерывистым. В темноте, лишенной зрительных образов, обострялись все другие чувства – тепло кожи, запах алкоголя и дорогих духов, дрожь в мышцах и гулкое, всепоглощающее молчание. — Неужели ты не понимаешь, что нет разницы как мы будем целоваться или трахаться? — Блэк шумно выдохнула, — это все равно ничего не значит. Слова Беллатрикс повисли в воздухе, холодные и острые, как осколки стекла. «Это ничего не значит». Каждый слог впивался в Гермиону, оставляя крошечные, невидимые раны, из которых сочилась жгучая боль. Она замерла, и комната вдруг наполнилась гулом, заглушающим даже собственное сердцебиение. — Значит... ничего не значит? — ее собственный голос прозвучал приглушенно, словно доносясь из-под толщи воды. Она тяжело дышала, пытаясь вдохнуть воздух, который внезапно стал густым и едким. Каждое слово было далось с усилием, вырываясь из сжатых тисками боли легких. — Все верно, — отрезала Беллатрикс. Ее голос был плоским, лишенным каких бы то ни было оттенков, будто она говорила о погоде. В этой намеренной, ледяной простоте заключалась особая жестокость. Это было не признание, не вызов – это было обесценивание. Все их напряжение, вся эта электрическая заряженность пространства между ними, каждый взгляд, полный ненависти и влечения, все это, по ее словам, было пылью. Вот тогда что-то в Гермионе надломилось. Окончательно и бесповоротно. Не гнев, не ярость нечто более глубокое и горькое. Разочарование, которое перехлестнуло через край и превратилось в холодное, безразличное отвращение. — Иди ты к черту. Фраза прозвучала не громко, но с такой безжалостной, стальной твердостью, что, казалось, на мгновение порезала саму ткань реальности. Гермиона не кричала. Она не рыдала. Она просто выдохнула это, как приговор. И затем, движением, быстрым и решительным, она вытолкала Беллатрикс. Не грубо, не со злостью, а с той же механической эффективностью, с какой смахивают пыль со стола. Ладони уперлись в плечи женщины, отталкивая этот знакомый и такой желанный вес от себя. Беллатрикс, застигнутая врасплох этой внезапной силой, откатилась на свою половину огромной кровати, ее силуэт слился с темнотой. Гермиона резко развернулась к ней спиной, отвернувшись к холодной, безразличной стене. Она втянула голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, спрятаться от ядовитого присутствия за своей спиной. Но она не плакала. Слезы были бы признаком того, что это все еще имеет значение. А она только что услышала, что ничего не значит. Она просто лежала, глядя в непроглядную тьму перед собой, и слушала, как ее собственное сердце медленно, с трудом, собирает свои осколки обратно. Воздух в номере для новобрачных стал ледяным, пропитанным тишиной, которая была громче любого крика. И где-то там, в сантиметрах от нее, лежала женщина, которая только что своим цинизмом возвела между ними стену выше и прочнее, чем все их прежние словесные баталии. И Гермиона по эту сторону стены внезапно поняла, что, возможно, так и должно быть. Потому что некоторые игры слишком опасны, а некоторые раны – слишком глубоки. По щекам Гермионы текли жгучие, соленые слезы. Она не всхлипывала и не рыдала на показ – это было тихое, беззвучное истекание болью, капля за каплей впитывавшейся в накрахмаленную ткань наволочки. Каждое прикосновение влаги к коже было словно уколом. В горле стоял тугой, сжимающийся ком, но она не издала ни звука, закусив губу до боли. — Что ж, ты сама все сказала, — пронеслось в ее голове с горькой облегчающей ясностью. Не было больше места двусмысленностям, надеждам или попыткам разгадать скрытые смыслы. Все было выложено на стол – холодное, четкое и безжалостное. "Ничего не значит". Эти слова висели в темноте, как приговор, ставя жирную точку в безумном романе, которой, возможно, так и не начался. Она еще какое-то время лежала, уставившись в непроглядную стену, глаза ее были широко открыты, но видели они лишь внутреннюю пустоту. Тело постепенно остывало, слезы высыхали, оставляя на коже стянутые, соленые дорожки. Адреналин ярости и боли медленно отступал, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью, которая заполняла каждую клетку, вымывая из нее все эмоции, кроме одной – полного, оглушающего опустошения. И в этом вакууме, где не осталось ни сил на гнев, ни желания что-либо анализировать, ее веки наконец сомкнулись. Сон накатил на нее не как исцеление, а как безразличная волна забвения, уносящая прочь от стерильной роскоши номера, от запаха роз и алкоголя, от женщины, чье дыхание за спиной было теперь просто звуком, лишенным всякого смысла. Последним, что она ощутила, прежде чем погрузиться в беспросветную тьму, был холодок собственных слез на щеке и ледяная пустота в груди, обещавшая стать ее новым, постоянным спутником.