Увольте меня немедленно

Беллатрикс замерла, её лицо находилось в паре сантиметров от лица Гермионы. Тяжелое, прерывистое дыхание обжигало кожу, а в глазах всё еще плескалось то самое темное пламя, которое только что едва не сожгло их обеих дотла. Она попыталась вернуть себе крохи самообладания, её голос прозвучал хрипло, с надрывом: — А теперь послушай меня, Грейнджер. Я не знаю, что у тебя там в голове, какие сценарии ты себе насочиняла, но… — Беллатрикс, — Гермиона перебила её резко и грубо, выплевывая имя как обвинение. В её взгляде не было страха, только бесконечная, изматывающая усталость вперемешку с яростью. — Я не хочу тебя слушать. Ни одного твоего слова. Ты меня достала. Просто. Достала. Воздух в гостиной, казалось, превратился в жидкий азот. Беллатрикс, ошарашенная этой ледяной прямотой, на секунду лишилась дара речи. Её, великую и ужасную Блэк, женщину, перед которой трепетал университет и преклонялся "Обсидиан", только что назвали… назойливой? В следующее мгновение в ней проснулась та самая безумная искра, которая делала её непредсказуемой. Она вскочила на ноги с грацией пантеры. — Достала, значит? — её голос опасно задрожал, переходя в приглушенный смех. — Слишком много слов, мисс Грейнджер? Что ж, я обеспечу тебе тишину. Прежде чем Гермиона успела осознать, что происходит, Беллатрикс рванула край тяжелого персидского ковра, на котором они только что предавались страсти. Одним мощным, выверенным движением она буквально закатала опешившую девушку в плотный ворс, как драгоценный, но строптивый груз. — ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?! — закричала Гермиона, оказавшись внутри тесного, кокона. Она попыталась дернуться, но плотная намотка сковала её движения, оставив лишь возможность беспомощно кататься по полу. — БЛЭК, ТЫ СУМА СОШЛА?! ВЫПУСТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО! Беллатрикс стояла над этим импровизированным свертком, поправляя растрепанные волосы и тяжело дыша. На её губах играла странная, торжествующая и в то же время горькая ухмылка. Она выглядела одновременно великолепно и пугающе. — Полежи пока, — выдохнула она, наклонившись к самому краю ковра, где виднелась макушка Гермионы. — Остынь. Подумай о "социальной иерархии", раз уж ты так любишь мои лекции. А я пойду наведаюсь к Дэвиду. Мне нужно прояснить пару моментов относительно его… излишнего гостеприимства. Гермиона услышала, как Беллатрикс решительно зашагала к выходу. Звук её каблуков по паркету звучал как смертный приговор любому, кто встанет у неё на пути. — БЛЭК! ВЕРНИСЬ! — вопила Гермиона, извиваясь внутри ковра, чувствуя себя самой глупой и самой злой "жемчужиной" в мире. — ЕСЛИ ТЫ ЕГО УБЬЕШЬ, ТЕБЯ ПОСАДЯТ! ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА! Но ответом ей был лишь сухой щелчок входной двери и наступившая в особняке звенящая, невыносимая тишина. Беллатрикс ушла, оставив Гермиону наедине с её яростью и ароматом Блэк, которым был пропитан каждый дюйм этого кокона. Для Гермионы время превратилось в вязкую, нескончаемую субстанцию, пахнущую пылью и дорогой шерстью. Ощущения собственного тела притупились: она чувствовала лишь сдавливающий грудь ворс ковра и глухие удары собственного сердца, которые резонировали от пола прямо в виски. Сколько она так пролежала? Пять минут? Час? В темноте кокона реальность расслаивалась. Гнев никуда не ушел, он просто перебродил, превратившись в ядовитый осадок. Когда в замке наконец лязгнуло, и тяжелая дубовая дверь особняка со стоном отворилась, Гермиона набрала в легкие побольше воздуха. Она была уверена, что это вернулась Беллатрикс — возможно, со следами крови на костяшках или с той самой маской ледяного триумфа, которую Гермиона так ненавидела. — Твою мать, Блэк! — сорвалась на крик Гермиона, её голос прозвучал глухо из-под слоев ткани. — Ты совсем из ума выжила? Ты хоть понимаешь, что это похищение и незаконное лишение свободы? Вытащи меня немедленно, чертова ты садистка! Я клянусь, я напишу заявление, я… я тебе этот ковер в глотку запихаю! Гермиона продолжала извергать поток отнюдь не академических ругательств, перемешивая их угрозами и требованиями, пока не услышала шаги. Они были другими. Не резкий стук каблуков Беллатрикс, а мягкая, размеренная поступь. Шаги замерли прямо над ней. Сверток ковра слегка качнулся. Свет резко ударил по глазам, когда кто-то осторожно отогнул верхний край её шерстяного плена. Гермиона зажмурилась, желая продолжить материться по инерции, но осеклась на полуслове. Над ней, слегка наклонив голову, стояла женщина, которая меньше всего вписывалась в этот кошмар. Безупречно сидящий серый жакет, мягкие каштановые волосы и взгляд, в котором смешивались шок, сострадание. — Мисс Грейнджер? — мягко произнесла Андромеда Тонкс. Преподавательница, женщина, чьи лекции всегда были образцом этики и логики, сейчас смотрела на свою лучшую студентку, которая лежала у неё под ногами, свернутая в рулон. — Профессор Тонкс? — Гермиона почувствовала, как остатки алкоголя окончательно выветрились, уступив место жгучему, невыносимому стыду. — О боже... — Я предполагала, что у моей сестры тяжелый характер, — Андромеда вздохнула, приседая на корточки и начиная аккуратно разматывать ковер, — но это, кажется, выходит даже за её привычные рамки безумия. Беллатрикс позвонила мне и сказала, что оставила дома "ценный, но крайне шумный груз". Но я не ожидала увидеть здесь вас, Гермиона. Гермиона наконец смогла высвободить руки и, неловко барахтаясь, выбралась из ковра. Она сидела на полу, растрепанная, прикрытая пиджаком Беллатрикс, и чувствовала себя так, словно её только что препарировали на глазах у всего университета. — Она ушла к Дэвиду, — прохрипела Гермиона, пытаясь пригладить волосы. — Она собиралась его покалечить. Андромеда печально улыбнулась. — Зная Беллу, Дэвид – это меньшая из проблем. Гермиона осталась сидеть на полу, обхватив колени руками, чувствуя себя до невозможного маленькой и беззащитной в пространстве этого монументального дома. Пиджак Беллатрикс, всё еще наброшенный на её плечи, теперь казался напоминанием о той дикой, животной страсти, что бушевала здесь не так недавно. В голове набатом стучала одна-единственная мысль: Это конец. Её репутация, её будущее, её гордость — всё это лежало сейчас здесь, в гостиной семьи Блэк, размотанное из ковра вместе с ней. Она не смела поднять глаз на Андромеду. Увидеть профессора Тонкс в такой момент было равносильно казни. Гермиона ждала чего угодно: холодного осуждения, лекции о морали или немедленного требования покинуть дом. Но Андромеда лишь мягко улыбнулась. В этой улыбке не было ни капли издевки, только бесконечное понимание того, на что способна её безумная сестра. Она не стала задавать лишних вопросов, не стала требовать объяснений её обнаженности или присутствию в этом доме. Вместо этого она тихо вышла из комнаты, оставив Гермиону в обволакивающей тишине. Через пару минут Андромеда вернулась, неся в руках стопку чистой одежды — мягкий кашемировый свитер песочного цвета и простые домашние брюки. Она аккуратно положила их на край дивана, словно боясь спугнуть Гермиону своим присутствием. — Не буду тебя смущать, — произнесла она тем спокойным, обволакивающим голосом, который так любили студенты на лекциях. — Вторая дверь направо по коридору – это ванная. Там есть всё необходимое. Иди в душ. А я пока пойду на кухню и заварю нам крепкий чай. Думаю, он нам обеим сейчас не помешает. Она на мгновение задержала взгляд на Гермионе — взгляд, полный какой-то щемящей заботы, и ушла. Гермиона долго смотрела на свитер, лежащий на диване. Он выглядел так правильно, так нормально по сравнению с черным кружевом и кожаными ремнями, которые валялись на полу. В горле встал ком. Осторожно, пошатываясь от пережитого стресса, она поднялась, подхватила одежду и направилась в ванную. Горячая вода была настоящим спасением. Она стояла под струями, зажмурившись, и ей казалось, что вместе с водой уходят остатки липкого кошмара: запах Обсидиана, вкус виски и обжигающий след губ Беллатрикс на шее. Она терла кожу мочалкой до красноты, пытаясь избавиться от ощущения, что она всё еще груз, который можно завернуть в ковер и оставить на полу. Когда она вышла, одетая в вещи, которые были ей слегка велики, она почувствовала себя другим человеком. Ткань свитера была теплой и уютной, она словно убаюкивала её израненную гордость. Гермиона глубоко вздохнула и направилась на кухню, ориентируясь на звон фарфора и доносящийся аромат бергамота. Ей предстоял разговор, который мог решить всё. И почему-то сейчас, глядя на спокойный свет, льющийся из кухни, она чувствовала, что Андромеда — её единственный шанс сохранить рассудок в этом шторме. Гермиона вошла на кухню, едва слышно шаркая домашними тапками, которые были ей велики. Она чувствовала себя самозванкой, облаченной в чужой уют, в то время как внутри всё еще выла сирена после крушения. Пар над чашкой чая, которую Андромеда уже поставила на дубовый стол, казался единственным мирным объектом во всей этой безумной вселенной. Гермиона остановилась у края стола, комкая край кашемирового рукава. Лицо обдало жаром, стоило ей только поднять глаза на профессора. — Вы… вы только не подумайте, я не… — начала она, и её голос предательски сорвался, превратившись в сбивчивый шепот. — Это не то, чем кажется. То есть, это именно то, но я не планировала… я не такая… Андромеда, методично размешивающая сахар в своей чашке, подняла руку, останавливая этот поток бессвязных слов. Её жест был мягким, но в нем чувствовалась стальная уверенность женщины, которая видела в этой жизни слишком многое. — Гермиона, не оправдывайся, — она пододвинула к ней чашку с бергамотом. — Оправдания нужны тем, кто совершил преступление. А ты совершила лишь одну ошибку – позволила моей сестре подойти слишком близко. Садись. Пей, пока горячий. Гермиона опустилась на стул, обхватив теплую керамику пальцами. Тепло начало медленно просачиваться сквозь онемевшие ладони, но нервное напряжение, подогретое остатками адреналина и обидой, искало выход. Она закусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус. Страх сменился колючей, ядовитой иронией — единственной защитой, которая у неё осталась. — Часто вас так просит Беллатрикс? — внезапно вырвалось у неё, и голос прозвучал резче, чем она планировала. — Приходить и выпроваживать её любовниц, когда они начинают её доставать? Или я — первый экземпляр, удостоенный чести быть упакованным в персидский ковер перед вашим приходом? Андромеда замерла с чашкой у самых губ. Она медленно поставила её обратно на блюдце. В кухне повисла тяжелая тишина, в которой слышалось только мерное тиканье настенных часов. Профессор Тонкс посмотрела на Гермиону долгим, пронзительным взглядом, в котором не было гнева — только глубокая печаль. — Если тебя это утешит, Гермиона, — тихо произнесла Андромеда, — Беллатрикс вообще никого не водила в этот дом. Никогда. И уж тем более она никогда не звонила мне среди ночи с голосом, в котором паники было больше, чем ярости, и не просила позаботиться о ком-то. Гермиона замерла, так и не донеся чашку до рта. Сердце пропустило удар. Слова Андромеды не принесли облегчения, они лишь добавили веса той невидимой цепи, которая теперь связывала её с женщиной, уехавшей "прояснять моменты" с Дэвидом. — Она меня унизила. Снова. — горько возразила Гермиона. — Беллатрикс не умеет по-другому, — Андромеда накрыла ладонь Гермионы своей. — Она разрушает всё, к чему прикасается, потому что боится, что это сделает её слабой. Но то, что ты сейчас здесь, в её вещах, в её доме, и что она доверила тебя мне… Это не о любовницах, Гермиона. Это о чем-то гораздо более личном. Гермиона смотрела на Андромеду, чувствуя, как в груди разрастается странное, колющее чувство. Она привыкла к тому, что в университете фамилия Блэк произносилась либо с придыханием, либо с холодным почтением, но никогда — с такой обнаженной правдой. — Почему вы так говорите о ней? — тихо спросила Гермиона, и её пальцы непроизвольно сжали теплую чашку сильнее. — Она же ваша сестра… Она умная, властная... Нельзя же так… словно она какая-то сломанная вещь. Андромеда горько усмехнулась. Она отвела взгляд к окну. — Она такой человек, Гермиона. Просто очень сильно израненный и злой на весь мир. И чем больше ей больно, тем сильнее она кусается. Это её единственный способ чувствовать себя в безопасности, превратить всё вокруг в пепел прежде, чем кто-то успеет разглядеть её настоящую. — О чем вы? — Гермиона подалась вперед. В голове всплыли обрывки их ночного столкновения: ярость Беллатрикс, её судорожные, отчаянные поцелуи, то, как она закрывала глаза, когда прикасалась к Гермионе. В этом действительно было что-то надломленное. Андромеда вздохнула, и этот звук был полон усталости. — Наша семья никогда не была тихой гаванью, дорогая. Беллатрикс всегда была самой талантливой, самой яркой и… самой уязвимой. Она научилась строить стены из льда и высокомерия так рано, что теперь, кажется, сама забыла, где выход. Она не умеет любить, не уничтожая объект своей любви. Для неё нежность — это уязвимость. Профессор Тонкс снова посмотрела на Гермиону, и на этот раз её взгляд был пронзительным, почти пугающим своей серьезностью. — Не знаю, зачем я тебе это говорю, Гермиона… — Андромеда сделала паузу, подбирая слова. — Наверное, потому что мне кажется, что ты особенная. Я живу долго и видела много людей рядом с моей сестрой — тех, кто хотел её денег, её влияния или её тела. Но я никогда не видела, чтобы Беллатрикс подпускала кого-то так близко. Настолько близко, чтобы потерять контроль над собой и совершить глупость вроде этого ковра. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Особенная? Она? Девушка, которую только что вытряхнули из рулона шерсти? — Она боится тебя, Гермиона, — добавила Андромеда тише. — Боится того, что ты заставляешь её чувствовать. И именно поэтому она сейчас ведет себя как последняя дрянь. Это её оборона. В этот момент где-то в глубине дома послышался резкий скрежет ключа в замке. Тяжелая дверь распахнулась с таким грохотом, что фарфоровые чашки на столе жалобно звякнули. Шаги, донесшиеся из холла, были быстрыми и полными такой ярости, что воздух в кухне мгновенно стал тяжелым. Беллатрикс вернулась. И, судя по звуку брошенных на стол ключей, разговор с Дэвидом прошел отнюдь не в дипломатическом русле. — Но почему? — Гермиона едва слышно произнесла это, глядя в глубину своей чашки, где на дне осели чаинки. Голос её дрогнул, в нем больше не было ярости, только оглушительное непонимание. — Почему нужно быть такой... такой невыносимой? Почему нельзя просто поговорить, не превращая всё в поле боя? Андромеда медленно подняла глаза на Гермиону, и в них отразилась вся та многолетняя горечь, которую она несла, будучи единственным мостиком между Беллатрикс и остальным миром. — Беллатрикс очень сложный человек, Гермиона. Хоть она и моя сестра, я первая признаю: находиться рядом с ней — это всё равно что пытаться согреться у извергающегося вулкана. Красиво, величественно, но смертельно опасно. Андромеда откинулась на спинку стула, её тонкие пальцы сплелись в замок. — Понимаешь, она не всегда была такой ледяной крепостью. Однажды ей сделали очень больно. Предали так глубоко, что сама основа её доверия к людям превратилась в труху. И теперь она закрылась. Увы, она выбрала самый радикальный способ защиты — стать тем, кто наносит удар первым. Она убедила себя, что если она будет контролировать всё и всех, если она будет владеть людьми, как вещами, то больше никто не сможет подобраться к её сердцу и сжать его в кулак. — Значит, весь этот спектакль… это просто способ держать дистанцию? — Гермиона горько усмехнулась. — Довольно извращенный метод. — Она боится тебя, — мягко повторила Андромеда. — Боится, потому что ты не подчиняешься её правилам, ты споришь, ты кричишь ей в лицо правду. Ты нарушаешь её идеальный порядок. И это пугает её больше, чем потеря всех её активов. Послышались шаги. — Андромеда! — Голос Беллатрикс пророкотал из коридора, полный плохо скрываемой дрожи. — Я надеюсь, ты уже избавила мой дом от этого недоразумения кудрявого? Гермиона замерла, вцепившись в край стола. Она была в свитере, с растрепанными после душа волосами, и меньше всего на свете была готова встретиться с этим взглядом. Беллатрикс влетела в кухню. Её рубашка была расстегнута на одну лишнюю пуговицу, волосы разметались по плечам, а на скуле виднелась крошечная царапина — след её ночного вояжа. Она замерла в дверном проеме, и её взгляд мгновенно сфокусировался на Гермионе. Воздух в комнате заискрил. Беллатрикс тяжело дышала, её ноздри трепетали. Увидев Гермиону, она на мгновение потеряла дар речи. — Ты еще здесь, — почти прошипела Беллатрикс, но в этом шипении не было прежней уверенности. — Она никуда не уйдет, пока мы не закончим, Белла, — спокойно произнесла Андромеда, не поднимаясь с места. — Садись. Тебе тоже не помешает чай. И, судя по твоему виду, немного здравого смысла. Беллатрикс обвела их обеих бешеным взглядом, переводя его с сестры на Гермиону, которая, несмотря на дрожь, нашла в себе силы поднять подбородок и посмотреть прямо в эти темные глаза. Слова Беллатрикс, брошенные с порога, стали той самой искрой, которая превратила тлеющее унижение Гермионы в ослепительный, очищающий взрыв ярости. Чашка с недопитым чаем с глухим стуком опустилась на стол. Гермиона вскочила так резко, что стул за её спиной жалобно скрипнул по плитке. — Знаешь что, Беллатрикс? Разбирайся со своими демонами сама. Найми себе штат психоаналитиков, купи необитаемый остров и делай там что хочешь, но я в этом участвовать не собираюсь! Она сделала широкий шаг в сторону дверного проема, где всё еще застыла ошеломленная Блэк. Гермиона сейчас не чувствовала ни страха, ни холода, ни того странного трепета, что сковывал её на ковре. Только ледяную решимость. — Кудрявое недоразумение идет домой, — отчеканила она, проходя мимо Беллатрикс так близко, что задела её плечом. — Подальше от вашего психологического хоррора, подальше от твоих подачек и твоих сумасшедших замашек. Оставь себе свой грант, свой клуб и свой ковер. Желаю тебе и дальше наслаждаться своим безупречным одиночеством в этом склепе. Беллатрикс только и успела, что вскинуть руку, пытаясь перехватить её за локоть, но Гермиона увернулась с ловкостью человека, которому больше нечего терять. Она вылетела в холл, на ходу втискивая босые ноги в чьи-то мягкие домашние тапочки, стоявшие у двери — плевать, чьи они были и как нелепо она в них выглядела в сочетании с кашемировым свитером. — Грейнджер, стой! — прорычала Беллатрикс ей в спину, и в этом окрике впервые отчетливо проступила паника, прикрытая гневом. — Куда ты собралась в таком виде?! Гермиона не ответила. Она рванула на себя тяжелую входную дверь, впуская в дом колючий предрассветный воздух. Она выбежала на садовую дорожку, чувствуя, как холодная влага мгновенно пропитывает тапочки, но даже это было облегчением. Она бежала прочь от ворот, не оглядываясь, зная, что за её спиной, в дверном проеме, стоит женщина, которая только что собственноручно сожгла последний мост. Гермионе было всё равно, как она доберется до своей крошечной квартиры на другом конце города. Ей просто нужно было уйти. Смыть с себя это ощущение "собственности", которое Беллатрикс так старательно на неё навешивала. В ушах всё еще стоял голос Андромеды про "особенную", но сейчас Гермиона хотела быть самой обычной. Свободной от Блэк. Холодный сквозняк из распахнутой настежь двери ворвался в холл, колыхнув тяжелые портьеры и принося с собой запах дождя. Беллатрикс стояла неподвижно, глядя в пустую улицы, куда только что исчезло кудрявое недоразумение в нелепых тапочках. Её плечи, обычно расправленные в немом вызове всему миру, сейчас едва заметно дрожали, а пальцы впились в дверной косяк так сильно, что костяшки побелели. Андромеда подошла сзади. Её шаги были тихими, но в этой оглушительной тишине дома они звучали как удары молота. Она остановилась в паре метров, сложив руки на груди, и в её взгляде не было привычного сочувствия — только холодное, режущее разочарование. — Зачем этот цирк, Беллатрикс? — спросила она, и её голос, обычно мягкий, сейчас сочился ядом. — Ты же прекрасно знала, что она сидит на кухне. Ты знала, что она тебя слышит. Беллатрикс не шелохнулась. Она продолжала смотреть в туман, словно надеясь увидеть там мелькание кашемирового свитера, но улица была пуста. — Ты специально это сделала, — продолжала Андромеда, делая шаг ближе. — Ты испугалась. Испугалась того, что я ей наговорила, испугалась того, что она начала видеть в тебе человека, а не монстра. И ты решила всё разрушить, пока это не сделала она. Ты глупая, трусливая девчонка в теле взрослой женщины. Беллатрикс резко развернулась. Её лицо было бледным, как полотно, а глаза горели тем самым безумным, лихорадочным блеском, который всегда предвещал катастрофу. Маска льда была сорвана, под ней обнажилось нечто окровавленное и злое. — Мы сами разберемся, Андромеда! — выплюнула она, и в её голосе прорезались истеричные нотки. — Не смей лезть в это! Ты ничего не понимаешь. Ты пришла сюда, напоила её чаем и решила, что можешь играть в спасительницу? Она сделала шаг к сестре, её ноздри трепетали от гнева. — Я не хочу, чтобы она меня жалела! — прорычала Беллатрикс, и это признание прозвучало как крик о помощи. — Мне не нужна её жалость, не нужны её понимающие взгляды и эти дурацкие расспросы о моем прошлом. Пусть она меня ненавидит, пусть презирает, пусть бежит отсюда, проклиная мое имя, это я переживу. Но я не вынесу, если она посмотрит на меня так, как смотришь ты. С сочувствием. Как на кого-то, кого нужно починить. Она осеклась, тяжело дыша, и резко отвернулась, хватая со столика свои ключи от машины. Её движения были дергаными, лишенными привычной грации. — Куда ты? — спросила Андромеда, хотя уже знала ответ. — Домой её отвезу, — бросила Беллатрикс через плечо, уже выходя на крыльцо. — Простудится еще в этих шмотках, а мне потом отвечать перед университетом за пропажу лучшей студентки. Она сорвалась с места, почти бегом направляясь к автомобилю. Ей нужно было догнать Гермиону раньше, чем та скроется в лабиринте ночных переулков, раньше, чем гордость Грейнджер окончательно возведет между ними стену, которую не пробить. Гермиона практически бежала по влажному тротуару, и звук её нелепых тапочек — мягкое, шлепающее эхо в утренней тишине, казался ей самым громким звуком во вселенной. Холодный лондонский туман моментально пробрался под тонкий кашемир свитера, заставляя кожу покрыться мурашками, но внутренний жар обиды. Она видела впереди, у перекрестка, желтый огонек такси и стремилась к нему как к единственному спасению от этого дома, этой семьи и этой женщины. Визг тормозов заставил её вздрогнуть. Черная машина, вылетела из тумана и перегородила ей путь, едва не коснувшись бампером её коленей. Дверь распахнулась, и Беллатрикс буквально вывалилась наружу. Её пальто развевалось на ветру, а глаза горели тем самым неистовым огнем, который всегда предвещал бурю. — Стой! — скомандовала Блэк, перехватывая её за локоть. — Сядь в машину. Я тебя отвезу. Гермиона рванулась, вырывая руку с такой силой, что едва не потеряла равновесие. Она развернулась к Беллатрикс, и всё то, что она копила в себе выплеснулось наружу. — Боже, Белла, отвали! — закричала она, и её голос эхом отразился от сонных фасадов домов. — Просто оставь меня в покое! Ты хотела, чтобы я ушла? Ты сделала всё, чтобы я сбежала, сверкая пятками! Я ушла. Что тебе еще от меня надо? Какой кусок моей гордости ты хочешь сожрать на завтрак? Беллатрикс замерла, её лицо в свете тусклых фонарей казалось мертвенно-бледным, но она не отступила. Она сделала шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Гермионы, заставляя ту чувствовать запах своего парфюма. — Я хочу чтобы ты села в мою чертову машину, и я отвезла тебя домой, — прошипела она, и в её голосе за лязгом стали послышалась какая-то отчаянная мольба. — Ты в тапочках на улице, Грейнджер. Ты замерзла. У тебя… у тебя руки трясутся. — Они трясутся не от холода, они трясутся из-за тебя! — Гермиона ткнула пальцем в её сторону, едва не коснувшись груди Блэк. — Нет, Белла, тебе лечиться надо. Серьезно. Психиатры, таблетки, изоляция — выбери любой пункт! Ты хоть понимаешь, через какой ад мы прошли за последние месяцы? Качели, которые ты устроила, это не отношения, это пытка. Кому расскажи — не поверят! Днем ты мой преподаватель, ночью — любовница, а под утро — сумасшедшая, которая закатывает меня в ковер! Гермиона всхлипнула, но тут же сердито утерла нос рукавом чужого свитера. — Меня тошнит от твоих перепадов настроения. Меня мутит от твоей неспособности просто быть... просто быть человеком! Ты то притягиваешь меня так, что я задыхаюсь, то выбрасываешь как мусор, прикрываясь своими идиотскими колкостями. Я больше не хочу быть частью твоего сценария. Останови этот цирк, Беллатрикс. Она попыталась обойти машину, но Беллатрикс преградила ей путь, раскинув руки, словно пытаясь поймать улетающую птицу. В её взгляде впервые не было высокомерия, там была голая, неприкрытая паника человека, который понимает, что его единственная нить с реальностью вот-вот оборвется. Весь ледяной панцирь Беллатрикс, который она так старательно выстраивала годами, рассыпался прямо здесь, на грязном асфальте под тусклым светом лондонского фонаря. Глядя на Гермиону — взъерошенную, в своих вещах, с дрожащими губами и глазами, полными праведного гнева, — Блэк вдруг поняла, что её обычное оружие больше не работает. Ни приказы, ни сарказм, ни деньги не могли склеить то, что она только что разбила своим спектаклем на кухне. Она сделала шаг — быстрый, рваный и, прежде чем Гермиона успела оттолкнуть её, Беллатрикс обхватила её руками. Она прижала девушку к себе с такой отчаянной силой, будто та была её последним шансом на спасение в этом мире. Гермиона почувствовала, как сильно бьется сердце Беллатрикс сквозь тонкую ткань её рубашки — рваный, неритмичный стук, выдающий её с потрохами. Беллатрикс уткнулась лицом в изгиб шеи Гермионы, вдыхая запах её кожи и шампуня. — Прошу тебя… — это слово далось ей с видимым трудом, словно оно было на вкус как битое стекло. — Пожалуйста, Гермиона. Просто сядь в машину. Она на мгновение зажмурилась, сильнее сжимая пальцы на спине девушки, чувствуя, как та всё еще напряжена, как струна. — Я довезу тебя. В целости и сохранности. И клянусь… — голос Блэк дрогнул, в нем прорезалась невыносимая горечь. — Клянусь, я больше тебя не побеспокою. Я исчезну из твоей жизни за пределами аудитории. Никаких клубов, никаких звонков. Просто дай мне убедиться, что ты дома и в тепле. Позволь мне сделать хотя бы это… по-человечески. Гермиона замерла. Ярость, которая секунду назад жгла её изнутри, начала медленно остывать, сменяясь какой-то звенящей пустотой. Она чувствовала, как дрожит Беллатрикс. Великая и ужасная Блэк, сейчас выглядела сломленной. Этот шепот "прошу тебя" ударил Гермиону больнее, чем все предыдущие оскорбления. В нем была правда, которую Андромеда пыталась до неё донести: правда о женщине, которая настолько боится быть отвергнутой, что сама разрушает всё дорогое ей. Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как холод ночного города наконец пробирается под свитер. Сопротивляться больше не было сил. Тишина между ними затянулась, нарушаемая лишь гулом далеких машин. — Хорошо, — наконец ответила Гермиона, и её голос прозвучал удивительно спокойно. — Вези. Блэк медленно отстранилась, её руки нехотя соскользнули с плеч Гермионы. В её глазах на секунду мелькнуло облегчение, смешанное с бесконечной печалью. Она молча открыла дверцу машины, придерживая её, словно перед ней была не студентка в тапочках, а королева. Дорога до дома Гермионы прошла в той оглушительной тишине, которая бывает только после грандиозных катастроф. Салон дорогого автомобиля, обычно казавшийся Гермионе символом подавления и роскошной клетки, теперь ощущался просто холодным пространством из кожи и металла. Беллатрикс вела машину на удивление осторожно, сосредоточенно вглядываясь в серую пелену лондонского рассвета. Её профиль, обычно хищный и резкий, в мягком свете приборной панели казался почти призрачным. Она больше не пыталась заговорить, не бросала колкостей и не требовала внимания. Казалось, она сама испугалась того короткого момента слабости на тротуаре и теперь старательно восстанавливала свои внутренние бастионы. Гермиона смотрела в боковое окно на проплывающие мимо пустые улицы. Она чувствовала на себе свитер, и его мягкость была единственным, что удерживало её от того, чтобы окончательно рассыпаться. Гнев перегорел, оставив после себя лишь серый пепел и странное онемение. Мысли о Дэвиде, о клубе, об университете — всё это казалось бесконечно далеким, словно кадры из фильма, который она посмотрела очень давно. Когда машина мягко затормозила у её обшарпанного подъезда, реальность обрушилась на неё всей своей неприглядностью. Мусорные баки, треснувший асфальт и тусклый свет над дверью — это был её мир. Мир, в который Беллатрикс Блэк ворвалась, как стихийное бедствие. Беллатрикс заглушила мотор. Она медленно повернула голову к Гермионе. В её глазах, обрамленных темными кругами от усталости, застыло невысказанное "прости" — слово, которое она, вероятно, так и не научилась произносить вслух. — Приехали, — тихо произнесла Беллатрикс. Её голос был лишен красок. — Гермиона... Она запнулась, её рука непроизвольно дернулась к рулю, словно она хотела что-то добавить. — Прощай, — наконец выдохнула Блэк, и в этом слове было столько окончательности, что у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. Девушка не ответила. Она даже не повернула головы в её сторону. Она просто толкнула тяжелую дверь машины, чувствуя, как холодный утренний воздух снова бьет в лицо. Каждое движение стоило ей колоссальных усилий. Она вышла на тротуар, и звук её тапочек по бетону прозвучал как финальный аккорд этой симфонии безумия. Она не обернулась. Она чувствовала на своей спине тяжелый, обжигающий взгляд Беллатрикс, но проигнорировала его с тем же ледяным упорством, с которым Блэк игнорировала её чувства всё это время. Гермиона зашла в подъезд, дождалась, пока тяжелая дверь с грохотом закроется, отсекая её от черного автомобиля и женщины внутри. Только оказавшись в полумраке лестничной клетки, она позволила себе прислониться лбом к холодной стене и закрыть глаза. Снаружи послышался приглушенный рык мотора и удаляющийся шорох шин. Беллатрикс уехала. И вместе с ней ушло всё то, что заставляло сердце Гермионы биться в сумасшедшем ритме последние месяцы. Осталась только пустота, свитер и завтрашний день, в котором ей снова нужно было как-то жить.