Увольте меня немедленно

Семь дней Гермиона Грейнджер провела в добровольном изгнании, превратив свою крошечную квартиру в крепость из задернутых штор, немытых чашек и вязкого, душного молчания. Время внутри этого пространства потеряло свою линейность: оно то растягивалось, как жевательная резинка, когда она часами смотрела в одну точку на потолке, то схлопывалось в короткие, рваные периоды тяжелого сна без сновидений. Мир за пределами её стен продолжал жить: Лондон шумел, университетские коридоры наполнялись гулом голосов, а в "Обсидиане" наверняка зажигались неоновые огни. Но для Гермионы всё это стало фоновым шумом, доносящимся словно из-под толщи воды. Джинни, чья интуиция всегда граничила с экстрасенсорикой, возникла на пороге на второй день. Она не спрашивала, она требовала ответов, барабаня в дверь с упорством заправского коллектора. Но Гермиона, привалившись спиной к косяку с той стороны, лишь глухо выдохнула: — Джинн, уходи. Пожалуйста. Просто не трогай меня какое-то время. Я не умерла, я не в беде, мне просто нужно… побыть одной. Я всё объясню. Потом. И Джинни, вопреки своему взрывному темпераменту, отступила. Она знала это тон человека, который только что пережил крушение и теперь пытается собрать себя по кускам. Всю эту неделю Гермиона не снимала кашемировый свитер. Он стал её второй кожей, единственным напоминанием о том, что та ночь не была плодом её воспаленного воображения. Ткань всё еще хранила едва уловимый аромат чужого дома — спокойный, дорогой, лишенный той хищной остроты, которой пахла сама Беллатрикс. Она не включала телефон. Мысль о том, что на экране может высветиться уведомление от Блэк или даже официальное письмо из университета, вызывала у неё приступ тошноты. Гермиона боялась не гнева Беллатрикс, она боялась собственного предательского сердца, которое в моменты самого глубокого отчаяния начинало тосковать по тому разрушительному теплу, что она ощутила в машине. Она методично уничтожала в себе остатки той ночи. Мылась, пока кожа не начинала гореть. Читала сухие юридические справочники, пытаясь забить голову параграфами, в которых не было места чувствам. Но каждый раз, закрывая глаза, она снова видела бледное лицо Беллатрикс в свете фонаря и слышала это невозможное "прошу тебя". К концу седьмого дня квартира превратилась в поле боя с самой собой. Запасы еды иссякли, воздух застоялся, а тишина стала давить на барабанные перепонки. Гермиона подошла к зеркалу в ванной и впервые за неделю внимательно посмотрела на свое отражение. Бледная кожа, темные тени под глазами, губы, покусанные до крови в моменты тяжелых раздумий. Она больше не была той девушкой, которая пролила коктейль на дорогую рубашку незнакомки. Она была девушкой, которую закатали в ковер, которую целовали с яростью обреченного и которую отпустили, пообещав "больше не беспокоить". Гермиона протянула руку и включила телефон. Экран вспыхнул, ослепляя. Десятки пропущенных от Джинни, уведомления из библиотеки и… ничего. Ни одного сообщения от Беллатрикс. Она обещала не беспокоить. И она сдержала слово. От этой тишины в груди что-то окончательно надломилось. Гермиона поняла, что завтра ей придется выйти. Придется надеть маску прилежной студентки, зайти в аудиторию и встретиться взглядом с женщиной, которая за одну ночь выжгла в ней всё старое, не оставив ничего взамен. Утро понедельника встретило Лондон стальным небом и пронизывающим сырым ветром, который бесцеремонно забирался под пальто, напоминая о том, что лето окончательно сдало свои позиции. Гермиона стояла перед зеркалом, затягивая волосы в тугой, строгий узел. Никаких вольных кудрей, никакого блеска на губах. Она смотрела на свое отражение и видела в нем незнакомку с холодными глазами, готовую к долгой осаде. Решение было принято окончательно и бесповоротно: "Обсидиан" остался в прошлом, как дурной, слишком яркий сон. Она отправила Дэвиду короткое сообщение об увольнении еще в среду, заблокировала номер администратора и поклялась себе, что больше никогда не ступит на ту территорию, где стираются границы между достоинством и пороком. Теперь только лекции и только тишина библиотечных залов. Никакой Блэк. Никаких страстей. Она вышла из такси и быстрым шагом направилась к массивным воротам университета. Каблуки чеканили ритм по асфальту, вторя её решимости. Сердце билось ровно, пока она не пересекла сквер перед главным корпусом. — Гермиона! Грейнджер, постой! Голос, раздавшийся из-за спины, заставил её вздрогнуть. Этот тембр не принадлежал Беллатрикс, но он был неразрывно связан с тем хаосом, от которого она бежала. Она медленно обернулась. Дэвид стоял у входа, привалившись к стене. Его правая рука, зафиксированная в массивном гипсе и подвешенная на медицинском слинге, выглядела безжизненным инородным предметом. Лицо представляло собой карту из желто-фиолетовых гематом, а нижняя губа была рассечена так глубоко, что даже спустя неделю швы казались свежими. В его взгляде не осталось и следа былой сальности, только выжженная пустыня и какой-то суеверный ужас. — Гермиона, — хрипло выговорил он, и было видно, как больно ему шевелить челюстью. — Стой… Он сделал шаг вперед, и Гермиона увидела, как он болезненно поморщился, баюкая сломанную руку. — Я пришел извиниться, — выдохнул он, и эти слова казались ему чужими, выученными под пытками. — За всё. За ту ночь, за то, что тронул тебя... Я не знал, Грейнджер. Клянусь, я не знал, кто ты для нее. Гермиона смотрела на него, и внутри неё боролись тошнота и ледяной холод. Она вспомнила слова Андромеды о том, что Беллатрикс разрушает всё, к чему прикасается. — Ты пришел сюда только ради этого? — тихо спросила она. — Я пришел сказать, что ты уволена. Хотя ты и сама ушла... В общем, больше никогда не приходи в "Обсидиан". Мне не нужны проблемы с законом, и уж точно мне не нужны проблемы с сумасшедшими бизнес-вумэн, которые за один косой взгляд ломают кости, — он кивнул на свою руку, и в его глазах блеснул лихорадочный блеск. — Она пришла ко мне как фурия. Она даже со мной не разговаривала, Гермиона. Он нервно оглянулся на массивные двери университета, словно боялась, что Беллатрикс материализуется прямо сейчас из утреннего тумана. — Она сказала, что, если я еще раз окажусь в радиусе километра от тебя, рука будет лишь началом. Грейнджер, я не знаю, что между вами, и знать не хочу. Просто держись от меня подальше. Мне дороже моя жизнь, чем любая прибыль. Дэвид, пошатываясь, развернулся и побрел прочь, даже не оглянувшись. Его фигура быстро растворилась в толпе студентов, а Гермиона осталась стоять, глядя на свои дрожащие пальцы. Беллатрикс сломала ему руку. Она пришла к нему и совершила самосуд, защищая свою "собственность". И теперь Гермионе нужно было войти в это здание, подняться на этаж и сесть в аудитории перед женщиной, которая ради неё переступила закон с той же легкостью, с какой закатала её в ковер. Воздух стал колючим. Гермиона сделала глубокий вдох и шагнула к дверям. Весь учебный день прошел для Гермионы как в лихорадочном бреду. Она исправно конспектировала лекции, ее рука автоматически выводила сложные термины, но смысл слов ускользал, растворяясь в гулком шуме пульса, бьющего в висках. Нервное возбуждение, острое и колючее окутывало её, не давая ни на секунду расслабиться. Она чувствовала себя струной, которую натянули до предела: один неверный жест и она лопнет со звоном, способным разрушить это здание. И вот, наконец, последняя пара. Предмет, который раньше был её страстью, а теперь стал её персональным чистилищем. Когда прозвенел звонок, Гермиона не колебалась. Она не стала дожидаться, пока аудитория заполнится, чтобы проскользнуть на задние ряды и спрятаться за чужими спинами. Напротив, она вошла вместе с первой волной студентов, твердо шагая. В её движениях появилась новая, опасная грация человека, который уже потерял всё самое ценное и перестал оглядываться. Она прошла к самому первому ряду и с сухим стуком опустила сумку на стол прямо перед кафедрой. Первая парта. Расстояние вытянутой руки. Зона поражения. Гермиона села, расправила плечи и подняла подбородок. Сегодня в её глазах не было того испуганного блеска, который так забавлял и заводил Беллатрикс. Сегодня там царила ледяная пустыня. Она больше не боялась Блэк. Страх — это всегда ожидание удара, но удар уже был нанесен. Ковер, сломанная рука Дэвида, слова Андромеды — Гермиона прожила это и выжила. Всё кончено. Мосты догорали сзади так ярко, что освещали её путь вперед. Дверь аудитории распахнулась с характерным резким звуком. Беллатрикс вошла стремительно, окутанная шлейфом своего неизменного, сводящего с ума парфюма и аурой подавляющей власти. Она привычным жестом бросила папку на стол, даже не глядя на студентов, её губы были сжаты в тонкую линию. — Добрый день. Тема сегодняшней лекции... — начала она своим хриплым, глубоким голосом, который всегда заставлял аудиторию замирать. И в этот момент она подняла глаза. Взгляд Беллатрикс мгновенно наткнулся на Гермиону. Блэк осеклась на полуслове, её пальцы, сжимавшие край кафедры, побелели. Она явно не ожидала увидеть Грейнджер так близко, в этом кашемировом свитере, который Гермиона надела нарочно, как знамя своего освобождения. Между ними повисла тишина, тяжелая и густая, как грозовое небо. Студенты недоуменно переглядывались, не понимая, почему их железная леди вдруг замолчала. А Гермиона продолжала смотреть на неё — прямо, не мигая, с легкой, почти неуловимой тенью презрения на губах. Она видела, как в глубине зрачков Беллатрикс вспыхнул гнев и та самая паника, которую та так тщетно пыталась скрыть за насилием. Беллатрикс сглотнула, и этот едва заметный жест выдал её с потрохами. Гермиона поняла: сегодня правила игры изменились. Теперь не она была жертвой. — Сегодня мы оставим в покое викторианцев, — начала она, её голос, низкий и хриплый, мгновенно заполнил пространство, заставляя студентов затаить дыхание. — Мы обратимся к теме личного ада и того, как автор препарирует собственную боль, превращая её в искусство. Данте. «Ад». Песнь пятая. Паоло и Франческа. Беллатрикс наконец подняла глаза от книги. Её взгляд, привыкший к панорамному обзору аудитории, мгновенно споткнулся о первую парту. — Предательство любви, — продолжила Беллатрикс, и её голос заметно дрогнул, потеряв свою стальную уверенность. — Данте помещает этих влюбленных в вихрь. Вечное движение, невозможность коснуться друг друга, вечная пытка близостью без покоя. Как вы думаете, Грейнджер... — она выделила её фамилию, будто пробовала на вкус яд, — заслуживают ли они сострадания? Или их эгоизм — это и есть их приговор? Гермиона не отвела взгляда. Она смотрела прямо в эти темные, лихорадочно блестящие глаза, в которых сейчас отражался весь тот "хоррор", что они пережили. — Я думаю, — голос Гермионы прозвучал чисто и звонко, — что настоящий ад – это не вихрь. Это когда человек, который должен был тебя защитить, сам становится твоим палачом. И никакая поэзия не оправдает того, кто ломает чужую жизнь ради собственного желания. В аудитории воцарилась мертвая тишина. Студенты замерли, чувствуя, что между профессором и лучшей студенткой курса происходит нечто, выходящее за рамки обсуждения классики. Беллатрикс медленно закрыла книгу. Её лицо стало маской из белого мрамора, но Гермиона видела, как дрожат её ресницы. — Смелое заявление, — прошептала Блэк, и в этом шепоте было больше боли, чем в любом крике. — Начнем разбор текста. Гермиона открыла тетрадь и начала писать. Она больше не была жертвой в ковре. Теперь она сама диктовала ритм этого танца на углях. Оставшаяся часть лекции прошла в странном напряжении. Беллатрикс больше ни разу не обратилась к Гермионе напрямую, словно между первой партой и кафедрой пролегла невидимая граница, заряженная смертоносным током. Она говорила о Данте, о кругах ада и о вечном холоде Коцита, но её слова падали в зал тяжело, как свинцовые капли. Она ни на секунду не присела, меряя шагами пространство перед доской, и лишь изредка её быстрый взгляд проходил по кашемировому свитеру на плечах Гермионы, после чего она тут же отворачивалась, будто от удара. Когда прозвенел звонок, аудитория взорвалась привычным шумом: хлопаньем крышек ноутбуков, шорохом курток и приглушенным смехом. Студенты стремительно утекали в коридор, спеша навстречу своим обычным жизням, в которых не было места трагедиям шекспировского масштаба. Гермиона не двигалась. Она медленно убрала тетрадь в сумку, застегнула молнию и встала, но не сделала ни шагу к выходу. Она замерла у своей парты, глядя на женщину, которая всё еще стояла у кафедры. Беллатрикс методично собирала вещи. Её длинные, тонкие пальцы дрожали, когда она укладывала томик Данте в кожаный портфель. Она не поднимала головы, прячась за завесой своих смоляных волос, словно надеялась, что если она не посмотрит, то Гермиона просто исчезнет, растворится в воздухе вместе с последним студентом. Тишина в пустой аудитории стала густой, как патока. Слышно было только, как за окном капли дождя разбиваются о стекло. Наконец, когда последняя папка была закрыта, Беллатрикс медленно, словно преодолевая сопротивление самой материи, подняла взгляд. В этом взгляде не осталось и следа той надменной, неуязвимой леди Блэк, которая неделю назад швыряла девушку в ковер и ломала кости. На Гермиону смотрела женщина, чье лицо за эти семь дней осунулось и побледнело. В глубине её темных зрачков плескалось нечто невыносимое: смесь дикого, животного обожания и такой же дикой ненависти к самой себе за это чувство. Она смотрела на Гермиону так, будто та была одновременно её спасением и её смертным приговором. — Ты всё еще здесь, Грейнджер, — голос Беллатрикс был надтреснутым, лишенным своей обычной мелодичности. Это был голос человека, который долго кричал в пустоту. — Я же обещала тебя не беспокоить. Я выполнила свою часть сделки. Зачем ты стоишь здесь и смотришь на меня так, будто я... — она запнулась, судорожно сглотнув, — будто я всё еще имею для тебя значение? Гермиона молчала, изучая каждую черточку её лица. Она видела царапину на скуле, которая почти зажила, и видела ту пропасть, которая разверзлась между ними. Больше не было страха. Осталась только какая-то странная, выматывающая близость двух надломленных людей. — Я пришла сказать, что я видела Дэвида, — тихо произнесла Гермиона. — И я видела его руку. Беллатрикс горько, болезненно усмехнулась, и этот звук больше походил на всхлип. Она обхватила себя руками, будто ей внезапно стало невыносимо холодно в этой огромной, пустой аудитории. — И что? Ты пришла осудить меня за жестокость? Или поблагодарить за то, что я избавила тебя от его компании? Избавь меня от своих нравоучений, Гермиона. Я сделала то, что должна была. Он посмел... — её голос сорвался на шипение. — Он посмел трогать тебя, будто имеет на это право. Она сделала шаг вперед, выходя из-за кафедры, и остановилась, разделенная с Гермионой лишь парой метров воздуха, пронизанного пылинками. — Я сама решу, кто может меня трогать, а кто нет, — отрезала Гермиона. Её голос не дрогнул. Он прозвучал сухо и хлестко, как пощечина в абсолютной тишине. В этом коротком предложении было всё: и её растоптанная гордость, и её право на собственное тело, и яростный протест против того, чтобы её защищали методами мясника. Беллатрикс на мгновение замерла, будто её ударили током. Её лицо исказилось, в глазах вспыхнуло что-то отчаянное. Она непроизвольно подалась вперед, протягивая руку, словно хотела схватить Гермиону, остановить её, запереть в этой аудитории и заставить слушать свои безумные оправдания. Губы Блэк разомкнулись, готовые вытолкнуть признание или новый приказ, но Гермиона не дала ей этого шанса. Она развернулась на каблуках и вышла прочь. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, но она не замедлила бег, пока не вырвалась на улицу, в спасительную прохладу лондонского вечера. Такси приехало быстро. Гермиона нырнула на заднее сиденье, назвала адрес и прижалась лбом к холодному стеклу. Город за окном расплывался в неоновых огнях, превращаясь в бесформенное месиво из света и тени. Она чувствовала себя выжатой, пустой, словно всё её естество осталось там, в кабинете художественной литературы, под пристальным, выжигающим взглядом черных глаз. Оказавшись дома, она даже не зажгла верхний свет. Сбросила ботинки, набросила на плечи старый плед и, дрожа от внутреннего озноба, зарылась в книги. Ей нужно было спрятаться. Срочно. Забаррикадироваться от образа Беллатрикс, которая стояла у кафедры такая... непривычно живая и уязвимая. Гермиона открыла тяжелый том по истории критики, пытаясь впиться глазами в строчки, заставить свой мозг анализировать структуру текста, а не структуру того безумия, в которое она провалилась. Она читала один и тот же абзац по десять раз. Смысл слов ускользал, буквы рассыпались, превращаясь в черных пауков, которые плели паутину вокруг её мыслей. Каждое упоминание трагедии, страсти или рокового влечения в учебнике отзывалось в ней физической болью. — Это просто химия. Просто стокгольмский синдром. Просто адреналин, — твердила она себе, кусая костяшки пальцев. Но перед глазами всё равно стояла Беллатрикс. Та самая, что ломала кости Дэвиду, и та самая, что шептала "прошу тебя" в ночном тумане. Гермиона понимала: учебники не спасут. Она могла выучить наизусть весь курс литературы, но так и не найти ответа на вопрос — как перестать чувствовать притяжение бездны, когда ты уже стоишь на самом её краю. Она зажмурилась, пытаясь вытравить из памяти запах духов Блэк, но кашемировый свитер, всё еще надетый на неё, предательски хранил тепло той ночи, когда всё окончательно пошло к чертям. Ночь за окном окончательно сгустилась, превратившись в глухую, непроницаемую стену, отгородившую квартиру Гермионы от остального мира. Часы на стене методично отсчитывали секунды, которые казались каплями густой смолы. Гермиона сидела, окруженная книжными баррикадами, но буквы на страницах уже давно превратились в бессмысленный орнамент. Холод, идущий от старых оконных рам, пробирался под одежду, заставляя её зябко кутаться в плед. Она чувствовала себя выжженной дотла, пустой оболочкой, из которой выкачали весь кислород. Она уже потянулась к выключателю лампы, мечтая только об одном — провалиться в глубокое беспамятство сна, где нет ни Данте, ни ковров, ни черных глаз профессора Блэк. Резкий, требовательный звонок в дверь вспорол тишину квартиры, как скальпель. Гермиона вздрогнула так сильно, что книга соскользнула с её колен и с глухим стуком упала на пол. Кто? В три часа ночи? Первой мыслью был Дэвид — возможно, он решил, что извинений недостаточно. Или полиция? Или Джинни, которой снова не спится? Гермиона поднялась, чувствуя, как по ногам пробежала неприятная дрожь. Пол казался ледяным. Она подошла к двери на цыпочках, почти не дыша, и на мгновение замерла, прижавшись лбом к холодному дереву. Сердце, до этого лениво толкавшее кровь, внезапно совершило кульбит и забилось где-то в самом горле, мешая дышать. Она медленно прильнула к глазку. Мир сузился до маленького, искаженного линзой круга света. На лестничной клетке, освещенной тусклой мигающей лампой, стояла Беллатрикс. Она выглядела...как-то неправильно. Исчезла та безупречная, пугающая элегантность, с которой она читала лекцию несколько часов назад. Пальто было расстегнуто, волосы растрепаны ветром и влажностью, а лицо казалось маской, высеченной из белого камня. Она стояла, опустив голову, и в её позе было столько скрытого напряжения и подавленного отчаяния, что Гермионе на секунду показалось, будто само дерево двери вибрирует от этой энергии. Беллатрикс не нажимала на звонок снова. Она просто ждала, глядя в пол, словно знала, что Гермиона там, за тонкой преградой, слышит её дыхание. Рука Гермионы замерла на задвижке. В голове пронеслись сотни предупреждений: "Не открывай", "Она опасна", "Ты же хотела всё закончить". Но тело не слушалось разума. Пальцы сами собой обхватили холодный металл замка. В этой ночной тишине Беллатрикс казалась не монстром и не преподавателем, а кем-то бесконечно израненным, кто пришел к единственному человеку, способному увидеть её настоящую. — Беллатрикс... — сорвалось с губ Гермионы едва слышным шепотом. Она знала: если она повернет ключ, пути назад не будет. Но смотреть на эту женщину через дверной глазок было выше её сил. Это была пытка, которую Данте забыл описать в своем "Аду". Гермиона дернула защелку прежде, чем успела привести в действие хоть один логический довод. Дверь распахнулась, впуская в тишину квартиры резкий, колючий запах ночного ливня, дорогого табака и тяжелый, дурманящий шлейф элитного алкоголя. Беллатрикс стояла на пороге, едва удерживая равновесие. Её обычно безупречная осанка была сломлена: она опиралась плечом о дверной косяк, и это была не поза томной небрежности, а единственная возможность не рухнуть прямо к ногам Гермионы. Тёмные кудри, промокшие насквозь, змеями прилипли к бледным щекам, а в глазах плескалось мутное, темное марево опьянения, смешанное с неприкрытой, кровоточащей болью. — Можно… — Беллатрикс запнулась, её голос прозвучал глухо, с хрипотцой, от которой у Гермионы по спине пробежал электрический разряд. — Можно мне войти, Грейнджер? Пожалуйста. Гермиона молча отступила в сторону, завороженно наблюдая, как эта грозная женщина, заставлявшая трепетать всю аудиторию, неловко переступает порог, едва не задевая мебель. Беллатрикс прошла на середину комнаты и остановилась под желтоватым светом люстры, тяжело дыша. Она выглядела как падший ангел, у которого отобрали небо. — Что ты здесь делаешь? — шепотом спросила Гермиона, закрывая дверь. — Ты же пьяна в стельку. Беллатрикс резко обернулась. Инерция качнула её тело, и она вскинула руки, словно пытаясь ухватиться за воздух. — Пьяна? — она горько рассмеялась, и этот звук заставил Гермиону вздрогнуть. — Если бы это было просто опьянение, Гермиона, я бы нашла в себе силы переждать его в своем пустом "склепе". Я не нахожу себе места. Я хожу по комнатам, и в каждой из них – ты. Она сделала шаг к Гермионе, сокращая дистанцию до опасного предела. От неё исходил жар. — Я не знаю, что со мной происходит, — выдохнула она, и в её словах прорезалось такое отчаяние, какого Гермиона не слышала никогда прежде. — Это какой-то бред, какая-то патология… я должна тебя ненавидеть за то, что ты делаешь меня слабой, за то, что я из-за тебя превратилась в посмешище, ломающее руки мелким подонкам. Но мне плохо без тебя. Мне чертовски плохо, Грейнджер! Беллатрикс схватила Гермиону за предплечья, и её пальцы, холодные и влажные от дождя, впились в ткань кашемирового свитера. — Весь этот мир, вся эта литература, все мои планы – всё это стало прахом в ту секунду, когда я увидела тебя на том ковре. Ты смотришь на меня своим этим праведным, чистым взглядом, и я понимаю, что я – чудовище. Но даже чудовищам нужен свет. Не прогоняй меня. Она прижалась лбом к плечу Гермионы, и её плечи мелко задрожали. Вся её спесь, вся её власть и многолетняя броня рассыпались, оставив после себя лишь измученную, пьяную и бесконечно одинокую женщину, которая пришла сдаваться на милость той, кого сама же пыталась сломать. Гермиона чувствовала, как от этого признания внутри всё переворачивается. Вся её злость, копившаяся все это время, всё её ледяное безразличие, которое она так старательно культивировала, рассыпалось в прах под весом этого пьяного, отчаянного тепла. Она не стала отталкивать её. Напротив, Гермиона медленно подняла руки и обхватила плечи Беллатрикс, прижимая её к себе так крепко, словно пыталась удержать человека, стоящего на краю обрыва. Они стояли посреди тесной прихожей, и единственным звуком в квартире было их неровное, сбивчивое дыхание. Беллатрикс, которая всегда казалась Гермионе монументальной и несокрушимой, сейчас ощущалась такой хрупкой. Она уткнулась лицом в изгиб шеи девушки, и её горячее дыхание обжигало кожу, смешиваясь с запахом дождя и терпкого виски. — Мой мир однажды просто перестал существовать, — глухо заговорила Беллатрикс. — Мне сделали так больно, Гермиона… Меня выжгли изнутри те, кому я доверяла. И я пообещала себе, что больше никто и никогда не увидит меня настоящую. Я построила стены, я стала монстром, я научилась бить первой, чтобы не чувствовать ударов самой. Она судорожно вздохнула, сильнее вжимаясь в свитер Гермионы, будто пытаясь слиться с ней в единое целое. — Я годами жила в тишине. В мертвой тишине собственного сердца. Но когда появилась ты… всё пошло к чертям. Ты ворвалась в мой идеальный мир со своими книгами, своей дерзостью и этой невыносимой правильностью. И теперь, рядом с тобой, оно… оно будто снова бьется. И это чертовски больно, Грейнджер. Это так больно, что я хочу вырвать его и бросить к твоим ногам, лишь бы эта агония прекратилась. Гермиона слушала, и её собственные глаза наполнились влагой. Она видела перед собой не профессора Блэк и не хозяйку элитных клубов, а испуганную девочку, которая так долго пряталась за маской тирана, что сама в неё поверила. Она осторожно коснулась губами влажных волос Беллатрикс, чувствуя, как та мелко дрожит. — Белла… — Гермиона слегка отстранилась, чтобы заглянуть в эти затуманенные, темные глаза. Её голос прозвучал тихо, но в нем слышалась странная, горькая нежность. — Ты мне в любви сейчас признаешься? Мир на мгновение замер. Беллатрикс посмотрела на неё — открыто, без всякой брони, со всей той бездонной тоской, которую она копила годами. Её губы дрогнули в подобии кривой, измученной улыбки. — Я признаюсь тебе в том, что я уничтожена, — прошептала она, касаясь кончиками пальцев щеки Гермионы. — Я признаюсь, что без тебя я – просто тень в пустом доме. Называй это как хочешь… любовью или безумием. Но я не уйду. Больше не смогу уйти. Гермиона накрыла её руку своей ладонью, прижимая холодные пальцы Блэк к своему лицу. В этот момент она поняла: их история не будет легкой, она не будет правильной или красивой. Это будет война, искупление и вечный танец на грани. Но, глядя на Беллатрикс, она знала, что уже сделала свой выбор. — Ты пьяна, Беллатрикс. Не просто пьяна, а катастрофически невменяема, — голос Гермионы звучал твердо, хотя внутри всё дрожало от близости этой женщины. — Тебе нужно протрезветь. Прямо сейчас. Беллатрикс, чья голова покоилась на плече Гермионы, протестующе замычала, пытаясь восстановить остатки своего попранного достоинства. Она качнулась назад, взмахнув руками в попытке изобразить властный жест. — Я… я в полном порядке, Грейнджер! Не смей со мной так разговаривать… я… — её голос сорвался на невнятный шепот, а веки отяжелели. — Мне просто нужно еще немного… тишины. С тобой. — Тишина подождет, — отрезала Гермиона. Она действовала решительно, не давая себе времени на сомнения. С ловкостью, которой сама от себя не ожидала, Гермиона перехватила Беллатрикс за плечи и начала стаскивать с неё тяжелое, промокшее насквозь пальто. Блэк пыталась сопротивляться, цепляясь за дорогую ткань, но её движения были вялыми и нескоординированными. Наконец, мокрая шерсть грудой упала на пол прихожей. Гермиона подхватила Беллатрикс под локоть и буквально потащила её вглубь квартиры. Блэк спотыкалась о собственные ноги, что-то возмущенно ворчала о недопустимом поведении и нарушении субординации, но Гермиона была неумолима. Она втолкнула её в тесную ванную комнату. — В душ. Живо, — скомандовала Гермиона, открывая стеклянную дверцу кабины. — Ты с ума сошла… — выдохнула Беллатрикс, прислонившись спиной к кафелю. — Я не собираюсь… Гермиона не стала спорить. Она просто схватила Беллатрикс за плечи и одним резким движением затолкнула её прямо в поддон кабины, как была — в шелковой блузке и узких брюках. Не теряя ни секунды, Гермиона дотянулась до рычага и до упора вывернула его вправо. Раздалось шипение, и на голову Беллатрикс обрушился ледяной поток воды. Блэк издала звук, средний между вскриком и сдавленным рыданием. Ледяные струи мгновенно пропитали тонкий шелк, облепив её тело, как вторая кожа. Она забилась в узком пространстве, пытаясь увернуться от безжалостной воды, но Гермиона твердо держала дверцу, не давая ей выйти. Шок от холода сработал моментально. Мутный туман в глазах Беллатрикс начал рассеиваться, уступая место осознанности. Она рвано глотала воздух, отплевываясь от воды, и её взгляд наконец сфокусировался на лице Гермионы. Вся хмельная расслабленность исчезла, сменившись ледяной яростью и тем самым жгучим стыдом, которого она так боялась. Она стояла под душем, дрожа всем телом, промокшая до нитки, и смотрела на свою студентку. Теперь она видела всё: и свои признания, и свою слабость, и то, в каком виде она пришла к этой девушке посреди ночи. — Достаточно! — крикнула Беллатрикс, и в её голосе снова прорезался металл, пусть и вибрирующий от холода. — Выключи немедленно, Грейнджер! Гермиона медленно перекрыла воду. Наступившая тишина была тяжелой, нарушаемой только звуком капель, падающих с блузки Беллатрикс на пластиковый поддон. Блэк стояла, опустив голову, и мокрые волосы закрывали её лицо, как черная вуаль. — Протрезвела? — тихо спросила Гермиона, протягивая ей полотенце. Беллатрикс медленно подняла голову. Она вырвала полотенце из рук Гермионы и сжала его так сильно, что побелели костяшки. — Ты… — прошипела она, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Гермиона не отвела взгляда. Напротив, она сделала шаг вперед, и на её губах расцвела та самая наглая, торжествующая ухмылка, которая обычно была прерогативой самой Блэк. Весь страх перед профессором, вся дистанция и академический этикет были смыты в канализацию вместе с остатками виски. — Ага, — выдала Гермиона, и в её голосе прорезался звонкий, дерзкий смех. — И знаешь что самое забавное, Беллатрикс? Мне за это абсолютно ничего не будет. Ты сама пришла ко мне в три часа ночи. Беллатрикс вышла из душевой кабины, и каждый её шаг сопровождался тяжелым, влажным хлюпаньем. Мокрый шелк блузки стал прозрачным, облепив её фигуру и выставляя напоказ каждую линию тела, капли воды срывались с кончиков волос, разбиваясь о кафельный пол. Она замерла прямо напротив Гермионы, тяжело дыша, и её взгляд буквально впился в лицо девушки. В этом взгляде была квинтэссенция ярости и того самого неистового желания, которое они обе так долго и безуспешно пытались отрицать. Беллатрикс выглядела как промокшая, разозленная пантера, загнанная в угол, но всё еще готовая перегрызть горло. Она открыла рот, чтобы обрушить на Гермиону лавину своего самого ядовитого сарказма, чтобы восстановить иерархию и уничтожить эту девчонку словами... Но Гермиона не дала ей произнести ни звука. В порыве внезапной, ослепляющей смелости она резко сократила последние сантиметры между ними. Гермиона вцепилась пальцами в мокрые, ледяные плечи Беллатрикс и с силой притянула её к себе, заставляя ту замолчать единственным возможным способом. Поцелуй был горьким на вкус — смесью холодной воды, терпкого послевкусия алкоголя и жгучего, копившегося месяцами отчаяния. Гермиона целовала её с какой-то яростной жадностью, словно пыталась выпить всю ту боль и всё то безумие, о которых Беллатрикс кричала в прихожей. Беллатрикс на долю секунды окаменела. Её тело, шокированное ледяной водой и этой внезапной атакой, напряглось как натянутая тетива. Но уже через мгновение она сдавленно застонала в губы Гермионы и ответила с такой силой, что у той подогнулись колени. Мокрые руки Блэк по-хозяйски вплелись в кудри Гермионы, притягивая её еще ближе, стирая границы. Холод мокрой одежды Беллатрикс контрастировал с жаром их тел, создавая невыносимую, электрическую искру, от которой плавится реальность. В этой тесной, залитой водой ванной комнате больше не было профессора и студентки. Были только две измученные души, которые наконец-то перестали бежать друг от друга. Когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Беллатрикс прижалась своим лбом к лбу Гермионы. Её глаза всё еще горели лихорадочным огнем, но в них больше не было ненависти. — Ты… невыносима, Грейнджер, — прошептала она, и в её хриплом голосе послышалось восхищение. Тишина ванной комнаты взорвалась звуками рваного дыхания. Поцелуй, начавшийся как вызов, мгновенно перерос в неконтролируемый лесной пожар, сметающий на своем пути остатки здравого смысла. Беллатрикс, всё еще дрожащая от холода ледяной воды, теперь горела изнутри. Её пальцы, длинные и цепкие, с лихорадочной жадностью впились в мягкую ткань свитера. Она потянула его вверх с такой силой, будто этот предмет одежды был последним препятствием между ней и спасением. Гермиона послушно вскинула руки, чувствуя, как кашемир соскальзывает с кожи, уступая место обжигающему холоду мокрых ладоней Блэк. Гермиона не осталась в долгу. Её руки, до этого сжимавшие плечи Беллатрикс, соскользнули к пуговицам её промокшей шелковой блузки. Тонкая ткань, ставшая почти прозрачной, липла к телу, сопротивляясь каждому движению. Пуговицы поддавались с трудом, пальцы Гермионы путались в петлях, и в какой-то момент Беллатрикс, не выдержав этого медленного темпа, просто рванула ворот в стороны. Раздался негромкий треск, и жемчужные бусины пуговицы со стуком рассыпались по кафелю, разлетаясь в разные стороны, как капли застывшей воды. Они сталкивались телами, теряя равновесие и ударяясь о холодные стены, но даже не замечали боли. Каждый дюйм обнажающейся кожи отзывался электрическим разрядом. Мокрая рубашка Беллатрикс тяжелым комом упала к их ногам, смешиваясь с разлитой по полу водой. Беллатрикс прижала Гермиону к прохладному зеркалу, и её губы, теперь уже не ледяные, а влажные и горячие, начали неистово исследовать шею и ключицы девушки. Гермиона откинула голову назад, зажмурившись от острого наслаждения. Она чувствовала, как дрожат руки Беллатрикс, как её пальцы судорожно впиваются в бедра, оставляя красные следы. В этом хаосе движений не было изящества — только накопленная месяцами жажда. Они срывали друг с друга одежду так, будто это были доспехи, которые мешали им наконец-то коснуться не просто кожи, а самой сути друг друга. Воздух в ванной стал густым и влажным, пропитанным запахом их возбуждения и ароматом духов, которые теперь смешивались в один неповторимый коктейль. Здесь, среди обрывков мокрого шелка и разлитой воды, окончательно умерли профессор и студентка. Остались только две женщины, связанные одной цепью боли и влечения, которые наконец-то позволили себе сгореть дотла. Воздух в ванной комнате стал настолько густым от влажного пара и жара их тел, что его, казалось, можно было осязать физически. Беллатрикс действовала с какой-то пугающей, хищной уверенностью. Она обхватила Гермиону за талию и одним плавным, мощным движением приподняла её, усаживая на холодную белую поверхность стиральной машины. Резкий контраст между холодным пластиком и пылающей кожей заставил Гермиону судорожно выдохнуть и вцепиться пальцами в плечи Беллатрикс. Женщина медленно, не отрывая взгляда от глаз Гермионы, опустилась на колени прямо на мокрый кафель. Вода всё еще стекала с волос Беллатрикс, прочерчивая дорожки по её ключицам, но она не замечала холода. Её длинные, тонкие пальцы, сохранившие аристократическую изящность даже в этом хаосе, коснулись белья Гермионы. Это прикосновение было томительно медленным, превращающим каждое мгновение ожидания в изощренную пытку. Гермиона закусила губу, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна, готовая лопнуть от малейшего резонанса. Она зацепила тонкую ткань пальцами и начала медленно стягивать её вниз, по линии бедер. Гермиона непроизвольно подалась вперед, её пальцы судорожно сжали мокрые волосы Беллатрикс. Когда последний барьер одежды пал, Беллатрикс не сразу двинулась дальше. Она замерла на коленях, глядя на Гермиону с таким выражением лица, будто перед ней открылась самая запретная и самая прекрасная глава во всей мировой литературе. Свет люминесцентной лампы дрожал на их коже, отражаясь в каплях воды, создавая вокруг них ореол интимности. Беллатрикс подалась вперед, накрывая ладонями колени Гермионы. Тишина ванной комнаты, до этого наполненная лишь тяжелым дыханием. Беллатрикс, застыв на коленях в своей темной, порочной молитве, действовала с грацией хищника, который наконец-то получил то, к чему стремился долгие месяцы. Её руки, холодные и влажные, медленно скользнули по внутренней стороне бедер Гермионы. Это движение было бесконечно нежным, заставляя мышцы девушки непроизвольно содрогаться. Беллатрикс мягко развела её ноги в стороны, открывая себе доступ к самому сокровенному. Гермиона судорожно выдохнула, откидываясь назад, её ладони уперлись в холодную поверхность стиральной машины, а пальцы скребли по металлу, ища хоть какую-то опору в мире, который внезапно потерял гравитацию. И тогда Беллатрикс коснулась её. Первое прикосновение языка было почти невесомым, дразнящим, собирающим капли влаги с нежной, пылающей кожи. Беллатрикс действовала с пугающей сосредоточенностью, смакуя каждый миллиметр. Когда её язык наконец нашел ее клитор, Гермиона застонала. Беллатрикс не отстранилась. Напротив, она приникла ближе, её язык начал двигаться в ритме, который сводил Гермиону с ума, вытравливая из сознания последние остатки университетских лекций, морали и страха. Это было похоже на то томительное движение Данте по кругам ада, только здесь, в этой тесноте, ад превращался в рай, обожженный страстью. Гермиона чувствовала, как внутри неё закручивается тугая, невыносимая спираль. Она вплела пальцы в мокрые волосы Беллатрикс, не в силах вынести эту сладкую пытку. Каждое движение языка Беллатрикс, каждое движение её губ выжигало в Гермионе новую истину: она больше не принадлежала себе. Она была частью этого темного потока, этой женщины, которая, стоя на коленях на мокром полу, забирала её душу так же легко, как собирала влагу с её тела. В воздухе витал густой аромат их близости — терпкий, смешанный с запахом дорогого парфюма Блэк. Время остановилось. Существовала только эта пульсация, это невыносимое напряжение внизу живота и губы Беллатрикс, которые вели Гермиону к краю той самой бездны. Когда Гермиона уже была на грани, когда мир в её глазах начал рассыпаться на искры, а тело натянулось, готовое взорваться ослепительной разрядкой, Беллатрикс резко отстранилась. Этот обрыв был физически болезненным, Гермиона издала протестующий, надломленный стон, её пальцы судорожно вжались в плечи женщины, умоляя вернуть ту невыносимую сладость. Но у Беллатрикс был другой план. В её глазах, теперь ясных и пугающе темных, горел азарт. — Нет, Грейнджер… — прошептала она, и её голос, окрепший и властный, прозвучал как приговор. — Не так быстро. Не давая Гермионе опомниться, Беллатрикс обхватила её за талию и одним рывком сняла со стиральной машины. Ноги девушки, ватные и непослушные, едва коснулись мокрого пола, как Беллатрикс развернула её спиной к себе. Жестким движением она заставила Гермиону снова наклониться над белым пластиком, буквально впечатывая её грудью в стиральную машину. Гермиона оказалась в ловушке: её лицо почти касалось зеркала, в котором она видела свои расширенные от шока зрачки и бледное, решительное лицо Беллатрикс позади себя. Женщина накрыла её спину своим телом — мокрым и горячим. Она наклонилась к самому уху Гермионы, обжигая его своим дыханием. — Смотри на себя, — приказала она, и её рука скользнула вниз, по изгибу бедра, к самому эпицентру жара. — Смотри, как ты дрожишь. И прежде, чем Гермиона успела выдохнуть, Беллатрикс вошла в неё. Резко и глубоко, без малейшего предупреждения. Гермиона вскрикнула, её пальцы заскользили по поверхности машины, пытаясь найти опору, в то время как внутри неё начался настоящий шторм. Беллатрикс двигалась ритмично и беспощадно. Её пальцы находили те самые точки, о которых Гермиона сама не догадывалась, заставляя её тело выгибаться дугой. — Ты моя, — рычала Беллатрикс ей в затылок, и каждое её движение подтверждало эти слова. — В каждой строчке, которую ты напишешь, в каждой мысли… ты будешь помнить это. Холод металла под животом и невыносимый жар внутри создавали безумный резонанс. Гермиона чувствовала, как её сознание окончательно растворяется в этом ритме. Она больше не была лучшей студенткой, она не была "правильной" Грейнджер. Она была лишь сгустком чувств, полностью подвластным рукам женщины, которая ломала её жизнь и её волю с одинаковой легкостью. Беллатрикс ускорила темп, её движения стали жестче, требуя от Гермионы полной, окончательной отдачи. Воздух в ванной, казалось, закипел, превращаясь в чистую, концентрированную страсть, из которой не было выхода. Беллатрикс чувствовала каждое содрогание Гермионы, каждую судорожную пульсацию её мышц, которая передавалась через пальцы прямо к её собственному сердцу. Она видела в зеркале, как лицо девушки исказилось в той самой божественной и мучительной гримасе, которая знаменует финал. Темп стал неистовым, Беллатрикс больше не сдерживала себя, она вела Гермиону к обрыву. Беллатрикс позволила ей сорваться. Гермиона застонала. Она содрогнулась в мощном, затяжном спазме, её пальцы бессильно заскользили по эмали стиральной машины, а колени подогнулись, так что только стальная хватка Беллатрикс на её талии удержала её от падения на мокрый кафель. Мир для Гермионы перестал существовать: он схлопнулся до белой вспышки перед глазами и невыносимого, обжигающего тепла внутри. Беллатрикс не отстранилась сразу. Она прижалась к спине Гермионы, тяжело и прерывисто дыша ей в затылок, разделяя с ней это медленное, тягучее послевкусие. Её пальцы замерли, давая девушке возможность прочувствовать затихающее эхо оргазма. Прошло несколько минут, прежде чем реальность начала возвращаться в тесную ванную комнату. Гермиона обессиленно рухнула лбом на холодную поверхность машины. Её дыхание было рваным и тяжелым. Капли пота смешивались с остатками воды на её коже, а плечи мелко дрожали от пережитого. Беллатрикс медленно убрала руки, давая Гермионе пространство, но тут же набросила на её обнаженные плечи полотенце. Она сама выглядела не менее опустошенной: темные круги под глазами стали еще заметнее, но в глубине её зрачков теперь горел лихорадочный огонь. Гермиона медленно выпрямилась, опираясь локтями о стиральную машину, и обернулась. Её взгляд был расфокусированным, затуманенным, губы припухли и горели. Она смотрела на Беллатрикс так, будто видела её впервые или, наоборот, будто наконец-то разглядела её настоящую суть за всеми масками. — Ты… — выдохнула Гермиона. Она не договорила, просто закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Беллатрикс протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, отвела влажную прядь волос с лица Гермионы. В этом простом жесте было столько невысказанной боли и странного, пугающего смирения, что Гермионе захотелось заплакать. — Тсс, — прошептала Беллатрикс, и её голос снова стал тем самым бархатным инструментом, которым она владела в совершенстве. — Дыши, Грейнджер. Просто дыши. Они стояли в тишине, нарушаемой лишь гулом водопроводных труб и их общим, постепенно выравнивающимся дыханием. Ночь за окном продолжалась, но для них двоих время окончательно разделилось на до и после. Гермиона чувствовала, как в венах вместо крови пульсирует расплавленный свинец. Катарсис, который должен был принести успокоение, лишь сильнее разжег в ней первобытное, неистовое пламя. Теперь ей было мало просто подчиняться, она хотела ощутить ту же власть, ту же разрушительную силу, которой Беллатрикс терзала её всё это время. Она резко развернулась, едва не поскользнувшись на мокром кафеле, и с силой, взявшейся из самого центра её ярости и желания, толкнула Беллатрикс к стене. Глухой удар спиной о плитку выбил из Блэк короткий, резкий выдох, но в её глазах не было протеста, только вспыхнувшее с новой силой темное торжество. Гермиона впилась в её губы страстным поцелуем, кусая и требуя, заставляя Беллатрикс закинуть голову назад и подчиниться этому новому, бешеному ритму. Руки Гермионы, всё еще дрожащие, но теперь уверенные, соскользнули к поясу брюк Беллатрикс. Мокрая ткань сопротивлялась, липла к бедрам, но Гермиона была неумолима. Она буквально сорвала их, не заботясь о сохранности дорогой ткани, оставляя Беллатрикс в одном кружевном белье, которое выглядело пугающе хрупким на фоне её властного взгляда. — Теперь моя очередь, — прошептала Гермиона прямо в губы Беллатрикс, и в её голосе не осталось и тени робости. Она схватила Блэк за руку и, не оборачиваясь, потянула за собой из душной, залитой водой ванной в полумрак коридора. Беллатрикс шла за ней послушно, глядя в затылок этой девушке, которая только что переросла своего учителя. В спальне царил мягкий сумрак, разбавленный лишь бледным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь тонкие шторы. Воздух здесь был прохладным и пах книгами и лавандой, но как только они пересекли порог, пространство вокруг них снова начало плавиться. Гермиона толкнула Беллатрикс на кровать. Та упала на белые простыни, раскинув руки, её влажная кожа в лунном свете казалась отлитой из серебра, а разметавшиеся черные волосы выглядели как трещины на идеальном мраморе. Гермиона нависла над ней, упираясь коленями в матрас. Она смотрела сверху вниз на женщину, которая еще час назад была её ночным кошмаром и её божеством. Сейчас Беллатрикс была просто женщиной — обнаженной и тяжело дышащей. Сумрак спальни казался густым, почти осязаемым, но он не мог скрыть того неистового пламени, которое теперь разгоралось на измятых простынях. Гермиона больше не была ведомой. В ней проснулось нечто темное, дремавшее годами под слоями академической вежливости и правильного воспитания — нечто, созвучное самой Беллатрикс. Она нависла над ней, как хищник, наконец-то осознавший свою силу. Её губы, до этого знавшие лишь запах книг и вкус кофе, теперь с жадностью исследовали бледную кожу Блэк. Гермиона не просто целовала. Она оставляла резкие, глубокие засосы на тонкой шее, на выступающих ключицах, на нежной коже плеч, кусая до тех пор, пока из горла Беллатрикс не вырывался надломленный, хриплый стон. Эти отметины были её заявлением на владение, её способом доказать, что аристократическую спесь Блэк можно сломить физически. Беллатрикс выгибалась под ней, её пальцы судорожно впивались в простыни, комкая ткань, а глаза были широко распахнуты, отражая безумие этой ночи. — Ты... — выдохнула Беллатрикс, пытаясь найти опору в этом хаосе, но Гермиона не дала ей закончить. Она вошла в неё резко, без предупреждения, обрывая все лишние слова. Блэк вскрикнула, откидывая голову назад, её шея напряглась, а из глаз едва не брызнули слезы от этого внезапного, заполняющего всё пространство внутри жара. Гермиона двигалась в ней страстно, с какой-то отчаянной, злой скоростью. Каждое её движение было пропитано накопленным за неделю напряжением, страхом и той странной любовью, которая больше походила на одержимость. Она целовала Беллатрикс — глубоко, властно, переплетая их дыхание в один сбивчивый ритм, не давая ей ни секунды передышки. Это был разговор на языке тел, где каждое движение было аргументом, а каждый стон — признанием поражения. Гермиона окончательно разрушила образ ледяной леди Блэк. Под её руками и губами Беллатрикс плавилась, превращаясь из грозного профессора в живую и чувствующую женщину. Ритм их тел становился всё более неистовым, кровать скрипела в такт их движениям, а тени на стенах метались в безумном танце. Гермиона чувствовала каждое содрогание внутри Беллатрикс, видела, как её зрачки расширяются, поглощая радужку, и понимала, что сейчас она сама является центром мира для этой женщины. Это была высшая точка власти. Девушка продолжала двигаться в этом бешеном, лихорадочном темпе, пока не почувствовала, как тело Беллатрикс под ней окончательно превратилось в натянутую струну. Блэк вцепилась ей в плечи, её ногти оставили на коже Гермионы красные отметины, а из горла вырвался высокий стон, когда оргазм накрыл её сокрушительной, темной волной. Она содрогалась в руках Гермионы долго и мучительно, пока не обмякла на подушках, полностью опустошенная. Гермиона медленно отстранилась и рухнула рядом на измятые простыни. Тишина спальни теперь казалась оглушительной, нарушаемой лишь их синхронным, рваным дыханием — тяжелым и свистящим, как после долгого бега. Воздух в комнате был таким горячим, что, казалось, его можно было потрогать рукой. Прошло несколько минут. Постепенно ритм их сердец начал замедляться, а реальность — возвращаться в свои берега, хотя та ванная и этот секс навсегда изменили ландшафт их жизней. Гермиона повернула голову, глядя на профиль Беллатрикс, чьи волосы разметались по подушке черным хаосом. — Я тебя люблю, — негромко, но предельно ясно произнесла Гермиона. Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Беллатрикс мгновенно замерла. Её дыхание на секунду спёрло, а пальцы, всё еще сжимавшие край одеяла, побелели. Она не оборачивалась, боясь, вероятно, увидеть в глазах Гермионы то, что подтвердит эту истину. В этой паузе уместились все круги ада Данте и все лекции по литературе, которые они когда-либо слышали. — И так же сильно я тебя ненавижу, — добавила Гермиона, и в её голосе промелькнула наглая, живая нотка, которая сегодня ночью стала её новой броней. Беллатрикс резко повернула голову. Её глаза встретились с глазами Гермионы. В них отразилось понимание, облегчение и та самая искра безумия, которая делала их такими похожими. Тишина взорвалась. Сначала это был тихий, хриплый смешок Беллатрикс, но затем Гермиона подхватила его, и вот они уже обе смеялись. Это был смех двух выживших в авиакатастрофе, которые очнулись среди обломков и поняли, что, несмотря на все раны, они всё еще дышат. — Мы абсолютно, безнадежно больны, Грейнджер. — выдохнула Беллатрикс сквозь смех, вытирая выступившие слезы тыльной стороной ладони. — Я знаю, — улыбнулась Гермиона, притягивая одеяло к подбородку и чувствуя странное, впервые за долгое время, умиротворение. — Но, по крайней мере вместе.