Послевкусие

       Влад стоял, сжимая в руках эту дурацкую, холодную хрень -трофей, блядь, символ его великой победы, а внутри пиздец, как пусто. Абсолютный ноль. Гул толпы, вспышки камер, этот ебучий свет, бьющий прямо в глаза — всё это сливалось в одно сплошное раздражающее месиво. Люди метались вокруг, как тараканы, уже сворачивали камеры, разбегались по своим конурам. Поздравления сыпались вокруг, а он просто стоял в ступоре, не в силах поверить. Как, блядь, всё? Годы и месяцы он ждал этого момента, представлял, как выдохнет наконец-то, как начнется та самая, ебучая счастливая жизнь без необходимости кому-то что-то доказывать, оправдываться за каждое свое движение, каждое слово, а сейчас, когда это случилось — ничего, ни единой искорки радости и представления о том, как эта «счастливая жизнь» должна выглядеть — тоже нихуя. А что дальше? Дальше, казалось бы, просто и счастливо: он больше не будет просыпаться в три ночи от звонков редакторов с истерикой: «Удаляй видео, продюсерам не понравилось!». Он больше не будет ворочаться до утра, скуля от бессонницы и думая о предстоящем съёмочном дне, о том, «как же сильно меня сегодня засрут». Он больше не должен доказывать, что он чего-то стоит, что он не просто уродливый чернокнижник из глухого села. Он станет самим собой. Снова. Без этих ебучих контрактов, которые диктовали, что говорить, а что -нет, которые заставляли вести соцсети с натянутой улыбкой, притворяться не тем, кем он был. Он будет снова Владом Череватым. Просто Владом, просто парнем с украинского села, а не бесноватым колдуном, застрявшим в образе, который ему навязали, он вернёт себе своё же имя, свою, блять, заслуженную свободу. Никаких многочасовых перелётов, от которых выворачивает кишки. Никаких поездок по раздолбанным российским дорогам. Никаких малолетних дурочек в личке, которые увидели его в ящике и теперь хотят родить ему демона. И никакого, блять, Олега Шепса, этого самодовольного уёбка, который смотрел на него свысока, как на последнее говно, отрицая всё, чем Влад жил -магию, силу, тёмных духов, бесов, порчи и проклятия. Он свободен. И этот самый Шепс, довольствующийся своим, походу, вечным вторым местом, стоит в метре от него, собираясь уходить словно бы как ни в чем не бывало, будто не было этого всего пиздеца касающегося их обоих. Влад переводит на него взгляд, замечая, что в его глазах нет слёз, как в прошлый раз, нет мольбы, нет детского разочарования, только бесконечная, вымотанная до самого дна усталость и…благодарность? Да, блядь, благодарность. Чёрт знает, откуда она там взялась, но Влад её выцепил в этом взгляде. Олег не потерян, наоборот, он собран, в отличие от самого Влада, который чувствовал себя вывернутым наизнанку. «Так кто же из нас по-настоящему выиграл, сука?» — Ну что, мы теперь больше не враги, да? Можем как-нибудь сходить выпить. У меня в таверне. Потусить. В голове у Влада прозвучал чужой, истеричный смех. Годы. Два долбаных года ненависти, соперничества, этого ядовитого коктейля из токсичных чувств, которые жили в нём, разъедая изнутри, что, просто гребаная шутка? Это не может просто взять и исчезнуть за один день, за один финал. Всё это дерьмо должно было найти выход. Два злополучных, проклятых года. День за днём ему хотелось то набить Шепсу его красивое ебало, то обнять его до хруста костей, до боли, до тошноты, то просто стереть его из своей жизни нахуй. Чёрное и белое. Свет и тьма. Железный человек и Тор. Гарри Поттер и Волан-де-Морт. Шепс заставлял его трястись от злости, сжимать кулаки до крови и ненавидеть себя, просыпаясь по утрам. И теперь… всё? Просто кончилось? Они теперь не соперники. Они теперь друг другу никто. Пустое место. Чёрт знает, в каких отношениях они были. Порой Владу казалось, что Олега в его жизни так дохуя, что в перерывах между съёмками у него начиналась самая настоящая ломка. За это время имя «Шепс» въелось ему под кожу, в самую душу. Так же, наверное, и его имя въелось в Олега. Громкие слова, тотальная ненависть, смертельная токсичность… Разве это могло вот так, по щелчку, взять и закончиться? Разве после всего этого дерьма они могут просто разойтись и жить своими жизнями, как ни в чём не бывало? Ну уж, блядь, нет. Череватый не бросал слова на ветер. Каждое слово, сказанное Олегу, было искренним. Прожитым на все сто. Он искренне, до трясучки, его ненавидел. И так же искренне просыпался среди ночи с его именем на губах после очередного кошмара. Он проживал каждый их общий день, каждое брошенное в его адрес слово впитывал, как губка, запоминал и складывал на самой дальней полке своего ебаного мозга. Он не был готов просто так отпустить Олега. Не сейчас. Не после всего. Он догнал его на крыльце. Олег курил, втягивая дым так глубоко, будто это был его последний вдох. Они остались одни — Саша, кажется, уехал запивать своё третье место. — Поедешь со мной? Это был риторический вопрос. Он знал, что ему не откажут. Последние 731 день они жили друг другом. Дышали друг другом. Впитывали, как яд, все эмоции друг друга. И теперь им предстояло сделать только одну, самую важную вещь — попрощаться. Как следует, без пафоса, без зрителей. Только они, и вся эта накопленная за два года боль, злость и та ебучая, необъяснимая тяга, от которой не было спасения. Это была громкая ненависть и прощание будет таким же громким. Он попрощается, он отомстит Олегу за каждое шесть на испытании, где должно было быть десять, он попрощается со словами, которые привык слышать в свой адрес и без которых уже просто не может. Он попрощается с ним, сука, навсегда. И с напряжением, и с ненавистью, и со всеми словами и желаниями, которые сидели у него где-то под грудиной и не находили выхода. Он выпустит всех демонов, да так, что Шепс этот ебучий в них поверит. Но пока что они просто молчат в машине. —Молчишь? А Олег на него даже не смотрит. Пидрила ебучий. — А что говорить? — Влад резко свернул на пустынную улицу. — Поздравляю, мы оба ебнулись? — Мы оба это давно знаем. Просто у кого-то смелости не хватало признаться в этом раньше. У меня любимая Леночка, бла-бла- бла. Череватый резко тормозит где-то на окраине города и так же резко разворачивается к Олегу, пальцами с натертыми мазолями касаясь его затылка, вцепляясь в волосы и оттягивая за них как следует. Олег резко выдохнул, словно ожидая, желая этого всего, но вопреки всему не отстранился, наоборот, его рука по- хозяйски легла на бедро Влада, пальцы впились в мышцу сквозь ткань брюк. — Ты знаешь, зачем мы едем. И все равно продолжаешь провоцировать? Шепс, скажи мне, ты трохи мазохист, Ци шо? Постепенно его пальцы разжались, мягко поглаживая его по отросшим темным кудрям, но в этом действии было намного больше грубости, чем казалось со стороны. Этими поглаживаниями он четко показывал, что ждет дальше, Череватый угрожал и мило улыбался в лицо Олегу. Тот поймет. Куда он денется, эта паскуда этакая. — Знаю. Чтобы закончить то, что начали два года назад. Они въехали в подземный паркинг отеля в тишине, нарушаемой только тяжёлым, прерывистым дыханием. Нужно было потерпеть совсем чуть чуть, но терпения не хватало. Он и так терпел два года, сколько можно то? Влад не хотел больше себе ни в чем отказывать, потому впился в губы Олега, притягивая его к себе почти за самую глотку, лишая кислорода окончательно. Он целовал жадно, наверстывая каждую упущенную секунду, будто желая нацеловать так, что будет казаться, словно они целовались все эти ебучие 731 день напролет, каждый день. Он забирал то, что давно должно было быть его, с такой остервенелой жадностью, какой только можно было позавидовать. Он не мог делать этого два года, и теперь наслаждался этим сполна. Вылизываясь, практически долбясь в десна можно было сделать вывод, что столько ожидания того стоили. Это определенно полностью соответствовало его ожиданиям. Влад так и представлял себе поцелуй с ним — с запахом сигарет, дурманом пошлости и металлом от укусов. Губы у Шепса шершавые, сухие и и так, и без него искусанные донельзя. Черт знает через сколько они поднялись в номер, и, кажется, почти не дыша. Влад помнит только как практически за шиворот потащил его за собой, и так же силой вогнал внутрь, слыша только как дверь захлопнулась. И всё полетело к чёрту. Все, нахуй, все. Всё, что копилось два года, вся немыслимая, удушающая ненависть, всё раздражение, вся эта пиздецовая, невыносимая связь, что не давала им дышать, вырвалось наружу каким-то вихрем. Влад целовал его, заключая чужие губы в какой-то роковой плен, срывая брендовую одежду: он с удовольствием наблюдал как куртка за баксов так тысячу летит на пол и становится пыльной, как рубашка под натиском его пальцев рвется, уведомляя об этом стуком пуговиц о пол, а за все это такой грозный Олежа лишь грубо тянет свитер Влада через голову, царапая кожу короткими ногтями, пока Влад не толкнул его, вдавливая Олега в матрас всем весом, всей тяжестью тех семисот дней, что давили на его плечи. Его колено грубо раздвинуло чужие ноги, и Олег издал сдавленный звук, который Владу хотелось бы слышать громче и чаще. Олеговские руки впились в спину Влада практически сдирая кожу от собственных эмоций, практически умоляя сделать уже хоть что-то, а не тупо лежать друг на друге, как старые девственники. У Олега, конечно, опыта не так много, как у Влада, но он клянется, что еще чуть чуть и просто начнет действовать сам. А пока что он мог только ерзать бедрами, трясь ими о Череватого и это не могло остаться проигнорированным. Прозвучал громкий шлепок. — Нравится? — губы Влада плавно скользнули по мокрой шее Олега, оставляя влажный горячий след. — Два года ждал, сука? Ждал, когда я тебя так прижму? Руками лапал бедра, живот, пытаясь выбить приятный слуху ответ, который мог быть только положительным. Они чуть не потрахались за эти два года раз пятьдесят, и все разы их останавливало злополучное соперничество и контракты. Необходимость терпеть друг друга какое-то время и секс, который отношения бы усложнил. Их перепихон никак не сочетался бы с продолжением сьемок и они чудом продержались, яростно подавляя желание прижать друг друга в гримерке. Олег не ответил, у него были планы по интереснее: вместо этого он резко дёрнулся, перевернув их. Он прижал ладони к груди Влада, пригвоздив его к кровати. — Заткнись, ты всегда слишком много говоришь. Будто только на это и способен, Вл-аа-дик. Его пальцы скользнули вниз, к поясу брюк, и Влад выгнулся, когда холодная металлическая пряжка со звоном расстегнулась. Всё происходило слишком быстро и в то же время мучительно медленно для обоих. Влад провёл рукой по животу Олега, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы. Он знал это тело. Знакомился с ним долго и мучительно, через прицелы камер, через стекло автомобилей, через экраны телевизоров, через свои фантазии в конце концов, которые всегда посылал Шепсу младшему по ночам. Через секундные зажимания у стен. Он знал каждый его жест, каждую улыбку, каждую гримасу раздражения. Но вот так, кожей к коже, горячим и реальным, — это было и знакомо, и ново, и пиздецки пугающе до дрожи. Олег наклонился, целуя совсем не так, как целовал его Влад. Шепс не хотел владеть, он желал изучать, изучение противника, принятие его сути, последнее проникновение в самую сердцевину. Его бедро грубо протёрлось между ног Влада, будто пытаясь отомстить этим за каждую минуту, за себя, в конце концов. Он хотел получить хоть какой-то стон от Влада, хоть какое-то доказательство его победы хотя бы здесь. И, пока Олежа был занят своей сладкой местью, пальцы Влада ловко обхватили его горячую плоть, высвобождая из-под боксеров с лютейшей уверенностью, дьявольской ухмылкой, и ни единой мыслью о том чтобы снять одежду — он просто отодвинул ее в сторону для самого пошлого вида. Ему нравилось. — Продолжай, Алех, строить из себя п а п о ч к у, тебе так идет.— Череватый обхватывает крепче, начиная медленно двигаться по стволу и зажимая где-то у основания, а, когда ловит какой-то смертный почти хрип у Олега, улыбается пуще прежнего. —Ты хотел этого. Ты этого добивался. Получай. У Олега не осталось сил нависать сверху — под умелыми руками Череватого, забываясь, он рухнул обратно на кровать, через мгновение ощущая чужую обжигающую кожу на своих бедрах, постепенно меняющуюся на мокрые и горячие поцелуи. Влад чувствовал, как внутри него всё закручивается в тугой, раскалённый узел просто от касаний к этому стервецу. Ему хотелось целовать его, трогать, ласкать и каждая секунда промедления делала почти больно. Каждый нерв был оголён, каждая клетка кричала, вопила, пока он смотрел на Олега, на его запрокинутое лицо, на сжатые челюсти, на глаза, закрытые в мучительном блаженстве, и ненавидел его. Ненавидел до млеющей от своих стараний руки, до опухших от поцелуев губ с естественной смазкой на них. Череватый сам теряется в ласках, которые творит: он не выдерживает и начинает ласкать сам себя, не останавливаясь другой рукой на Олеговской плоти при этом. Его кроет только от одного факта. И ему очень нравится дрочить на то, как он мучает Шепса доводя его до оргазма и тут же его обрывая пережиманием где-то у головки. Влад, блять, доигрался. На всю эту роскошную картину бьющегося в удовольствии Шепса под натиском его руки он кончил первым, с тихим, сорванным криком, в котором было больше агонии, чем наслаждения. Он излился на горящий живот, замечая, как следом заканчивает и Олег, пачкая и его пальцы, и оставшуюся чистой кожу чуть повыше живота, и его бедра. Чернокнижник продолжает почти одержимо смотреть на обмякшего изморившегося Олега, но тот лишь отрицательно кивает головой. —В душ вместе мы не пойдем. «Я и не собирался» повисает в воздухе лишним грузом, потому что к тому времени, Шепс уже там закрывается, ударяя щелчком замка по голове Влада ой как хорошенько. А Влад чувствует себя еще более пусто, чем в особняке Стахеева с рукой, которая стояла сейчас на тумбочке позади него. Это напоминало ощущение, словно тебя использовали. И то ли нужно было разобраться кто кого использовал по итогу, то ли они использовали друг друга все два года. В каком-то смысле, это было определенно верным вариантом, вызывающим неприятное жжение внутри. Череватый поджимает губы, не зная, что будет правильнее — разбить руку к чертям или себя самого. К полному не пониманию куда и в какую сторону двигаться дальше добавились еще и усложненные отношения с этим придурком — Влад загнал себя в абсолютно тупой тупик. Сам. Собственноручно. Он оглядывает пальцы с засохшей жидкостью и усмехается, пока вытирается салфетками. Своими же руками творит хуйню буквально и ни капли не стыдится. Такой же абсолютно бесстыдный медиум вываливается с душа с полотенцем на бедрах и выглядит еще живее. Он что, сука, питается Череватым? Походу, так и было, потому что с каждым часом он красивел и сиял на глазах. Проиграл Владу- сиял. Переспал с ним — сиял. И самое страшное что Череватому совсем не хочется разбивать его вдребезги вновь. —Сделал все, что хотел? Влад поджимает губы. Он плавно встает, подходит к Олегу и целует его в щеку, обнимая до хруста костей, не желая с этих объятий выбираться когда-либо. И если зажать его где-то после съемок он мог спокойно всегда, то просто по человечески обнять всегда было для него непозволительно на протяжении двух лет. Это то, чего он по-настоящему хотел: строить дальнейшие планы на жизнь с Олегом Шепсом. Победа подарила ему именно это, оставаясь на губах самым приятным послевкусием.