Вырванное из контекста

      Дверь в его комнату тяжелая. Может, потому что она никак не может решиться, в первый раз в жизни чувствуя настоящую вину, перемещающуюся по золотистым венам электрическими импульсами. Яна поднимает руку и осторожно стучит, надеясь, что его нет в комнате.       — Войдите, — его голос кажется уставшим и в то же время совершенно спокойным, будучи немного приглушенным большой дверью.       Веня сидит на подоконнике и бездумно пялится в книжку. В растрепанных волосах через капли дождя отражаются лунные лучи, и его кожа, сквозь которую раньше сверкала серебром искрящаяся мистика, казалось такой обычно-бархатной, что Яна вздрогнула, растерявшись. В серых глазах плескались остаточные отблески двуликой силы. Пустой. Слабой.       — Я… — Она замирает посреди комнаты и почему-то робеет перед ним. Перед таким слабым, практически беззащитным сейчас, спокойно откладывающим толстую книжку в сторону. Яна могла бы убить его, если бы захотела. — Я должна перед тобой извиниться.       — Валяй, — он слезает с подоконника и проходит совсем рядом с ней, чуть не задевая плечом, закрывает дверь в комнату и опирается на неё спиной, скрещивая руки на груди. На шее болтается тонкая нитка с крошечной склянкой его энергии — слишком ценной, чтобы оставлять ее где попало.       Она оглядывается и смотрит ему в глаза. Веня не злится на неё, он просто не может, не умеет, но все равно пытается придать своей позе строгость, какую-то если не грозную, то уверенную надменность, встающую между ними кирпичной стеной. Яна крутит золотой браслет на правой руке.       — Мне жаль, — коротко говорит она, рассматривая блеклые веснушки у него на носу, полустертые, смотрящиеся изъянами на тусклом бархате кожи. — Я не хотела, чтобы все так закончилось. Я не хотела твоей смерти.       — Что ж, — он поднимает уголки губ в незамысловатой улыбке. — Тебе повезло, что я решил не умирать, пока ты не извинишься.       — Дурак, — выдыхает она полушепотом, кусая губу, чтобы не расплакаться. Она ненавидела извиняться. — Прости.       Он делает шаг от двери, небрежно протягивает ей руку и не отводит взгляда от её глаз, с каким-то упорством удерживаясь от того, чтобы посмотреть на размытый контур её губ.       — Мир? — Она беззащитно опускает плечи и неуверенно жмет протянутую руку, растворяясь в слабости его голоса.       — Мир, — прикосновение длится дольше положенного, и не лезет уже ни в какие рамки.       — Это все? — он облизывает губы, отстраняясь первым, с развязным интересом опускаясь взглядом по её фигуре вниз и также быстро переключая свое внимание обратно на её глаза. Яна не шевелится, замерев. — Или хочешь встать передо мной на колени, чтобы извиниться?       Веня шутит — и они оба это понимают. Даже когда Яна медленно опускается на колени на ковер, усеянный звёздами, и смотрит своими большими беспокойными глазами, ненавидящая унижаться и готовая быть униженной. Веня думает о том, что хотел бы увидеть её на этом ковре голой: чтобы из одежды остался лишь золотой браслет и стыд, который ей так сильно к лицу.       Он мог бы воспользоваться. Вместо этого — падает на ковёр рядом и целует, потому что злиться на неё не получается. У Яны румянец забавно переползает с щек на шею, и она обхватывает его тонкими руками, нервно выдыхая через нос неоспоримо колючую нежность.       — У меня нет на это сил, — он прислоняется лбом к её лбу, и смотрит ей прямо в глаза, осторожно сжимая её пальцы в своих. Она в ответ лениво приподнимает уголки губ в улыбке. У неё тоже.       — Мне надо идти, — она хочет встать, но просто не может. Зарывается пальцами в кудрявые, пушащиеся пряди и прикрывает глаза, ощущая спокойствие.       — Останься, — просит он, ласково проводя ребром ладони по горячей щеке.       Ей нужно две секунды. Она никогда не выбирала других, она привыкла выбирать себя, потому что так правильно. Потому что если она этого не сделает, останется совсем одна, потому что так проще.       — Хорошо, — Яна ложится на противоречащий ее природе ковер, обводя кончиками пальцев серебристую звезду, оплетенную сложный узором тайновязи, и чувствует врезающуюся под кожу иголками инородность, неестественность.       Он осторожно ложится рядом, будто боясь спугнуть, и осторожным жестом дотрагивается до острого плеча. Яна смотрит на него из-под полуприкрытых век и пытается найти что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом, что-то особенное, чего нет в других, что-то, что она в нём нашла. Не находит.       — Почему? — Спрашивает он, мягко обводя прозрачные контуры ее чувств слегка подрагивающими пальцами.       — Что? — Яна не сразу понимает. Она вообще ничего не понимает, если уж правду говорить, потому что чувствует его энергию. Потому что помнит, как охуенно эта энергия её наполняла.       — Почему ты меня спасла? — Он уточняет. Веня одним взглядом ловит ее нерешительность, запирая где-то совсем далеко, и позволяет ей опустить бледную руку с золотым браслетом на щеку, осторожно закрывая ссадину, оставленную одним из лунатских охранников с массивным кольцом на четвертом пальце.       — Я просто не могла выдержать мысль о том, что больше никогда тебя не увижу, — говорит это вслух, и понимает, что это правда. Болезненная. Реальная. Режущая язык, голосовые связки и слух, перекатывающаяся соленостью по щекам, остающаяся кровью на деснах.       Веня устало закрывает глаза. Улыбается. Слащавость вяжет язык и выжигает белки покрасневших глаз.       У него в комнате стоит полутораместная кровать, и Яне кажется, что такие специально придумали для них — потому что места хватает только чтобы тело к телу, чтобы переплестись руками и ногами и молекулами кожи обменяться из-за диффузии или какой-то другой малозначимой херни, которую люди зачем-то назвали наукой.       Простыни холодные, как и воздух, замирающий электрическими зарядами между ними. Минус на плюс всегда дает минус, минус на минус — плюс, но если ты неполярен, что тогда? Притяжение существует между всеми телами — независимо от объема, рода или качественно-количественного состава, — но притяжение между ними не похоже на физическое, потому что такие, как они притягиваются не по законам, но по прихоти.       Яна не засыпает сразу, и вообще заснуть не может, то ли от непривычной близости, то ли от беспокойного состояния умиротворения. Остается лежать с открытыми глазами. Наблюдать за метающейся по пробирке энергии на его груди, пытаясь не дотрагиваться и дышать тихо-тихо, лишь бы не позволить ему понять, как бешено скачет её мистика по венам от этого близкого контакта, напряженно смотреть за растрепанными кудрями и болезненно бледными губами, веснушками, рассыпанными по сильным плечам и… она чертовски сильно хочет остаться вот так. Под тяжелым одеялом, в комнате с темными шторами, остаться предательницей, добровольно забирающейся в постель к своему врагу не ради секса, но спокойствия и какого-то болезненного чувства, съедающего ее изнутри.       У нее нет телефона, и, когда она просыпается, солнце только показалось из-за свинцовых туч, нерасторопно пробиваясь сквозь крошечную щелочку, оставленную скорее случайно, чем преднамеренно.       Золотистый луч горячим мазком проводит по коже, прочерчивая одному ему известную траекторию, напоминающую шрам-татуировку, остающийся после разреза огромного болида, пущенного по одной проклятой неосторожности. Яна лениво наблюдает за тем, как Венька забавно хмурится, подсознательно утыкаясь ей куда-то в ключицу и неосторожно прикусывая. Она шумно выдыхает, жмется к стенке и дотрагивается до коротких рыжих кудряшек, по-утреннему растрепанных и как будто бы домашних, отстраняясь и приникая ближе в одно и то же время.       — Доброе утро, — у него хриплый голос, и она еле-еле слышит слова, но все равно прикидывается голову немного назад, неразборчиво соглашаясь и позволяя ему оттянуть длинную футболку в районе шеи, чтобы добраться до ключиц.       На ней из одежды одна футболку и трусы, потому что спать в лифчике — отдельный вид самоубийства. На нём отпечаток растрепанного сна и крошечные искры двуликой мистики в глазах. Личные границы размазываются по горячей коже следами от нестертой помады и зубов, разрушая, если не внешний слой кожи, то хотя бы что-то более глубокое, метафоричное, хотя сил на метафоры у них обоих не осталось. Эмоциональное напряжение каплей пота скатывается по разбитой щеке. Энергия, метающаяся между ними заключается на губах, голой коже и в напряжении в драгоценном металле. Неполярные тела притягивается сообразно своей воле. Луна никогда не могла бы быть собой, если бы звезд не существовало.       Кажется, именно так выглядит счастье.