Вырванное из контекста

      Она не может спать одна, потому что каждую ночь просыпается от кошмаров. Все то реальное, чего она так боялась и боится, теперь осталось далеко позади, на расстоянии трёх недель и ещё одного дня от неё, но этого оказывается недостаточно, потому что образы прошлого, такого далекого и в то же время неумолимо приближающегося, держат ее крепко и отпускать не собираются — так ей кажется.       В реальности она могла убежать, стоя на призрачном мосту. Могла развернуться и бросить их там — и своего брата, которого любила до луны и обратно, и Веньку, ради которого все отдать была готова, только бы он остался жив, и Селестину, зная, что она погибнет, тоже могла бы оставить. Во сне все иначе.       Во сне её отец не умирает от укуса паука, нет, это слишком просто для такого, как он, он предвидел этот её шаг ещё когда в первый раз увидел ядовитого тарантула у неё в спальне, и вместо того, чтобы рассыпаться пеплом по пространству, он идёт прямо к ней, приросшей ногами к чистой энергии, испуганной и уставшей, не соображающей и такой отвратительно слабой, что ему ничего не приходится делать, чтобы поставить её на колени.       Он дотрагивается пальцами до горячей, пульсирующей нити золота, протянутой по её позвоночнику. Тёмные крылья за её спиной — она не помнит, в какой момент они начали проявляться, — рвут церемониальную одежду и прорастают извилистыми тенями, неиронично притягивая ее к земле вместо того, чтобы помочь взлететь, и ее отец нежно гладит их, как бы поощряя за верную службу ему, потому что они никогда не были ее частью, они всегда были производной энергии, подаренной ей отцом. Он сжимает крыло и резко дергает на себя. Во сне нельзя почувствовать боль, но она может поклясться, что помнит, как позвоночник резко прожигает нестерпимое жжение, единственным избавлением от которого может быть смерть, а по спине размазывается липкая болезненная мистика, впитываясь кровью в метафорично черную мантию.       Обычно на этом моменте она просыпается. Кровью оказывается холодный пот, боль резко проходит — бесследно, как будто бы её никогда и не было, и остаются только застывшие в уголках глаз слёзы, вытекающие из отчаянных мыслей.       Сегодня все по-другому, потому что она не может проснуться.       — Ты подвела меня, — вкрадчиво шепчет он, насмешливо снимая свою маску и натягивая на лицо какое-то неестественное выражение, которое она никогда до этого не видела. — Но я всего лишь часть тебя самой, так зачем же нам ссориться?       — Ты не часть меня, — выдыхает она сквозь зубы, пока боль медленно утихает. Он вырывает второе крыло подчеркнуто медленно, по перышку выскабливая все то человеческое, что ещё осталось в её венах.       — Тогда почему тебе так легко дается астральная мистика? — Он снова улыбается, взвешивая на руке ее крыло. Темная кровь одевает его ладони в изящные перчатки, впитываясь в холодную, ледяную кожу и оставаясь размазанными точками-штрихами на рукавах расписанной тайновязью мантии. — Тогда почему ты понимаешь значение астральных карт? Тогда почему ты не рассказала им сразу?       — Потому что… — Она закрывает глаза и не находится с ответом. Ее отец срывает с шеи тонкую нитку, врезавшуюся в её кожу, и со звоном бросает бутылек со звездной энергией на землю. Яна хочет было броситься вперёд, чтобы схватить его, защитить, но Дмитрий наступает на него ногой раньше, чем она успевает пошевелиться.       — Я преподам тебе небольшой урок, — он насмешливо ловит серебристую искорку в кулак, запачканный ее кровью, её безжизненные крылья стали больше похожи на неопределенную кучу тряпок и теперь валялись в нескольких шагах от них. По её щеке катится слеза. — Ты, моя дорогая, такая слабая, что раздавить твою жизнь мне ничего не стоит, но я не могу этого сделать. Не хочу. Я накажу тебя иначе.       Лунастральная маска в его руке — с изгибами позолоты и крупицами серебра — затягивается красным кружевом сворачивающей крови. Яна не может дышать. Он медленно подносит маску к её лицу, и ей хочется отвернуться, закрыться, но она даже вздохнуть не может, ощущая отраву, текущую по задней стенке её горла и заполняющую её всю — не дающую даже вздох сделать без жженого сахара на стенках поврежденных лёгких.       Маска прирастает к коже. Она просыпается.       — Маленькая, — он смотрит на неё родными-чужими глазами с серебряным отливом и прижимает ближе. Она не может дышать. — Я пытался тебя разбудить.       Яна дотрагивается пальцами до своей кожи и трет щеку, пытаясь оттереть матовый блеск лунастральной маски с фарфора обесцвеченных эмоций. Тонкая пленка, которой в реальности и вовсе не существует, пакистанским кремом впиталась так глубоко, что содрать её уже не получается. Венька обнимает её за плечи и прижимает ближе, целуя все те участки обнаженной сущности, до которых ещё может дотронуться. Она плачет навзрыд, постыдно громко и отчаянно, истерично пытаясь вдохнуть вместе с воздухом хотя бы немного кислорода и запаха чужого тела, держа глаза широко открытыми, потому что кажется, закроет — и ничего этого уже не будет, реальность схлопнется, и она сама останется наедине со своим главным кошмаром — на этот раз уже навсегда. Пузырек с серебряной жидкостью на шее оставляет цепкий след и норовит разбиться. Между ними повисает нежность и трещина разрешенного конфликта противоборствующих сторон. Она не может спать одна, потому что каждую ночь ей снятся кошмары.