Маленький черный вихрь

Александр просыпается от судорожного вздоха на соседней подушке.   Обычно Даниил льнет к нему во сне, закинув руки и ноги как на гигантского плюшевого медведя, но сейчас он снова лежит на своей половине кровати, максимально далеко от Александра, почти на краю — еще секунда и свалится. Губы сжаты в тонкую линию, глаза беспокойно вращаются под плотно сомкнутыми веками.   Даниилу снится кошмар.   Война закончилась, и вот он опять кричит и бредит по ночам, требуя его отпустить, как это было в первую неделю после того, как Александр с Лилич — ладно, в основном Лилич, — вытащили его из застенков. Почти сразу после того, как они вместе пережили один большой ужас, к ним вернулся другой.   В уши Александра ввинчивается злой шепот:   — Убери эти проклятые ленты!   Будить Даниила в такие моменты или даже просто гладить его по волосам ни в коем случае нельзя — Александр знает, он ученый, поэтому он щелкает прикроватной лампой, садится и ждет.   — Пожалуйста. — всхлипывает Даниил. И снова судорожный вздох.   Александр — добрый человек, добрый порядочный и благородный — об этом ему не раз говорили и друзья и подчиненные, да и самому ему хочется верить, что это так. Но когда он видит, как быстро поднимается и опускается грудь Даниила, а скрюченные пальцы сжимают простыню, он в очередной раз жалеет, что Лилич так быстро расправилась с этими двумя.   Он бы не отказался провести по десять минут наедине с каждым. Да даже по пять бы хватило.   Тот, кто всю жизнь стремится сберечь как можно больше людей, сейчас умирает от желания калечить и убивать.   — Нет, нет, нет, нет. Ты не Саша. Я не хочу, — руки Даниила взлетают к горлу, царапая шею, и Александр не выдерживает — тянется, чтобы встряхнуть его за плечо. Пусть лучше испугается, чем опять себе навредит. Но Даниил решает это за него.   — Убирайтесь! — кричит он в темноту спальни, рывком садится и распахивает наконец глаза.   Александр терпеливо дожидается, пока его взгляд станет осмысленным, и только потом протягивает руки:   — Даниил… Иди ко мне, иди.   И Даниил идет. Даниил вжимается мокрым лбом в его плечо и дышит часто-часто, словно пробежал через весь город, хотя он в последнее время никуда не выходит. Его сердце бешено колотится в грудь Александра, пока тот с нежностью перебирает черные волосы, баюкая Даниила в своих объятьях, и шепчет ему на ухо: “У тебя все хорошо, никто не придет, я здесь, я тебя защищаю”.   У Даниила не все хорошо. У Даниила не все хорошо уже очень давно, просто не фронте это было незаметно.   Герой битвы при Бродах, автор закона о военной реформе, бесстрашный и несгибаемый генерал Пепел сейчас чувствует себя драконом, у которого вырвали клыки.   Он берет с тумбочки стакан с водой и поддерживает его за дно, пока Даниил пьет. Зубы стучат о стекло.   — Я опять кричал? — спрашивает Даниил, едва выровняв дыхание.   — Совсем немного, — Александр кладет теплую ладонь ему на спину. Сорочка Даниила вся мокрая от пота. — Все равно уже почти утро. Ты забыл выпить свою степную настойку?   Он знает, что не забыл. Просто не хочет верить, что и она в конце концов их подводит.   — Кажется, у меня началось привыкание.   Даниил мягко отстраняется и ложится на бок. Виноватое выражение на его лице хочется стереть, как неудачный рисунок, как неправильно решенное уравнение со школьной доски.   — Я перееду в гостевую спальню, — говорит он, — пусть хоть один из нас спит по ночам. Не хочу мешать и быть обузой.   «Ты не обуза, — думает Александр, — ты счастье».   Прошел почти год, а Даниил все еще боится засыпать в одиночестве. Когда Александр уезжает по делам в Столицу и возвращается заполночь, он обычно сидит в гостиной с чашкой кофе и какой-нибудь книгой или играет в шахматы сам с собой. Какая ему гостевая спальня.   — Ты не можешь мне помешать, — отвечает Александр, — никогда и ни в чем. Запомни это и не говори больше глупостей.   Ему мешает не Даниил. Ему мешает то, что с ним происходит. Оно мешает им обоим.   — Саша, я ведь буду знать, что ты здесь, в одном доме со мной.   — Отставить переезд.   — И я всегда могу прийти к тебе, если будет совсем…   — Лейтенант Данковский, — Александр кладет руку ему на бедро, — я сказал, отставить переезд.   — Так точно, генерал Пепел. — Даниил глубоко вздыхает, натягивает на себя одеяло и опускает веки.   Несмотря на то, что они вчера легли рано, он не выглядит выспавшимся или хотя бы отдохнувшим. Он выглядит больным. Под глазами глубокие тени — таких не было даже после многочасовых смен в полевом госпитале. Его трясет, это видно даже через плотное одеяло.   Александр продолжает гладить его по спине, пока не перестает чувствовать эту дрожь под своими пальцами, и только потом бесшумно встает. Папиросы и спички приходится искать в тумбочке на ощупь. Когда на улице ночь, свет в спальне включать нельзя. В их доме это правило номер один.   На кухне Александр щелкает выключателем — здесь правило номер один не работает, — садится на табурет и закуривает.   Перед своим отъездом из Города Даниил приглашает его выпить с ним и другими врачами, и Александр после недолгих размышлений соглашается. Во-первых, очень может быть, что это его последний шанс увидеть Даниила; во-вторых, он не оставляет надежды уговорить Рубина или Бураха — хорошо бы обоих но нельзя, оставлять Город совсем без врача, — уехать вместе с Четвертой Дивизией на Южный Фронт.   С Рубиным ему везет.   И определенно везет с местом за столом. Даниил сидит рядом, и иногда они опускают руки под столешницу и соприкасаются ладонями, переплетая пальцы.   Подвыпивший Бурах весь вечер рассказывает степные легенды: рассказывает так увлекательно, что даже не одобряющий всякую чертовщину и язычество Александр с интересом слушает про Бос Туроха, Суок и мать Бодхо. Про демона с костяными ногами, приходящего в женском обличии. Про белого аврокса, являющегося во сне за сутки до смерти. И про источник в степи, напившись из которого, можно забыть то, что хочешь забыть.   И сейчас отрицающему чертовщину Александру очень хочется, чтобы этот источник и правда существовал.   Он бы сел на поезд, вернулся в Город, попросил Бураха показать дорогу и нацедил две бутылки — для себя и для Даниила.   Александр тоже хочет забыть.   О страшном, неживом холоде, который исходил от тела Даниила, когда они с Лилич нашли его в морге под штабом Инквизиции.   О том, как доктор подошел к нему, смущенно кашлянув, сообщил о характере ран и спросил, не стоит ли сообщить в полицию.   Как он схватил за плечи Лилич, напрочь позабыв, что перед ним правительный инквизитор, один из самых опасных людей в стране и вообще-то женщина. Как приподнял ее и тряс словно куклу, рыча: “Вы что там делаете с людьми, ублюдки? Кто они? Сколько их было? Фамилии!!!” Она не вырывалась — просто молча смотрела ему в глаза с сочувствием, от которого хотелось выть, а когда Александр осторожно разжал пальцы и заплакал, коснулась его плеча и сказала: “Вам ни к чему фамилии мертвецов, Александр Евгеньевич. Направьте свое внимание на живых”.   О том, как он стелил себе на диване, хотя больше всего хотел лечь рядом с Даниилом, обнять его, отогреть — но боялся напугать.   Они вместе прогнали из Города Песчаную Язву и победили в войне — Даниил дневал и ночевал в полевом госпитале, спасая солдатские жизни.   А затем столкнулись с врагом, которого нельзя сокрушить из пушки или изгнать степной панацеей.   *   На Южном Фронте Александр почти верит, что все обошлось. Что тот месяц в застенках Инквизиции не нанес психике Даниила заметного урона.   Он отлично справляется со своими обязанностями: перевязывает, зашивает или, наоборот, режет. Солдаты, умирающие под его руками, как правило изранены настолько, что исцеливший их человек легко может основать собственную религию.   Он помогает санитарам вытаскивать с поля боя раненых.   Он берется за оружие — если надо. Стреляет прилично — для гражданского, — но убивает неохотно.   Он ругает Александра за злоупотребление снотворным.   Он приходит вечером, чтобы сыграть с ним в шахматы или размять уставшие плечи — и получить в ответ несколько почти целомудренных поцелуев.   И только один раз Александр злится и отправляет под дисциплинарный арест его и Стаха Рубина — за самоубийственную вылазку в оккупированный городок за лекарствами.   Солдаты говорят, что этот столичный змей очень сильный и смелый.   И только Александр знает, насколько это действительно так.   А потом происходит вот что.   Александр выходит из штабной палатки и первым делом видит Даниила. Тот стоит у входа в прачечный блок в компании Рубина и лейтенанта Чибиса.   Их взгляды пересекаются, и Даниил машет рукой:   — Генерал Блок, не выкурите ли с нами по сигарете?   — Спасибо за приглашение, лейтенант Данковский. Не откажусь, — Александр с улыбкой направляется к ним, хлопая по карманам в поисках спичек.   Никто в армии не знает, что они близки, хотя смотря что считать близостью. Дальше торопливых поцелуев в палатке Александра они не заходят никогда — и только во вторую очередь из-за необходимости блюсти тайну.   К вопросу о тайнах — в армии нет нужды использовать фальшивую фамилию, которую Даниил ненавидит. Во-первых, в Четвертой Дивизии все знают бакалавра Данковского, во-вторых, даже будь он отвратительным врачом, настоящим коновалом, ни у кого бы и мысли не возникло сдать его Инквизиции.   Спичек нет. Чибис отдает Александру свои и воодушевленно продолжает прерванный рассказ.   — Манн тогда лютовал страшно. Двести человек за ночь расстреляли, почти все население деревни. Детей только пожалели, только им теперь сиротами по жизни идти. Все кладбища и приюты переполнены стараниями этих сволочей, а польза-то от них есть какая-нибудь? Только и знают, что совать не в свое дело.   — Все инквизиторы — кровопийцы, — соглашается Рубин.   — Я поспорю с вами обоими, — внезапно заявляет Даниил, — достойные люди есть и среди инквизиторов. Я знаю, о чем говорю.   Тишина падает как нож. Рубин и Чибис смотрят на него как на незнакомца, а потом выразительно переглядываются.   Александр молчит. Он знает, что раз в месяц Даниилу приходит письмо в неприметном сером конверте, и он отправляет в ответ такой же. Содержимым этих писем Александр не интересуется. В их с Даниилом союзе нет места ревности — кроме того, он не сомневается, что Аглая Лилич заинтересована в нем как в мужчине так же, как он в ней как в женщине. Им есть о чем вести беседы — вот и хорошо.   — Коллега, — деликатно покашливает Рубин, — а вот то, что вы сегодня употребляли внутрь, — оно крепче медицинского спирта или нет? Если да, то почему, позвольте спросить, вы не делитесь?   — Потому что мне известно, что вы привезли ящик твирина и тоже не делитесь, — чопорно парирует Даниил.   — Исключительно для медицинских целей привез, — невозмутимо отвечает Рубин. — После него сон хороший. Вам бы, кстати, поспать. Вы четвертую смену на ногах.   — Я уже спал на этой неделе, — с серьезным лицом отвечает Даниил, и все четверо приглушенно смеются.   А потом Чибис говорит:   — Да уж, нашего доктора в койку только связанным и укладывать.   — Только веревку найти покрепче, а то ведь убежит на пятую смену, — поддерживает шутку Рубин. — И кляп засунуть, а то узнаете о себе много интересного.   Александр сжимает зубы. Он любит Чибиса как младшего брата, он очень уважает Стаха Рубина, и он понимает, что они не со зла, они не знают, никто не знает какие страшные события привели Даниила на Южный Фронт, но сейчас он очень хочет заткнуть рот кулаком сначала одному весельчаку, а потом другому.   Лицо Даниила стремительно становится белым, белее, чем у тех чудиков в Городе, он подносит ко рту сигарету и даже успевает сделать две длинные затяжки прежде, чем она выпадает из дрожащих пальцев. Александр тушит ее носком сапога, наклоняется чтобы поднять окурок и убрать его в карманную пепельницу — в его лагере всегда безупречная чистота и порядок. И слышит над головой крик Рубина:   — Чибис, ловите его!   * — Вот тебе и спал на этой неделе. — Рубин стоит рядом с койкой и всем своим видом осуждает. — Похоже на обычное переутомление. Не переживайте, генерал, я побуду здесь, пригляжу за ним.   “Давайте лучше я”, — Александр понимает чудовищную неуместность этих слов, поэтому не произносит их вслух, а только сухо кивает.   — Только недолго. Раз все хорошо, возвращайтесь на пост. В госпитале всегда должен находится дежурный врач. Кому-то может понадобиться более серьезная помощь.   Даниил лежит на койке в своей палатке, до подбородка укрытый одеялом, все еще белый как мел. Он практически не шевелится, только иногда глубоко вздыхает во сне. Александр молится богу, в которого не верит, чтобы он вдруг не начал бредить при Рубине.   — Да мне только убедиться, что этот страдалец и правда не примчится на пятую смену, — мрачно заявляет Рубин, — а то он может, да вы и сами помните, какой он.   Александр помнит. Помнит, как во времена эпидемии Даниил врывался в Управу в любое время суток с посланием, вопросом или просьбой — до сих пор интересно, зачем ему понадобилось сразу два карабина — с двух рук стрелять что ли, — и уносился обратно на чумные улицы маленьким черным бесстрашным вихрем.   Еще Александр помнит, как в его сердце зарождается желание, чтобы однажды Даниил пришел просто к нему.   * Он заходит в палатку вечером после отбоя. Нет ничего предосудительного в том, что генерал решил проведать заболевшего подчинённого, особенно если речь о генерале Блоке, известного своей отеческой заботой о солдатах.   Подвешенный к потолку фонарь время от времени мигает, и по брезентовым стенам прыгают причудливые тени.   Александр склоняется над койкой и осторожно проводит рукой по лбу Даниила, убирая спутанные волосы.   Тот медленно открывает глаза, и на мгновение его лицо искажается таким диким ужасом, что Александр чуть было не шарахается прочь.   — Все хорошо, — торопливо шепчет он. — Это я, это просто я. Ты в безопасности. Просто дыши, ладно?   Даниил расслабляется, медленно выдыхает сквозь сжатые зубы и шепчет:   — Какой позор.   От пронзительной горечи в его голосе у Александра щемит сердце.   — Нет, — говорит он и сжимает обеими руками холодную ладонь Даниила, получая в ответ слабую улыбку.   — Скажи хотя бы, что ты не нес меня на руках через весь лагерь, как невесту.   По его лицу видно, какой ответ бы его устроил, но у Александра есть правило — нет, не правило, железный принцип, — никогда не лгать. Порой это сильно осложняет жизнь, но вот такой он человек.   — Даниил, — мягко говорит Александр, — мне не раз, не два и даже не десять приходилось носить на руках своих товарищей, а потом и подчинённых. Не думай, что сегодня они увидели что-то, чего не видели раньше.   Несколько секунд Даниил молча смотрит в потолок, и его взгляд становится ледяным.   — Этого не повториться, — ожесточенно говорит он потолку. — Я не допущу.   Александр негромко вздыхает и, не выпуская его руки, присаживается на край койки.   — Я видел чумной Город. Я видел битву при Бродах. И много других страшных вещей, о которых я никогда не расскажу родным, когда они спросят как там на фронте. Но ты… Ты прошел преисподнюю, которая не приснилась бы мне в самом страшном кошмаре. Не будь так строг к себе. И даже не рассчитывай, что я перестану носить тебя на руках, как невесту.   На лице Даниила снова расцветает улыбка. Он откатывается ближе к стене, освобождая место на койке. Александр прикрывает глаза, когда щеки касается теплая узкая ладонь. Побриться бы надо.   — Полежи немного со мной, — просит Даниил, — а потом иди. Иначе к вечеру половина армии заподозрит, что мы в тобой состоим в содомисткой связи, а вторая будет в этом уверена. И если тебя они поймут и простят, то со мной возможны варианты.   В этом он прав. Армия — это не толерантная Столица. В первый же день в лагере Даниил правильно истолковывает пару косых взглядов и снимает шейный платок.   Повинуясь внезапному порыву, Александр протягивает руку, и Даниил без сомнений вкладывает кусок красной ткани в его ладонь.   Между ними что-то происходит. Что-то, что можно выразить без слов.   Уже вечером, за очередной партией в шахматы, Даниил предупреждает:   — Только имейте в виду, генерал Пепел: когда мы победим, я рассчитываю получить свой аксессуар обратно именно из ваших рук. Если что — я вас из под земли достану.   — Договорились, — важно кивает Александр. — Вам шах, бакалавр Данковский.   Он ложится на койку, и Даниил льнет к нему, гибкий и тонкий, как змея. Временами такой же ядовитый — но только не с ним.   Александр кладет руку на тонкую талию и думает, что защитит его и от Инквизиции, и от солдат противника, и от своих, если понадобится. Будет драться за него со всем миром.   К сожалению, он полностью бессилен, когда приходит время защитить Даниила от Даниила.   *   В первый раз это происходит с ним в гостинице небольшого города в четырех часах езды от Столицы, где они, посовещавшись, решают купить дом. Здесь есть все что нужно для спокойной мирной жизни: магазины, аптеки, цирюльни, а в качестве приятного дополнения — огромное озеро с лодками и парк. Небольшой белый собор никак не напоминает уродливую громадину из Города.   Александр просыпается в пять утра — ему нужно встретить транзитный поезд и забрать кое-какие важные вещи, которые с оказией передала Надя.   Он тихо встает с кровати и включает верхний свет. Даниил, по его собственным словам, спит как убитый — армия и не такому научит, а незнакомый номер в отеле — это не палатка и не квартира в Столице, когда ты точно знаешь, где что лежит, стоит и висит.   Александр одевается меньше чем за минуту — еще одна армейская привычка, — подходит к зеркалу, чтобы причесаться, когда в спину летит тихое:   — Не включайте свет.   Вот проклятье, все-таки разбудил. Надо было брать номер хотя бы с небольшой прихожей.   — Прости, прости, я быстро, — Александр торпливо водит расческой по волосам. Бритьем он иногда пренебрегает, но аккуратной прической — никогда.   — Не включайте свет, — монотонно повторяет Даниил.   Что-то не так.   — А мы опять на вы? — Александр оборачивается и пол уходит у него из-под ног.   Даниил сидит на кровати, обнимая подтянутые к груди ноги и монотонно раскачивается. Лицо белое, как в тот день, когда он упал в обморок у санитарного блока, стеклянный взгляд направлен не на Александра, а куда-то внутрь себя.   — Не включайте свет, — повторяет он в третий раз, а потом громко почти по-детски всхлипывает, — прошу вас, мне надо хоть немного поспать.   Но Александр хорошо помнит, что он спал всю ночь. И предыдущую — в теплушке, положив голову ему на колени.   Расческа летит в сторону, Александр одним прыжком оказывается рядом с кроватью и бьет ладонью по выключателю. Когда комната погружается в полумрак, он садится на кровать, аккуратно берет Даниила за плечи, разворачивает к себе и легонько встряхивает. Тот даже не смотрит в ответ, продолжая раскачиваться, и по позвоночнику Александра ползет холод.   — Даниил, — он машет ладонью перед стеклянными глазами, — поговори со мной. Даниил. Даня, Данечка. Хороший мой.   Александр умеет оказывать первую помощь, может зашить рану или наложить жгут, знает как вправить вывих, но не имеет никакого представления, что делать сейчас.   Даниил не реагирует, опять бормочет что-то про свет, и Александр решается на последнее средство.   Он дает ему пощечину.   Это отвратительно, но помогает. Даниил поднимает голову, и в его глазах появляется осмысленное выражение. Ну или некое его подобие.   Но потом он отталкивает руки Александра, неловко поднимается с кровати, встает лицом к стене и говорит:   — Даниил Данковский, заключенный номер шестьдесят пять.   *   На поезд Александр не успевает, но это ничего. Самые важные вещи — это не вещи.   *   Накоплений Даниила и денег, вырученных от продажи столичной квартиры Александра, хватает, чтобы купить просторный дом. Пожалуй, даже слишком просторный для двух мужчин, не планирующих принимать у себя гостей, но они оба мгновенно влюбляются в вид на озеро, который открывается из всех окон на северной стороне.   Они много гуляют, изучая город, катаются на лодке, по вечерам играют в шахматы или просто просто разговаривают. Они очень много разговаривают.   И Александр во второй раз позволяет себе поверить, что все будет хорошо.   Однажды ночью его будит странный звук. Александр открывает глаза, голова становится ясной в одну секунду — и за это тоже спасибо армии.   Он поворачивается на бок: вторая половина кровати пуста, но успевшая расправиться подушка говорит о том, что Даниил встал относительно давно. Встал и куда-то ушел. Ночью.   Звук повторяется снова и снова, и Александр наконец-то понимает, что происходит. Двери.   Кто-то открывает двери по всему дому.   Александр поднимается с кровати и идет к шкафу. В доме, где живут люди уставшие от войны, нет места оружию, но у него сохранился именной кортик — награда за мужество и отвагу, проявленную в битве при Бродах.   Однако и в нем тоже необходимости нет. Александр понимает это, когда, спустившись на первый этаж, обнаруживает там Даниила. Босой, зато в полосатом халате Александра, наброшенном поверх сорочки, он монотонно дергает за ручку дверь в библиотеку.   Библиотека пока довольно номинальная — из Столицы Даниил привез всего несколько книг, а медицинские и научные журналы, выписанные оттуда же, пока не доехали.   Остальные двери стоят открытыми настежь. Прачечная. Гостиная. Кухня. Ванная.   Александр медленно подходит к Даниилу, продолжающему свою бесполезную работу, кладет руку ему на плечо и тихо говорит:   — В другую сторону ручка.   Тот как будто не слышит, и тогда Александр поворачивает ее сам и открывает дверь тоже сам.   — Вот.   — Хорошо, — каким-то замороженным голосом одобряет Даниил. — Вот пусть так и остается.   — И как долго? — аккуратно спрашивает Александр. По ногам проходится сквозняк. Или не сквозняк.   — Всегда.   — Даниил, — терпеливо, словно объясняя племянникам, почему он не может привезти им настоящие карабины, говорит Александр. — Ты же на нее в темноте налетишь, когда пойдешь ночью в ванную. Давай мы оставим открытой дверь в гостевую спальню, она все равно в дальнем конце коридора.   Даниил резко поворачивается к нему.   — Тогда их надо снять!   — Все? — уточняет Александр. В душу опять ввинчивается страх. — И входную тоже?   — ВСЕ! НИКАКИХ! ЗАКРЫТЫХ! ДВЕРЕЙ! В НАШЕМ! ДОМЕ!   Даниил вскидывает голову и кричит так, словно его волокут прямо в ад. Наверное, именно это сейчас и происходит в его голове.   Александру снова хочется дать пощечину, но не ему — себе. Тот, кто придумал выражение “тупой солдафон”, наверное, что-то знал.   Все наконец встает на свои места.   А ведь он должен был догадаться еще в гостинице. Нет, даже еще раньше — в палатке.   — Хорошо, — он протягивает руку и осторожно касается лица Даниила. — Никаких закрытых дверей в нашем доме. Я тебе понял. Я все сделаю.   Даниил трется щекой о его пальцы, усиливая прикосновение и закрывает глаза.   — Я не хочу… снова оказаться там. Понимаешь? — всхлипывает он.   — Понимаю, — Александр привлекает его к себе. — И ты не окажешься.   Он абсолютно ничего не смыслит в психологии, но вот аббревиатура ПТСР ему знакома. Сколько раз видел последствия.   Посттравматическое стрессовое расстройство.   Даниил продолжает всхлипывать в его объятьях, и Александр нежно зарывается пальцами в темные волосы.   — Мне жаль, — шепчет он, поглаживая затылок Даниила. — Мне жаль, что тогда меня не было рядом, чтобы тебя защитить. Но сейчас я здесь. Я никому не позволю тебе навредить. Я за тебя жизнь отдам.   И тогда Даниил произносит слова, которые определяют их жизнь на много дней вперед.   — Саша. Я не в порядке.   *   Утром Александр берет инструменты и снимает с петель все двери, кроме одной. Входную удается отстоять, когда он терпеливо объясняет, что в таком случае в дом может войти кто угодно.   Но как только они худо-бедно решают одну проблему, возникает новая, словно одна беда тянет за собой другую.   Однажды ночью Даниил просыпается в слезах, от собственного отчаянного крика.   *   Александр заваривает чай — что-то там с чабрецом. На его вкус — отвратительное пойло, но Даниилу нравится.   Он благодарно обхватывает чашку двумя руками; Александр садится рядом с ним на диван, и озвучивает вопрос, который приходит ему в голову в тот момент, когда он изо всех сил удерживает бьющееся на кровати тело.   — Я не могу понять — почему сейчас? На фронте все было хорошо, не считая того случая. И спал ты всегда спокойно.   Александр не знает наверняка, как именно спал Даниил. В лагере они одну койку, разумеется, не делят — Даниил ночует или в своей палатке, или на кровати в госпитале. Но закричи он так хотя бы раз — и вся Четвертая Дивизия была бы в курсе, что столичного доктора мучают кошмары.   — Есть у меня одна теория, — Даниил делает большой глоток, Александр невольно морщится. — На фронте у меня были заняты и руки, и голова. Я был кем-то. Я был полезен. Я сражался со смертью, просто не так, как в Танатике. А сейчас я никто. Я больше, чем никто, я мертвый человек, — он тяжело вздыхает и ставит чашку на туалетный столик. — Говорят, сон разума рождает чудовищ. А мои чудовища просто ко мне вернулись. Вот и все.   — Ну ты мог бы… — начинает Александр, но дальше мысль как-то не идет.   — Что? — горько усмехается Даниил. — Я ученый, Саша. Который больше не может заниматься наукой. Я доктор с недействительным дипломом. Я ходил в местную больницу, чтобы устроится хотя бы санитаром, но им нужны врачи. Настоящие врачи.   — Но ты настоящий врач, — возражает Александр. — Причем, лучший из тех, кого я знаю.   — Я вообще не настоящий, Саша. Бакалавр Даниил Данковский был убит инквизицией год назад. Убит и похоронен.   Даниил горбиться, сложив руки на коленях, и на какое-то безумное мгновение Александру кажется, что он лично готов развязать новую войну — просто ради него.   Забытый чай остывает на столе.     *   Каждая ночь, наполненная кошмарами, проходит по-разному. Даниил лежит и тяжело дышит, покусывая губы. Даниил шипит и сдавленно ругается сквозь сжатые зубы. Даниил царапает себе горло и извивается на простынях, словно пытаясь вырваться из чьей-то хватки. Даниил плачет и умоляет. Даниил кусает и пинает Александра, когда тот пытается его обнять. Даниил сам обнимает его, обвивая руками и ногами. Последний вариант самый хороший: Даниила можно погладить по плечу или по голове, и тогда он успокоится, иногда даже не просыпаясь. Но вообще здесь нет хороших вариантов. Никаких.   В сторону снотворного Даниил не думает — и даже далекий от медицины Александр понимает, что если он не сможет проснуться, будет еще хуже.   Успокоительные, которые он выписывает из Столицы, хорошие, сильные, через месяц вызывают эффект привыкания.   Однажды Александр застает Даниила в кабинете, строчащим очередной ответ Лилич, и неожиданно для самого говорит:   — Бурах.   — Хан, — меланхолично отвечает Даниил, не поднимая головы. — Тебе на “н”.   Александр оставляет эту реплику без внимания — в конце концов Даниил не любит, когда его отвлекают, и не важно что он в этот момент делает: достает из кого-то пулю или варит кофе.   — Напиши Артемию Бураху, — предлагает он. — Он придумал лекарство от Песчаной Язвы. Не мне судить, но, кажется, эта степная медицина довольно эффективна.   Даниил откладывает ручку и устало трет лоб.   — И что заставляет тебя думать, что Владыка Боен бросит все свои дела и побежит изобретать лекарство от посттравматического синдрома?   — Я думал, вы друзья, — пожимает плечами Александр. В темных глазах Даниила на секунду мелькает непонятное чувство, и он поспешно отворачивается.   — Мы друзья. И именно поэтому я не стану отвлекать его по пустякам.   — Твое здоровье — не пустяк.   — Я перееду в гостевую комнату на первом этаже. Ты меня оттуда не услышишь.   — И что заставляет тебя думать, что я брошу тебя одного наедине с кошмарами? — в тон ему отвечает Александр.   — Я не буду писать Артемию Бураху, — слегка раздраженно бросает в ответ Даниил. — Все, Саша, конец спору.   После следующей бессонной ночи он пишет Артемию Бураху.   А еще через две недели получает коробку, в которой, бережно закутанные в несколько слоев плотной ткани, лежат четыре бутылки с зеленой жидкостью и степной оберег.   За вечерним чаем он зачитывает Александру письмо, которое нашел на дне коробки.   “Ойнон, я тебя очень понимаю. Война — дело поганое, мозги шатает только в путь. Высылаю тебе хорошее рабочее средство по авторскому рецепту Артемия Бураха. После песчанки многим снились кошмары; в записях отца ничего на этот случай не было, в общем, пришлось изобретать свое средство. Инструкцию найдешь на этикетке. С этой тинктурой я передаю тебе немного сил и терпения, все обязательно будет хорошо. Пусть мать Бодхо избавит тебя от кошмаров. P.S. Приезжай как-нибудь в Город, ну или сам в гости зови. Не знаю, как ты, но лично мы по тебе соскучились, все трое. P.P.S. Амулет, кстати, тебе Мишка сплела.   – Наверное, будет хорошим тоном написать ответ. — Даниил надевает амулет на шею и вопросительно смотрит на Александра.   — Да, — кивает тот. — Определенно, это будет хорошим тоном.   А еще Даниил хоть чем-то себя займет.   Мать Бодхо действительно помогает ему какое-то время. Но только с кошмарами.   *   Кухонный кран издает невнятное рычание и замолкает. Александр вздыхает, глядя на немытую посуду в раковине. Ее немного, но он не любит беспорядок.   — Что-то с водопроводом, наверное. Будем надеяться, до утра починят.   — Что ты сказал? У нас нет воды? — Даниил оттесняет его от раковины и несколько раз с силой поворачивает сначала одну ручку, а потом другую, а затем просто бьет кулаком по изогнутой металлической трубке. Из нее вылетает несколько капель — и все.   — Я уверен, скоро…   — У нас нет воды! — Даниил по очереди распахивает дверцы кухонных шкафчиков, а потом кидается к мусорному ведру и вытаскивает из него пустые бутылки.   Александр едва слышно скрипит зубами. Не нужно быть ученым, чтобы понять, что его напугало в этот раз.   Этим тварям мало было того, что они сделали. Они не давали ему пить.   — В общем-то, есть, — он выливает в чашку остатки чая и вручает ее Даниилу, — вот. Это все тебе. Никто не отнимет.   Надежда, проступившая на лице Даниила, сменяется гневом.   — Сам пей свой чай, — шипит он и швыряет чашку в стену. Осколки разлетаются по всей кухне. На обоях остается бордовая клякса.   К этому Александр уже привык. Привык, что вместо одного Даниила теперь два.   Первый целует его по утрам и варит кофе на двоих. Помогает соседским детям с математикой и ищет жуков для малышей. Таскает Александра на все книжные ярмарки и учит его крылатым фразам на латыни. Играет с ним в шахматы, травит медицинские байки и смеется над его армейскими историями.   Но во время приступов появляется Даниил номер два, и это зверь. Испуганный, раненный, загнанный в ловушку зверь, которому уже все равно, на кого бросаться и кого кусать. Иногда он убегает и прячется, но в последнее время все чаще и чаще нападает.   Но даже этого зверя можно успокоить, если знать как. Александр знает, хотя понятия не имеет, откуда к нему пришло это знание.   — Даниил, — произносит он спокойным, уверенным голосом. — Tы хочешь пить? Или тебя беспокоит, что у нас нет воды? Тебе просто важно чтобы она была, правильно?   С первым вариантом будут проблемы — магазины уже закрыты. Почему-то почти все приступы Даниила приходятся на темное время суток. Наверное, этому есть какое-то научное объяснение. Хотя, если бы он хотел пить, не швырнул бы чашку.   — У нас нет воды, — повторяет Даниил. Его трясет как морфиста, не обнаружившего в аптечке заветную ампулу.   — И если я ее принесу, ты не станешь ее пить прямо сейчас, так? — все так же спокойно продолжает Александр.   Вместо ответа Даниил судорожно кивает.   — Хорошо. — Александр выуживает из мусорного ведра еще две бутылки. Завтра же он купит целый ящик — вот дождется открытия ближайшего магазина и купит. И, пожалуй, нужно будет сделать еще кое-что.   Даниил заметает осколки в совок, когда Александр возвращается с этими же бутылками, полными мутноватой озерной воды и демонстративно ставит их на кухонный стол.   — Вот. У тебя все есть. Теперь все хорошо?   — Только не выливай ее на пол, — просит Даниил.   *   — Список? — Даниил сосредоточенно хмурит тонкие брови. Непонятно, злит его эта идея или ставит в тупик.   Они с Александром сидят на крыльце и смотрят, как над озерной гладью медленно восходит солнце.   Александр кивает.   — Да. Нам с тобой нужен список правил. Я подумал, так будет проще для нас обоих. У нас есть вода, свет и двери, вернее, их отсутствие. Если есть что-то еще, мне лучше об этом знать. Я не хочу сделать тебе плохо просто по незнанию. Подумай.   Он ненавидит себя за то, что просит Даниила, пусть даже мысленно, возвращаться в это кошмарное место. Но с каждым новым приступом его сердце рвется на куски от боли и жалости. От любви. От невозможности помочь хоть чем-то, кроме своего присутствия.   А если его мучает мысль, что если бы он тогда не ляпнул про водопровод, ничего бы не случилось.   Александр ждет вспышки гнева, но Даниил встречает эту идею задумчивым молчанием.   — Я думал об этом, — с некоторой неохотой отвечает он спустя некоторое время. — Но это просто происходит и все. Как-будто кто-то выключает свет в моей голове, и я остаюсь один в пустой комнате. А потом… снова там.   Его глаза снова стекленеют. Александр поспешно находит его ладонь и накрывает своей, поглаживая пальцы.   — Послушай, — осторожно начинает он, — мы никогда не говорили о том, что там происходило, но если ты вдруг захочешь, то я всегда…   Он чувствует, как пальцы Даниила напрягаются под его рукой.   — Нет!   — Понимаю.   Даниил с силой отбрасывает его ладонь.   — Ты не понимаешь! — кричит он практически в лицо Александру, и карие глаза наполняются слезами. — Это не ты там был с ними! Не Лилич! Зачем вы меня оттуда вытащили, почему не дали сдохнуть? Я уже не тот бакалавр Данковский, которого ты встретил в Городе! Я черт знает что такое теперь!   Александра будто окатывает ледяной водой.   Он аккуратно берет лицо Даниила за подбородок и приподнимает, вынуждая смотреть себе в глаза.   — Я скажу тебе, кто ты. Ты хороший, умный, смелый человек, с которым случилось много плохих вещей.   Даниил часто-часто моргает, а потом порывисто обнимает его за шею и привычно вжимается лицом в плечо.   — Прости меня, Саша, — шепчет он, — Я больше не могу. Это тоже пытка! Каждый раз, каждый раз, каждый раз. Танатики нет, моя карьера разрушена, моя жизнь уничтожена — все, что у меня осталось, это мой рассудок, но и его у меня отнимают.   Александр чувствует, как ткань рубашки напитывается влагой.   Он перетягивает Даниила к себе на колени и сидит молча, пока худое тело в его руках сотрясается от рыданий.   Проходит десять минут. Или час. Или сутки. Он не знает. Знает только, что готов просидеть так до старости, если это хоть как-то поможет.   Наконец Даниил с тихим вздохом отстраняется, достает из кармана носовой платок и вытирает лицо.   — Ладно, рано или поздно это закончится. Или приступы, или я. Надеюсь, что я, — он ерошит волосы. — Значит, список.   — Значит, список. — Александр гонит от себя мысль, что Даниил действительно закончится раньше. — Правило первое: “Не зажигать в доме свет по ночам”.   — Не во всем доме, — уточняет Даниил. — Только в спальне.   — Принимается. Правило второе: “В доме всегда должна быть вода”. И правило третье: “Не закрывать двери”. С этим тоже понятно — сложно закрыть то, что в принципе отсутствует. Все на этом?   Он чувствует взгляд Даниила скользит по его лицу.   — Я очень надеюсь, что да.   Но очень скоро в списке появляется четвертый пункт.   Никогда не обнимать Даниила со спины.   * Александр возвращается домой со стопкой конвертов: от Чибиса, от сестры, от отца с матерью. Настроение у него такое же прекрасное, как и погода за окном, правда не из-за погоды и даже не из-за писем.   Даниил спокойно спит уже вторую неделю.   Александр готов сделать для Артемия Бураха все, что угодно.   Дом встречает уютной тишиной. Александр планирует засесть в гостиной с чашкой чая или кофе и распечатать все конверты, узнать, что нового у родных, и как там процветает Чибис в своей глубинке, но он обращает внимание, что в библиотеке горит свет.   Александр оставляет письма на тумбочке в прихожей, подходит к дверному проему и заглядывает внутрь.   Даниил разбирает медицинские журналы, которые наконец доехали до них из Столицы. Достает из коробки, которую Александр принес с поста два дня назад, торопливо пролистывает и расставляет по полкам по какому-то только одному ему известному принципу.   Александр с улыбкой наблюдает за ним, привалившись к дверному косяку. Даниил так поглощен своей своей работой, что даже ничего не замечает. Его лицо будто светится изнутри.   Большую часть книжной коллекции приходится бросить в Столице, и это угнетает Даниила больше, чем все остальное, за исключением разве что потери Танатики. О том, чтобы тащить книги с собой на фронт, не может быть и речи, и он берет только самые ценные, а переслать все это добро к ним домой попросту некому.   Он часто повторяет, что хотел бы восстановить если не всю библиотеку, то хотя бы ее часть.   И вот начало положено: теперь ему будет чем занять руки и голову. Очень может быть, что журналы — это такое же лекарство для его рассудка, как и степная микстура. В коробке их штук тридцать, не меньше. И всегда можно заказать еще.   Александр бесшумно проходит в комнату, смыкает руки на талии увлеченного работой Даниила, опускает голову ему на плечо и спрашивает:   — Мы, кажется, знакомы?   Он понимает, какую непростительную ошибку совершил, когда тело Даниила, обычно такое податливое, каменеет в его объятьях. Александр быстро убирает руки, но уже поздно.   Даниил разворачивается, прижимается спиной к стеллажу, словно в попытке слиться с ним и исчезнуть, и его глаза наполняются уже знакомым Александру ледяным ужасом. Тогда в лагере, после обморока, он смотрел так же.   — Прости, — примирительно улыбается Александр. — Не хотел тебя напуга…   Даниил бьет его кулаком в лицо.   Для Александра с его отличной реакцией совсем не проблема увернуться или перехватить его руку, но он слишком потрясен тем, как быстро страх в глазах Даниила переплавляется в звериную ненависть.   Это что-то новое.   Раньше он вредил только себе или посуде, но Александра и пальцем не трогал.   Скула пульсирует тупой болью, Александр морщится и отступает на два шага назад. Слава богу, с рефлексами у него тоже все хорошо, поэтому Даниилу не грозит получить ответную оплеуху.   А вот Александру, кажется, грозит — Даниил шагает вперед, угрожающе наклонив голову, заносит руку для второго удара, и вот ее уже приходится перехватывать.   — Нет, мы не будем сегодня драться, — предупреждает Александр.   Даниил замирает — должно быть, в темной комнате в его голове наконец зажигается свет, — растерянно моргает и почти жалобно спрашивает:   — Саша? Это я тебя так?   Александр осторожно выпускает его запястье и ощупывает скулу. Не страшно, но синяк останется — хорошо что в ближайшие дни ему не надо в город.   — Удар правой у тебя что надо. Но я не хотел бы знать, на что способна левая, — он подбирает с пола журналы, которые выронил Даниил, и возвращает их в коробку — потом разберет, какие куда. — Выдохни. Тебе не нужно ни от кого защищаться. У тебя нет врагов в этом доме.   — Прости меня,— Даниил растерянно смотрит на свои руки, как будто сомневается, что они принадлежат ему, — прости пожалуйста.   Александр заставляет себя улыбнуться.   — Ерунда: когда я занимался боксом, мне и не так прилетало. И я знаю, что это был не ты.   Но это не ерунда, нет, это не ерунда. Александр знает, как успокоить испуганного Даниила, но плохо представляет, что делать с агрессивным. Бить в ответ? Привязывать к кровати? Нет и нет. А что тогда?   — Пойдем на кухню. — Даниил тянет его за рукав. — Я сделаю, я все сделаю.   Прижимая к лицу кусок замороженной говядины, завернутой в тонкое полотенце, и в очередной раз выслушивая сбивчивые извинения, Александр думает:   “С кем же ты пытался драться на самом деле?”   *   Александр снимает пальто в прихожей, когда из кухни появляется Даниил.   Всклокоченный и недовольный, с полотенцем на плечах, он грозно сводит брови.   — Я же просил минимум до девятнадцати.   — Виновен, — Александр примирительно поднимает руки. — Но я уже обошел весь город. Два раза. И озеро. Три раза. А еще там собирается дождь. Я, конечно, могу взять зонт и галоши, но можно спросить, в чем я так провинился, что ты на пять часов выставил меня из дома?   Даниил тяжело вздыхает — ну что, мол, с тобой делать, а потом машет рукой.   — Ладно, у меня все равно почти готово. Мой руки и иди в гостиную.   Гостиная встречает его накрытым столом. Обычно они ужинают на кухне, более скромно, без свечей и вина.   — А какой у нас повод? — с легкой растерянностью спрашивает Александр. Годовщину они не празднуют, да и непонятно с какой даты ее отсчитывать — слишком все сложно началось и продолжилось.   Даниил закатывает глаза:   — Ну, вообще-то ты.   До Александра наконец-то доходит.   — Никогда не праздновал свой день рождения.   — А я никогда не запекал баранину, — парирует Даниил. — Все когда-то бывает в первый раз.   Для человека, редко готовящего что-то сложнее яичницы, баранина у него выходит вполне приличная, по крайней мере если судить по запаху и внешнему виду. До дегустации дело не доходит, потому что кухонный нож вязнет в мясе, а когда Даниил пытается его вытащить, раздается короткий треск, и в его руках остается только рукоятка.   — Фиаско, — мрачно резюмирует Даниил. — Этот был единственный.   На его лице ясно читается: “Мне, конечно, жаль свой труд, но я отказываюсь рвать мясо руками, как какой-то дикарь”.   — Вообще-то, их два, — возражает Александр. — Погоди.   Он поднимается наверх и приносит кортик, при виде которого лицо Даниила становится задумчивым:   — Мой отец вызвал бы тебя на дуэль, — говорит он наконец. — За кощунство.   Александр пожимает плечами:   — Лучше резать мясо, чем людей. А дуэли уже двадцать как упразднены.   — А ещё говорят, что я зануда. — Даниил забирает у него нож и ловко расправляется с бараниной, нарезая ее аккуратными тонкими ломтями. — И все же, почему у нас только один кухонный нож?   — Потому что мы с тобой два ойнона, — отвечает Александр.   Даниил застывает в ножом в руке, а потом смотрит на него с недоверчивым и одновременно радостным удивлением.   — Ты помнишь?   Александр расплывается в улыбке:   — А как, по-твоему, я могу забыть?   *   Соборный колокол бьет ровно двенадцать раз. На Город опускается ночь.   Александр сидит в Управе в полном одиночестве и пишет отчет для Властей. Источник заражения обнаружен и ликвидирован, потери среди гражданских — восемнадцать тысяч человек, потери среди личного состава — двадцать пять человек, совершивший попытку захвата власти капитан Лонгин взят под стражу, войска и артиллерия возвращаются на Южный Фронт.   Хлопает входная дверь, и Александр удивленно поднимает голову. Кто тут может быть в такое время? Его офицеры вернулись в лагерь, Клара отправилась домой, персонал тоже разошелся. Кто-то что-то забыл? Или случилась беда? Впрочем, после Песчаной Язвы любая беда покажется ерундой.   Раздаются тихие легкие шаги, который он уже начинает узнавать, и какой-то странный звук, природа которого становится понятной, когда из-за угла появляется Даниил — Александру нравится звать его по имени хотя бы мысленно и представлять, как тот зовет его Сашей.   Правой рукой Даниил как всегда сжимает саквояж, а левой волочит по полу мешок.   — Данковский, — Александр отодвигает в сторону бумаги и встает ему навстречу, — только не говорите, что решили спрятать в Управе труп.   — Не совсем так. — У Даниила слегка смущенный вид. — Я хотел вам кое-что отдать, генерал.   — Карабин? — уточняет Александр. — Потому что за вычетом той истории с госпожой Равель вы у меня вроде бы ничего не просили.   — Пять.   Даниил с видимым усилием поднимает свою ношу, Александр спешит ему на помощь. Вместе они водружают мешок на столешницу.   А еще Александр окончательно перестает что-либо понимать.   — Но позвольте, я точно помню, что давал вам только один. Не поясните, каким образом один карабин превратился в пять?   — Ну, — Даниил слегка краснеет. — Видите ли, генерал, остальные я взял сам. Простите, они мне были очень нужны. Вернее не мне, детям.   — Детям? — Александр ушам своим не верит. — Вы дали оружие детям? Данковский, вы в своем уме?   — Спроси вы меня неделю назад, я бы с уверенностью сказал “да”, а сейчас… не знаю уже, — отвечает Даниил, и у Александра даже нет сил на него злиться. Да и дети местные… его совершенно не удивит, если они действительно умеют обращаться с огнестрельные оружием.   Дурной городок, странный городок; единственное, что здесь есть хорошего, стоит прямо перед ним.   Александр никогда не путает личное и работу. Даниил — это работа, вернее, задание Властей: он должен был вытащить его из Боен, и он вытащил. Но в последнее время он все чаще и чаще думает о затянутых в перчатки узких ладонях, мягких насмешливых губах, об умных карих глазах и тонкой талии.   Плохо. Мешает.   Он смотрит на мешок. На Даниила. Снова на мешок. И опять на Даниила.   — Это ведь те самые, которые пропали из нашего поезда четыре дня назад? — ровным голосом спрашивает он.   — Да, — не таится Даниил. — Возвращаю вам ваше имущество, генерал, и еще раз прошу прощения.   Александр ищет слова и не находит их.   В принципе, все логично: маленький черный вихрь летает, где захочет, но у него есть вопрос.   — Данковский, как вы просочились мимо солдат и огнеметчиков?   — Именно что просочился, — отвечает Даниил. — По бортику, на цыпочках. И очень-очень тихо.   Александр массирует виски.   — С тех пор, как в Городе начались беспорядки, я приказал охране у оружейного вагона стрелять на поражение даже в гражданских. Вы понимаете, чем рисковали?   Вместо ответа Даниил начинает загибать пальцы — сначала на правой руке, потом на левой.   — Бритвенники, мародёры, чумные облака, крысы, песчаные ангелы, мясники, одонги, продажные караульные, Брага со своей бандой, мои приближенные, которых все время тянуло творить дичь. Господи, да меня однажды двудушники заперли! — На двудушниках, что бы это слово ни значило, у него заканчиваются пальцы, и он продолжает так: — А ещё был Горбун и его поджигатели. И — не сочтите за упрек — мятежные солдаты. Я в этом Городе рисковал жизнью каждую минуту. Ещё один раз погоды бы не сделал, поверьте.   Сделал бы. И не только ему. Одна мысль о том, что Александр, пусть и косвенно, мог стать причиной гибели Даниила, настолько страшная, что он торопится отшвырнуть ее подальше.   Когда он успел стать таким важным? Их встречи были редкими, короткими и только по делу.   — Сначала Бойни, теперь это, — Александр тяжело наваливается на стол и прожигает Даниила тяжёлым взглядом. Он не солдат, не родственник, не подчиненный — Александр не имеет права его отчитывать. Но будет. — У вас, Данковский, патологическая склонность к саморазрушению.   — Да, мне говорили, — отвечает Даниил и вдруг улыбается. Обычной искренней улыбкой без сарказма и яда. Хорошая улыбка, Александру нравится.   — Смотрите, я ведь не всегда буду рядом, чтобы вытащить вас из неприятностей, — слегка смягчается он. — Знаете, что полагается за кражу армейского имущества, особенно если речь идет об оружии?   — Догадываюсь, — кивает Даниил. — Но поверьте, все что я делал, я делал для спасения города.   — Просто пообещайте, что впредь будете осторожнее. Чтобы я мог уехать со спокойным сердцем.— Александр не может понять, что он, черт побери, делает. Они знают друг друга шесть дней — с каких пор судьба этого столичного доктора волнует его не меньше, чем его собственная?   Даниил смотрит на него с прищуром.   — Тогда и вы мне обещайте, генерал, — вдруг заявляет он. — Обещайте, что будете беречь не только своих людей, но и себя.   — Договорились. А что до этого, — Александр внимательно смотрит на холщовый мешок, из которого выглядывает металлическое дуло, — мне как минимум стоит рассердиться, а как максимум — заключить вас под стражу. Но раз уж вы говорите, что причина была, то я приговариваю вас к чашке кофе в моей компании.   — С превеликим удовольствием. — Даниил снимает плащ и вешает его на спинку стула. — В этот Городе днем с огнем не найдешь хорошего кофе.   Он снова улыбается, и Александра, никогда не видевшего моря, словно накрывает теплой волной.   *   — Так что вы думаете делать дальше?   Выставив на стол кофейник и две чашки, Александр достает из нижнего ящика стола небольшую бутылку коньяка и спрашивает: “Может быть немного облагородим?” — и, дождавшись одобрительного кивка, отвинчивает крышку.   Слегка осоловевший Даниил расслабляет галстук.   — Ну, здесь мои услуги определенно больше не требуются. Рубин и Бурах прекрасно справятся сами. Tак что у меня одна дорога — назад в Столицу. Не знаю, что там с Танатикой, но, скорее всего, от нее остались одни руины. Боюсь, что именно в этом Лилич мне не солгала. А там посмотрим. Наверное, опять буду читать лекции в университете. Погружать неокрепшие юные умы в удивительный мир медицины, так сказать. Если, конечно, Инквизиция не доберется до меня раньше.   Перспектива куда-то погружать юные умы явно не вызывает у него восторга, и Александр решает рискнуть.   — Но ведь сражаться со смертью можно по-разному. Отправляйтесь с нами, Данковский, — он подливает ему еще коньяка. — Армии пригодятся ваши умелые руки и светлая голова. Вы можете спасти сотни жизней.   Александр ощущает легкий укол совести, когда осознает, что сотни жизней — это лишь вторая причина.   Он очень хочет оставить маленький черный вихрь себе.   На лицо Даниила ложится тень. Возможно, Александру вообще не стоило трогать эту тему. Он шапочно, через три рукопожатия, знаком со своим тезкой Александром Данковским, сделавшим блестящую военную карьеру, и если сын не пошел на стопам отца, то на это, наверное, есть причины. Возможно, он просто ненавидит армию и все что с ней связано — среди столичной интеллигенции это модно.   Или он просто догадывается, что за мысли сейчас роятся в голове Александра.   — Я обещаю рассмотреть ваше предложение, — Даниил отодвигает стул и встает, — однако, поздно уже, а мне еще собирать вещи. Спасибо за кофе и за беседу, генерал Блок. Мне было приятно иметь с вами дело. Хоть кто-то в этой юдоли скорби не трепал нервы несчастному танатологу. Желаю вам как можно быстрее вернутся домой. И, конечно, со щитом, а не на щите.   Он протягивает руку. Александр обменивается с ним рукопожатием — узкая ладонь Даниила тонет в его руке, — и неожиданно говорит:   — Александр. Друзья зовут меня Александр.   Даниил смотрит на него своими красивыми карими глазами, и Александр ждет чего-то вроде: “Кофе не делает людей друзьями, даже если оно с коньяком”.   Тишина гремит все оглушительней. Нет бы дописать этот отчет пораньше и пойти спать в служебную квартиру. И не было бы сейчас этого неловкого молчания.   — Хорошо. В таком случае я Даниил.   — Даниил, — Александр наконец-то может произнести это вслух, а не в своей голове. — Мне, пожалуй, тоже пора. Если подождете пять минут, пока я сполосну чашки, то можем пойти вместе. А то ночью на улице опасно, а вы теперь без карабинов.   На улице безопасно. Те бритвенники, которых не перевешала Лилич, затихарились, а самые отчаянные нарвались на солдатские пули.   — У меня есть револьвер, два ножа и скальпель, — остро усмехается Даниил, продевая руки в рукава плаща. — Но я буду рад вашей компании.   — Ну, так где вы квартируете? — спрашивает Александр, когда они выходят из Управы в не по-сентябрьски теплую ночь.   — В Каменном Дворе. — Даниил поправляет галстук. — А вы?   — Какая жалость, — искренне расстраивается Александр. — Я в Дубильщиках. Нам, получается, в разные стороны.   “Давайте провожу вас”, — хочет сказать он и не говорит.   Даниил приглушенно смеется:   — Вот мы с вами два ойнона. Ни один не догадался уточнить локацию. Но раз уж мы вышли вместе, не выкурить ли нам по сигарете? Только у меня нет спичек.   Александр кивает и достает из кармана смятую пачку. Он планирует бросить, а пока поставил себе ограничение — не больше трёх в день. Придется нарушить лимит, но ничего страшного. Ещё несколько минут наедине с Даниилом того стоят.   Он чиркает спичкой и подносит ее к сигарете Даниила, и тот благодарно кивает.   Ночные улицы пусты и безлюдны. Завтра солдаты начнут разбирать тактические укрепления у мостов.   — Когда я в первый раз искал свою квартиру, я заблудился, — делится воспоминанием Александр. — Дошел до местного градообразующего предприятия, — как оно там, Бойни? Удивительно зловещая постройка, под стать названию. Хотя масштабы, конечно, впечатляют. Никогда не видел здания, от которого веяло бы такой тоской и безнадежностью.   — Видели, — слегка изменившимся голосом говорит Даниил и глубоко затягивается. — В Столице есть одно.   Александр кивает — наводящие вопросы не нужны. Когда он проходит мимо штаба Инквизиции, похожего на многоэтажный гроб, у него действительно возникает ощущение, что он высасывает из мира солнечный свет.   Снова накатывает желание забрать Даниила с собой, спрятать его от Инквизиции, просто взять за шиворот и закинуть в теплушку.   — Весь этот город — сплошной логистический кошмар, — соглашается Даниил. — Знали бы вы, как я тут плутал в первый день, плутал и ругался на латыни. Местные от меня шарахались. Хорошо, что я не женщина, а то подумали бы, что шабнак.   — Шабнак?   — Это местный демон такой, — Даниил выбрасывает окурок в мусорку и достает ещё сигарету, — из степной мифологии. В женском обличье и с костяными ногами. И знаете что — после того, что я здесь видел, я готов поверить, что он и правда существует.   “Он не хочет уходить”, — внезапно понимает Александр, поднося ещё одну горящую спичку. — “Он не хочет уходить. А я не хочу отпускать. Почему все так сложно?”   — А что значит “ойнон”? — он тоже вытряхивает из пачки сигарету — пятая уже, полное безобразие, — и обнаруживает, что спички закончились. Доигрался в джентльмена.   — Прошу вас, Александр, — Даниил подаётся вперёд, позволяя ему прикурить от своей. — Ойнон — это на степном языке. Уважительное обращение к мудрому человеку. Меня Бурах только так и называет.   Опять Бурах.   Александру стыдно перед самим собой за эту вспышку недовольства. Разве он имеет право на ревность?   И все же, какие отношения? Он наслышан о том, зачем мужчины в Столице носят красные шейные платки, а Бурах?   — Когда у вас поезд? — он решает сменить тему.   — Послезавтра, — Даниил смотрит на часы. — Вернее, получается, уже завтра.   Александр кивает. Один день. Один день, и маленький черный вихрь унесется из его жизни навсегда, и он успокоится. Наверное.   — Замечательно. Армия отбывает в среду. Я приду на вокзал вас проводить.   — Я буду вас ждать, — тихо отвечает Даниил.   Он выкидывает в мусорку второй окурок, и Александр следует его примеру.   Тишина опять падает между ними, но не та неловкая тишина Управы, а уютная, разделенная на двоих. И — Александр чувствует это всей кожей, даже волоски на руках встают дыбом, — в этой тишине рождается что-то новое.   — Даниил, — говорит он и просто смотрит ему в лицо.   Даниил осторожно ставит саквояж на землю и обнимает лицо Александра ладонями.   — Саша.   Александр забывает как дышать. Одно простое слово, вложенное в уста Даниила вышибает из легких весь воздух.   — Скажи еще раз, — почти умоляет он, — скажи.   — Саша, — с удовольствием повторяет Даниил. Подушечки больших пальцев нежно поглаживают обветренные губы Александра, — Саша. Сашенька. Мой Сашенька.   Чтобы дотянутся до его лица, Даниилу приходится встать на цыпочки, и Александр слегка наклоняется, чтобы облегчить ему задачу.   — Твой, — соглашается он и увлекает Даниила обратно в Управу.   * Комната, в которой Александр обычно ночует, когда работы настолько много, что нет времени дойти до квартиры — ну, как ночует: на пару часов прикладывается к подушке, — не запирается на ключ, но раньше семи здесь не появится даже уборщица.   Обстановка скромная, самое оно для военного: койка, рукомойник, стол, стул. На стене плакат с одним из тех чудиков, которых Александр порой встречает в городе. Под самым потолком небольшое зарешеченное окно, за которым сейчас царит ночь. Даниил внимательно смотрит на него, заглядывает в лицо Александру, медленно обводит языком по тонкой верхней губе, улыбается и шепчет:   — Заключите меня под стражу, генерал.   В его голосе звучат какие-то новые хрипловатые нотки, и Александр окончательно отпускает себя.   — Разве можно запереть смерч? — спрашивает он и кладет руки на плечи Даниилу.   — Что? — карие глаза расширяются от удивления.   — Маленький черный смерч, — Александр по-детски радуется, что может сказать это вслух, — Ты.   “Мой”, — хочется добавить ему, но это не так. То, что Даниил согласился на близость, ничего не значит. Завтра он сядет на поезд, и кто знает, увидятся ли они ещё хотя бы раз.   — Это вы меня сейчас с чумным облаком сравнили, генерал? — тон Даниил убийственно серьёзен, но глаза все еще улыбаются. — Не очень-то возбуждает, знаете ли.   — Мы опять перешли на церемонии? — собственный голос тоже кажется Александру хриплым. Возбуждение согревает кровь.   — Это от неожиданности, — открещивается Даниил и целует.   Александр раскрывает губы в ответ, Александр пьет его дыхание, отдающее табаком и кофейными зернами, Александр пробует его на вкус, одной рукой обнимая за талию, а другой придерживая за затылок. Они прижимаются друг к другу так тесно, что кажется, будто чужое сердце стучит в его груди.   Даниил сдавленно стонет ему в губы, дышит неглубоко и часто, трется бедрами о пах и гладит, гладит по спине. Александр толкается языком настойчивей, проводит по зубам, трогает нёбо.   Он разрывает поцелуй, когда перестает хватать воздуха. Даниил смотрит на него темными, абсолютно шальными глазами, одним быстрым движением выворачивается из плаща и развязывает галстук. Когда дело доходит до жилета, Александр мягко перехватывает его руку.   — Можно?   Даниил смотрит на него с уже знакомым прищуром и кивает.   Александр возится с жилетом осторожно, то ли из опасения испортить явно дорогую вещь, то ли потому что ему хочется прикасаться к Даниилу только так — бережно и аккуратно, как к произведению искусства. Разобравшись с жилетом, он избавляется от рубашки, тянет с плеч тонкую белоснежную ткань, смотрит на плотные мышцы, на треугольник черных волос под поясом брюк.   Тонкий шрам пересекает грудь Даниила наискосок от правого плеча к левому бедру, как будто его рубанули саблей.   — Это здесь? — спрашивает Александр, и оно возвращается. Желание защитить Даниила от всех бед этого мира   Даниил прослеживает его взгляд и качает головой.   — Нет, это ещё в Танатике. Несчастный случай во время эксперимента. Нужен был ассистент, но я не хотел ждать. Серафима меня тогда чуть в окно не выкинула.   Александр не знает, кто такая Серафима, но он хочет знать. Он хочет знать о Данииле все. Хочет, чтобы тот остался с ним.   На его мундире нет пуговиц — он снимает его одним движением и аккуратно вешает на спинку стула поверх кожаного плаща. Тянется к рубашке, но Даниил останавливает его одним острым взглядом.   — Саша, — снова этот прищур, — тебе не кажется, что сейчас моя очередь?   Александр вытягивает руки по швам, как новобранец на плацу.   Пуговиц всего шесть, Даниил расстегивает их одну за другой, медленно и сосредоточенно, словно проводит какой-то эксперимент.   — Значит, карабины, — заключает наблюдающий Александр. Просто чтобы ещё раз услышать звук его голоса.   Даниил отвечает кривоватой улыбкой.   — Мне хотелось увидеть тебя перед отъездом, и я не нашел другой причины. Дети не хотели отдавать, пришлось договариваеться с Марией, чтобы она договорилась с Ханом. Я дурак?   Причина? Разве нужна она была, эта причина?   — Надо было просто прийти, — выдыхает Александр. — Раньше. Я тебя ждал.   На лице Даниила мелькает болезненное выражение. Он добирается до последней пуговицы, вытаскивает рубашку из брюк, разводит в стороны полы и смотрит — смотрит внимательно и изучающе. Образ ученого, наблюдающего за ходом эксперимента опять прыгает в голову Александра.   — Возвращаю твой вопрос, — Даниил касается его шрама подушечкой большого пальца. Касание легкое, почти невесомое, — расскажешь, как ты его получил? При Бродах?   — Нет, ещё раньше, во время мятежа. Лонгин не первый и не последний, это было… — теплые губы мягко касаются его кожи, спускаются от ключицы до пупка — для этого Даниилу приходится на колени, — и воздух в легких Александра заканчивается от всего сразу. И от ощущений, и от открывшегося зрелища.   — Почему ты замолчал? — негромко спрашивает Даниил. — Продолжай, я слушаю. Я слушаю очень внимательно.   Он покрывает поцелуями твердые кубики пресса — воздух врывается обратно в лёгкие раскаленной волной, и Александр продолжает:   — …это было двенадцать лет назад. Я тогда …   Он едва сдерживает стон, когда язык начинает ласкать ямку пупка.   — …я был рядовым. Без особого опыта, но с горячей головой и обостренным чувством справедливости.   Губы скользят ниже, а тонкие пальцы возятся с застежкой ремня, бесцеремонно выдергивают его из пазов и отбрасывают в сторону.   Александр сжимает зубы и кулаки, когда Даниил расстегивает пуговицу брюк, тянет вниз ширинку и стягивает с него брюки вместе с бельем.   — Что дальше?   — Да ничего особо не было, — Александр дышит медленно и размеренно, но внутри у него оживает вулкан — до этого мирно спящий.   Он не считает секс важной частью своей жизни — это просто голод тела, который вполне можно утолить самостоятельно, чтобы не отвлекал от по-настоящему важных дел. Когда — довольно редко, — у него бывают партнёры, это происходит просто. Два человека в темноте под одеялом, ритмичные движения, скупые поцелуи. Александра это вполне устраивает.   Устраивало.   Сейчас он представляет себе Даниила — полностью голого, с его членом во рту, с горячими ладонями на бедрах, и через его позвоночник будто пропускают электрический ток.   Ему хочется мягко собрать в ладонь черные волосы, вынуждая Даниила опустится ещё ниже, но это только фантазии. Он скорее отрубит себе пальцы, чем будет его принуждать.   — …примерно десять минут рядовой Блок отважно сражался за своего генерала, а потом темнота. Пришел в себя в госпитале, — поясняет он.   — Больно было?   Когда на смену губам приходит горячий язык, Александр не выдерживает, запрокидывает голову и глухо стонет в потолок, чувствуя кожей ухмылку Даниила.   — Нет, меня уже обкололи морфием.   — Значит, ты родился под счастливой звездой, — Даниил продолжает вылизывать его шрам, и Александр думает, что его звезда действительно очень счастливая, самая счастливая на всем небосводе.   — Это была не звезда, Даниил. Это был человек. Мой сослуживец. Он вынес меня с поля боя.   — Вот как, — Даниил выпрямляется, и Александр бездумно сжимает ладонями его бедра. — Я бы пожал ему руку.   — У тебя будет шанс — если поедешь с армией, — воздух в комнате дрожит и плавится как над костром, и Александру хочется проделать с Даниилом то, что он делал с ним. Попробовать на вкус его кожу. — Сейчас это мой заместитель. Он принял командование, когда Власти отправили меня сюда.   Даниил делает шаг назад— Александр успевает испугаться, что он все испортил, и жалуется.   — Брюки. Мешают.   Бряцает причудливая — на язык проситься слово “пижонская”, — застёжка ремня, и Даниил раздевается до конца. Полностью голый, он не подходит к Александру, а остаётся на месте, словно позволяя себя рассмотреть.   Его тело стройное, но крепкое, а талия ещё тоньше, чем казалась под слоями модной столичной одежды; на молочно-белой коже рассыпаны родинки, черные волосы в паху вьются мелкими кольцами.   Он похож на хрупкую фарфоровую статуэтку, и Александру вдруг становится страшно прикасаться к этому фарфору заточенными под винтовку и карабин руками.   Сломает ведь.   На щеку ложится прохладная ладонь.   — Саша, что не так? — с тревогой спрашивает Даниил.   В какой момент он научился читать мысли?   — Все так, — Александр мягко отнимает его ладонь от лица, подносит к губам и медленно целует каждый палец. — Просто мой последний раз с мужчиной был два года назад.   Даниил понимающе кивает:   — Тогда я сам.   Он приседает перед саквояжем и долго сосредоточенно в нем копается. Шипит, явно обо что-то уколовшись, гремит какими-то склянками, пока наконец не находит то, что ищет. Александр узнает мазь от ожогов — в его аптечке есть такая же небольшая синяя банка.   — Дай мне пять минут, — пальцы погружаются в белую массу, — пять минут, и я буду готов.   — Можно… — горло Александра против его воли превращается в пересохший колодец, — можно мне посмотреть?   Взгляд Даниила становится задумчивым, словно он решает в уме какое-то уравнение.   — Только если обещаешь не трогать себя. Иначе все кончиться слишком быстро. Ты обещаешь, Саша?   Александр кивает, пожирая его взглядом.   — Сядь на кровать, — звучит почти как приказ, и он с готовностью подчиняется.   Даниил встает у стены спиной к нему, слегка прогибается и оттягивает в сторону бледную ягодицу. Покрытый мазью палец поглаживает вход, и Александра начинает колотить.   Тот, кто служит родине и людям, давно поселил в голове мысль, что ничего не хочет для себя — он оброс броней внутри и снаружи. И сейчас она разваливается на части.   Когда Даниил пропихивает в себя палец и тихонько шипит сквозь сжатые зубы, в паху тяжелеет так резко и внезапно, что рука сама тянется к наливающемуся члену.   — Саша, — Даниил поворачивает голову. Одной рукой он упирается в стену, а второй продолжает ритмичные движения между ягодиц, — сейчас нельзя, Саша. Если ты не уверен, что сможешь, лучше закрой глаза.   Ткань покрывала тонкая и колючая, Александр плотно прижимает к ней обе ладони. Он не хочет закрывать глаза. Он хочет слизать каждую каплю пота скатывающуюся по узкой спине.   — Нет, продолжай, — почти умоляет он. — Продолжай.   Даниил кивает и вводит второй палец. Он все ещё смотрит на Александра — то ли для того, чтобы убедится, что тот не нарушит договоренность, то ли потому, что хочет.   Александру нравится думать, что второе.   — Ещё чуть-чуть, — Даниил прижмуривается и тихонько шипит, — потерпи, пожалуйста.   Наконец он медленно вытягивает пальцы — при виде открывшегося пульсирующего входа Александр сухо сглатывает, — наскоро вытирает руки приготовленной заранее салфеткой, комкает ее и бросает в рукомойник.   Александр встает и сдергивает с кровати покрывало.   — Как мне лечь? — спрашивает его Даниил, и Александра в который раз перетряхивает. — Как ты хочешь, Саша?   “Как угодно, лишь бы с тобой”.   — Я хочу видеть твое лицо, — говорит Александр.   Даниил ложиться навзничь и слегка разводит согнутые в коленях ноги. Член влажно блестит смазкой.   — Так?   — Так, — Александр садится на край кровати и, повинуясь неизвестно откуда взявшемуся желанию, берет в руки маленькую аккуратную ступню. Он сам не знает зачем. Он никогда и никому такого не делал. Никто никогда не делал такого с ними. Но он хотел попробовать на вкус всего Даниила. И он попробует.   Даниил ничего не говорит, но его голодный ожидающий взгляд из-под полуопущенных ресниц пробирает до самых костей.   Александр поглаживает выступающую косточку на щиколотке и прижимается щекой к гладкой ступне.   — Колючий, — с губ Даниила срывается легкий смех, который перетекает в судорожный выдох, когда Александр проводит языком по подушечке большого пальца, а потом забирает его в рот целиком.   Даниил выгибается дугой, практически встаёт на лопатки, пальцы мнут простыню, взгляд становится совсем нечитаемым.   — Еще, — шепчет он.   Александр забирает в рот ещё два пальца, проводит языком по ложбинкам между ними. Даниил дрожит, и рассудок вспарывает острая, как кортик, мысль — из такого положения он легко может сломать Александру челюсть одним движением. И от осознания этого факта пожар в крови разгорается все сильнее.   Но Даниил не двигается, Даниил дрожит и кусает губы, пока Александр облизывает все пальцы на его ноге, а потом повторяет все тоже самое с другой.   Покончив с этим, он отстраняется и забирается на кровать, но не спешит: опускается на гибкое, призывно раскинувшееся тело, просто нависает и смотрит, смотрит так, словно хочет выжечь лицо Даниила на внутренней стороне своих век.   Завтра приедет поезд.   — Ты, — шепчет Александр прямо в узкие искусанные губы.   — Я, — Даниил подставляет горло, и Александр ласкает губами мягкую прохладную кожу, спускается вниз дорожкой поцелуев, по очереди касается губами аккуратных твердых сосков, проводит ладонью между скользких от мази ягодиц.   Несмотря на все усилия, Даниил все ещё тесный и узкий для него — Александр понимает это, когда толкается пальцем на пробу.   — Давай, — Даниил приподнимает бедра, и Александр пропихивает второй палец, осторожно сводит и разводит их, разминая мышцы. Вскрик Даниила звучит как выстрел в черепной коробке, и лишенный брони Александр ранен — нет не ранен, он убит.   — Саша, — Даниил тяжело и рвано дышит, — трахни меня, Саша.   — Нет, — Александр аккуратно высвобождает пальцы, — трахать я тебя не стану. Но я буду тебя любить.   Он думает, что это неправильно. Что любить Даниила нужно не на жесткой застеленной ветхим бельем койке, а на роскошной широкой кровати, вроде той, которую он видел в музее: с балдахином и спинкой, расписанной изображениями греческих богов, ни один из которых не сравнился бы с ним.   — Дурак, — с нежностью говорит Даниил, шире раздвигая ноги.   Александр притирается головкой к растянутому горячему входа и двигает бедрами.   Все его опасения летят в пропасть. Он не сделает Даниилу больно. Но обязательно сделает хорошо.   Даниил зарывается пальцами в его волосы.   Александр входит в него медленно, давая возможность привыкнуть, и наконец ложится сверху.   Даниил обхватывает его ногами за талию, скрещивая заглаженные Александром щиколотки у него на пояснице. Александр берет его лицо в свои руки, покрывая быстрыми и лёгкими поцелуями.   Когда он делает первый толчок, Даниил глухо вскрикивает, и его ресницы темнеют. Александр собирает губами слезинки, выступившие в уголках его глаз, и с тревогой спрашивает:   — Больно?   — Нет, продолжай, — Даниил сдувает со лба взмокшую челку. — Продолжай.   — Но ты ведь скажешь, если что-то будет не так?   Даниил молча кивает, и Александр отпускает себя.   Он двигается короткими, сильными рывками. С каждым движением разум охватывает горячечная пелена. Даниил глухо вскрикивает под ним, мокрая прядь лезет в глаза, он ещё раз сдувает ее с лица, но все бесполезно, и Александр прихватывает ее зубами.   Даниил цепляется за его плечи, вынуждая двигаться быстрее и сильнее, впуская глубже, щедро делится с ним жаром своего тела.   Александр просовывает руку между их животами, обхватывает его член, водит по стволу, поглаживает пальцами головку, и Даниил заходится хриплым стоном.   Его пальцы ласкают затылок Александра, выписывают круги на коже, его губы шепчут:   — Саша… Сашенька.   Александр вколачивается в него сильными размашистыми толчками, выходит почти до конца и сразу врывается обратно, Даниил извивается, всхлипывает и ругается — судя по интонации это именно что ругательства, — на незнакомом языке, наверное на латыни; у Александра не очень с языками, но докторам, вроде, положено знать латынь. Шлепки плоти о плоть смешиваются со скрипом кровати, и комната качается как подгулявший пьяница.   Оргазм несет, кружит, ломает и выкручивает увлекает за собой, снова наполняет вены Александра жидким огнем; Даниил сжимается вокруг него и с коротким криком выплескивается ему на живот.   Александр прижимает его к себе, впитывая всем телом последнюю дрожь затихающего удовольствия, и комната погружается в блаженную тишину.   Они замирают — один пульс, одно сорванное дыхание, одно сердце на двоих, и прижимаются друг к другу взмокшими лбами.   Спустя примерно вечность Даниил кладет ладонь на спину Александру.   — Тяжело.   — Извини, — Александр поспешно скатывается в сторону. Даниил встает и идет к рукомойнику.   Тщательно обтеревшись салфетками, он мочит ещё одну пачку и возвращается к кровати. Александр тянет руку, но убирает ее под задумчивым взглядом.   — Мне надо покурить, — говорит Даниил, очистив живот Александра от следов своей спермы. — Тебе тоже.   — Спички, — напоминает Александр.   Даниил шарит в карманах плаща и с торжествующим возгласом выуживает сразу две.   — Я совсем забыл про детскую валюту, — довольный собой, заявляет он. Александр не задаёт вопросов, Александр лежит на боку и любуется его узкой белой спиной, пересчитывает родинки на аккуратных крепких ягодицах.   По комнате плывут клубы сизого дыма. Спички две, а сигарета одна. Они курят ее по очереди. Даниил сидит на краю кровати, поджав под себя одну ногу, и Александру хочется остаться в этом мгновении навсегда.   — Саша? — Даниил передает ему сигарету.   — М? — Александр затягивается, возвращает ее, садится и целует его в спину между лопатками.   Даниил заводит руку за плечо, прохладные пальцы находят его щеку с безошибочной точностью.   — Ядреный у тебя кофе, Саша. Давай перед моим отъездом повторим?   Александру нравится эта идея. Очень нравится.   — Но тогда или к тебе, или ко мне. Если кто-то из моих людей увидит, как из подсобки выхожу сначала я, а потом ты, что я им скажу?   — Скажи, что здесь проходил процесс вербовки в военные доктора, — серьезно отвечает Даниил. — Весьма действенный, мне понравилось. Только больше никого так не вербуй, ладно?   Александр замирает, боясь поверить.   — Так ты поедешь? С нами тебе не нужно будет волноваться об Инквизиции. Мои люди будут тебя защищать. Я буду тебя защищать.   — Даже от Манна? — уточняет Даниил.   — Даже от Манна.   — Даже от Орфа?   — От кого понадобится, от того и буду.   Даниил оборачивается и заглядывает ему в лицо. Мокрая челка опять липнет ко лбу, Александр борется с желанием расчесать ее пальцами, а потом думает — а зачем собственно бороться?   — Мой герой, — слегка печально говорит Даниил и словно кот жмурится от ласки. — Зачем ты себя обманываешь? Ты не отправишь солдат умирать за своего любовника. Ты не такой человек. А был бы такой, я бы тут сейчас не сидел.   Александр молчит. Солдат он не пошлет, это да. Но пойдет сам.   — Значит не поедешь, — говорит он. — Хорошо. Я уважаю твое решение.   Даниил тушит окурок в рукомойнике.   — Я хочу этого, Саша, — очень серьезно говорит он. — Я это понял ещё когда ты спросил меня в первый раз. Но видишь ли, есть некоторые сложности. В Столице остались люди, которые очень для меня важны. Мой таглур, как говорит Бурах. Они все перестали отвечать на мои письма почти неделю назад. Я должен убедиться, что с ними все хорошо. Или нехорошо. Я в любом случае должен знать. А потом я приеду. К тебе. Уговор?   — Уговор, — соглашается Александр.   Даниил подтягивает к себе брюки и начинает одеваться.   — А теперь мне и в самом деле пора. Вещи сами себя не соберут, да и вообще, мне много с кем надо попрощаться. С Бурахом и с братьями, с Люричевой.   — Передай Бураху, что ты мой, — всё-таки не сдерживается Александр. Он не ревнив, но бесконечное “Бурах, Бурах, Бурах” мешает сохранить голову холодной.   Или просто до этого ему некого было ревновать. Маленький черный вихрь разворошил ему всю душу, посеял в ней новые чувства.   — Непременно передам. Уверен, он будет благодарен, что я не стал держать в себе информацию, которая ему совершенно без надобности. — Даниил повязывает шейный платок. — Не надо так, Саша. Я этого не люблю.   Он выуживает из кармана крохотное зеркало и придирчиво разглядывает себя.   “Столичный пижон”, — с нежностью думает Александр.   Даниил накидывает плащ и проводит расчёской по волосам.   — Можешь не провожать, — когда он наклоняется, чтобы поцеловать Александра, на одеяло падают круглые часы на цепочке. Александр возвращает сначала поцелуй, а затем и их.   — Красивая вещь. Она тебе подходит.   Крышка часов порядочно потемнела от старости, но на ней четко различима свернувшаяся кольцами змея. Вместо глаз у нее крошечные изумруды.   — Купил в антикварном магазине на первую стипендию. — Даниил явно радуется комплименту. — У меня их дети на что только не пытались выменять. Для местных это почти сакральный предмет: они верят, что в часах заключена душа человека.   Он стоит, о чем-то размышляя, а потом продолжает:   — Вот что. Раз они пришли к тебе, то пусть у тебя и остаются.   — Тогда мои сейчас придут к тебе, — Александр встаёт с кровати.   Нечего разлеживаться, у него тоже полно дел, а без Даниила постель все равно пуста.   Без него пуста вся Управа, весь Город.   Александр достает из кармана мундира большой золотой диск и отдает его Даниилу.   Тот вертит в руках подарок и смотрит слегка растерянно.   — Ты уверен? Они именные. И, кажется, золотые. Это не равноценный обмен.   — Равноценный, — твердым голосом произносит Александр. — Или так, или никак. Если захочешь, при следующей встрече обменяемся обратно.   — Ну, в таком разрезе я согласен, — Даниил бережно убирает часы в карман.   — Я буду тебе писать, — обещает он и исчезает за дверью.   *   Примерно через месяц Александр действительно получает письмо, но не от Даниила.   *   “Уважаемый Александр Блок, — пишет ему некто, не пожелавший оставить ни подписи, ни обратного адреса, — за блестяще проведенную операцию в Городе-на-Горхоне вам была положена увольнительная на неделю, но вы решили ею не пользоваться. Это ошибка. Сим письмом настоятельно рекомендую вам проверить, все ли хорошо у тех, кто вам дорог. Времени очень мало. Поспешите”.   Вместе с письмом из конверта выпадает билет на поезд до Столицы.   После бессонной ночи Александр принимает решение. Они здорово потрепали противника, и по всей линии соприкосновения уже четвертый день наблюдается затишье; его толковый заместитель прекрасно проявил себя, когда он отбыл в Город-на-Горхоне. Да и увольнительная с открытой датой и правда на руках.   Один день в дороге, один день, чтобы проверить своих. Итого три дня. Ну, допустим.   Надя встречает его радостным удивлением, Сережа и Антон повисают на плечах.   Александр пьет чай, выслушивает последние семейные новости: тетя Лиза опять собралась замуж, мама завела третьего кота, отец подумывает продать городскую квартиру и перебраться в загородный дом, ну а сам-то он так?   “Влюблен”, — хочет сказать Александр.   — По-разному, — говорит Александр.   Он играет с детьми в войну, чинит покосившаяся дверь в гостиную и откланивается.   Если этот неизвестный шутник попадется ему в руки, то отправится под трибунал.   Теперь домой, выспаться, а завтра снова в дорогу. Рука, нырнувшая в карман шинели, нащупывает там часы и какую-то бумагу. А, ну да.   Даниил оставил ему свой адрес, а так как сегодня воскресенье, то у Александра есть шанс застать его дома.   Чувствуя себя немного глупо, он покупает у сухонькой улыбчивый старушки букет георгин.   Она с одобрением смотрит на его шинель и неожиданно спрашивает:   — Свататься?   — Нет, просто в гости, — слегка смущённо отвечает Александр и отказывается от сдачи.   — Ну, иди-иди, — добродушно хихикает она, сгребая монеты в карман белоснежного передника, — гость…   Даниила нет дома. Александр несколько раз нажимает на кнопку звонка, морщится от противного громкого звука и вздыхает. Значит, не судьба.   И тут его прошибает осознанием. Человек, отправивший письмо, ничего не говорил про его семью. Он говорил про дорогих ему людей.   Только вот они с Даниилом ничем не выдали себя. Повторить не получилось — дела отняли у Александра весь вечер и большую часть ночи. Улица, на которой они целовались, была безлюдной. Сдержанное прощание на станции включало в себя одно рукопожатие, одно обещание поиграть в шахматы и одну бумажку с адресом, торопливо засунутую в карман шинели.   Человек, который что-то знал, который выдернул Александра с Южного Фронта, не иначе как сидел в шкафу в Управе.   Выглянувшая из соседней квартиры девушка говорит, что господин Данковский не появлялся уже давно. Да, да, она точно знает — он оставил ей ключи и попросил иногда поливать кактус, а она очень любит растения. Так вот, она заходила три дня назад: земля сухая, и подоконник пыльный — она протерла, не сложно же.   Александр отдает ей букет.   Выбравшись на шумную улицу, он садится в машину и задумчиво закуривает. Нужно найти Даниила и убедиться, что он в порядке, но Александр понятия не имеет с чего начать. Он совершенно ничего не знает о Данииле.   Есть ли у него друзья кроме… как это слово…таглура? Живы ли сейчас его родители? Где офис Танатики?   После недолгих размышлений он возвращается в подъезд и звонит в квартиру той девушки: раз Даннил доверил ей ключи, возможно, они приятельствуют. Но нет, она просто считает, что нужно поддерживать хорошие отношения с соседями.   Поблагодарив ее, Александр выходит на лестничную клетку, спускается на этаж вниз и совершает поступок, которым совершенно не гордится — садится на ступеньки и запаливает ещё одну сигарету.   Озарение приходит с третьей затяжкой.   Университет, где преподают медицину, в Столице только один.   Но и там его не ждёт ничего, кроме горького разочарования и восхищённых взглядов, которые украдкой бросают на него некоторые студентки. Нет, бакалавр Данковский уже давно не появлялся.   Александр выходит на улицу и закуривает четвертую сигарету, превысив таким образом свой дневной лимит никотина.   Даниил, где же тебя искать?   Он получает ответ, вернувшись домой поздно вечером и обнаружив, что в его любимом кресле расположилась инквизитор Аглая Лилич.   * Александр не задаёт ей глупых вопросов. Отчего-то он совершенно не удивлен, что у Инквизитора есть ключи от каждой квартиры в этом городе. И в прямом смысле, и в метафорическом.   Он просто распахивает дверь, делает шаг в сторону и говорит:   — Вон.   Лилич смотрит на него не мигая — змея она и есть змея, — и скучающим голосом бросает:   — Данковского приняли месяц назад.   Пол качается под ногами как палуба корабля во время шторма.   Александр опускается на софу и тяжело наваливается локтями на колени.   Надо было всё-таки забросить Даниила в теплушку.   — Письмо и билет, — говорит он. — Это были вы.   Еще интереснее. Лилич отбывает сразу после совещания в Соборе; когда Даниил приходит в Управу с карабинами, ее уже нет в Городе.   — Кто бы мог подумать, — качает головой она, — слухи о том, что в военные идут исключительно люди, которых природа обделила интеллектом, оказались неправдой.   — Он … — Александру сложно говорить, рот будто полон камней.   Месяц. Целый месяц.   — Жив. Пока, — а вот у Лилич проблем с камнями во рту нет. — Но “пока” — это очень интересное слово.   Александр не знает, что отвечать. Александр не знает, что делать. Его холодная голова сейчас охвачена пламенем. Если он соберёт солдат, они без труда и с превеликим удовольствием возьмут штаб Инквизиции штурмом, но нет. Это государственная измена. Не говоря уже о том, что просто дикость. Да и для Даниила может быть поздно.   Александр обещал защищать — ему. И что при необходимости пойдет сам — себе.   — Вы мыслите в верную сторону, Александр Евгеньевич, — Лилич элегантно закидывает ногу на ногу. Как у нее это выходит в таком узком платье? — он очень плох. Ему нужна медицинская помощь, а в нашем заведении, как вы наверное догадываетесь, такая услуга не предусмотрена. Если не вытащить его в ближайшие три дня, он покинет нас навсегда.   Голову Александра заволакивает красный туман, и следующие слова Лилич долетают как будто сквозь вату:   — Поэтому я планирую сделать это сегодня ночью.   Александр резко поднимет голову. Он, наверное, ослышался.   — Что?   — Вы со мной, Александр Евгеньевич? — Лилич смотрит на него пристально и холодно.   Александр скорее пустит себе пулю в висок, чем довериться хоть кому-то из них, даже Лилич — а ведь она не самая худшая. Это все равно, что прыгнуть в кишащую крокодилами речку, только крокодилы разорвут тебя, потому что голодны, а инквизитор — потому что может.   — Да, — отвечает он.   * В гулких подземных коридорах цокот каблуков Лилич разносится где-то на километр. Эхо подхватывает его, швыряет о стены, тащит все дальше и дальше, пока он не растворяется в темноте.   Какое-то время Александр молча скрипит зубами, наконец его нервы не выдерживают:   — Вам не кажется, что вы выбрали слегка неподходящую обувь?   — Мне кажется, что указывать даме что ей носить — это хамство, — не оборачиваясь, бросает она, — к тому же, вероятность наткнуться здесь на охранника равна нулю. Сложно представить, чтобы кто-то захотел украсть у Инквизиции труп. Сложно представить, чтобы кто-то захотел украсть у Инквизиции хоть что-нибудь. Лично я таких идиотов не знаю, а вы, Александр Евгеньевич?   — Зачем тогда этот маскарад? — мрачно спрашивает он. Форма охранника с вышитым на рукаве “железным сердцем”, которую перед уходом оставила Лилич, жжет ему кожу. Вечером он сожжет в печке и куртку, и фуражку, и брюки, а сапоги порежет на ремни.   — Затем, что нас могли увидеть на территории, и если я имею право находится здесь на законных основаниях, то к вам, Александр Евгеньевич, будут вопросы. Особенно если вы планировали явится в мундире. Кстати, белый вам к лицу, если вас это утешит.   Александр снова скрипит зубами. За кого она его держит? За человека, который по доброй воле полез в самое большое змеиное гнездо на свете, за непроходимого идиота?   Все правильно делает.   — Мое лицо в любом случае знает каждая собака. Даже явись я в мундире, это бы мало что изменило.   — Да? — удивляется Лилич. — А я слышала, что вы не любите публичность и принципиально не появляетесь перед фотографами. Я тут покопалась немного в газетных архивах за последние пять лет и, представляете, — нашла только одну вашу фотографию: “Герой битвы при Бродах, легендарный генерал Пепел в младенчестве”. Не знаю, что там с собаками, но не стоит путать свою восторженную милитари паству, для которой вы боженька, и нашу охрану. Сюда, пожалуйста.   Широкий коридор разветвляется на два поменьше, Лилич уверенно сворачивает в правый, и Александр следует за ней.   — К тому же, — продолжает она, — если нас и правда поймают с не совсем трупом на руках, боюсь, уже не будет иметь значения, знакомо ли кому-то ваше лицо. На виселице все выглядят одинаково.   — Тогда зачем вы так рискуете? — интересуется Александр, просто чтобы поддержать разговор. Низкие потолки наводят на него тоску. — Он вас ненавидит.   Лилич пожимает плечами:   — И? Вот вы, к примеру, меня презираете, но помогаете же.   — Я помогаю не вам, а ему. — Александр потирает лоб. Голова болит с самого утра, с тех пор, как квартира Даниила встретила его закрытой дверью. — И я презираю не лично вас. Я всю вашу братию презираю.   — Прямо от сердца отлегло, — насмешливо бросает ему Лилич. — Мои мотивы — это мои мотивы. Они вас не касаются. Я же не спрашиваю, зачем прославленный генерал Порох…   — Пепел, — мысленно Александр ругает себя последними словами за то, что поддался на почти детскую провокацию.   — Зачем прославленный генерал Пепел рискует своей жизнью, честью и репутацией ради беспокойного столичного бакалавра, которого знает меньше недели. Вот вам не приходило в голову, что никакого Данковского тут давно нет, а может и не было никогда? Что это просто ловушка, чтобы в этих застенках оказались и вы? Причем рассчитанная на очень глупого зверя.   Именно эта мысль обжигает разум Александра, когда за Лилич закрывается дверь. Это почти наверняка ловушка. Но если он не попробует, то остаток жизни проведет с мыслью, что, возможно, бросил Даниила в тот момент, когда нужен был ему больше всего.   — Я и так в этих застенках, — пожимает плечами Александр.   “И я дал слово”.   — Туше. Однако, мы пришли.   Лилич останавливается перед массивной металлической дверью без каких-либо табличек.   — Будьте так добры, помогите даме. Вы там как — при виде трупов в обморок не падаете?   Александр молча толкает тяжелую дверь.   *   Просторное помещение, освещенное тусклым светом люминесцентных ламп заставлено металлическими столами, и почти на каждом лежит укрытое резиновой простыней тело.   — На вас правый ряд, на мне левый, — командует Лилич, и Александр подчиняется. За свою жизнь он видел бесчисленное количество трупов, но когда оказывается рядом с первым телом и аккуратно приподнимает импровизированный саван, его пальцы слегка дрожат. Он очень боится найти Даниила и узнать, что не успели. И он очень хочет верить, что сыворотка, о которой говорила Лилич, действительно позволяет выжить при такой температуре.   Это девушка. Высокая, стройная, с кудрявыми рыжими волосами. На ее лбу темнеет пулевое отверстие. Девушке нет и пятнадцати лет.   — Боже мой, — шепчет Александр, прежде чем аккуратно вернуть простыню на место.   — Она швырнула самодельную бомбу на веранду летнего ресторана, — в плотной вязкой тишине морга негромкий голос Лилич кажется чуть ли не криком, — в тот момент когда там находился… Неважно, назовем его “кое-кто”. Вместе с ним погибли его жена, двое детей, официантка, женщина проходившая мимо и еще четыре человека. Невинные души, такие как Даниил Алексеевич, попадают сюда не так часто, как вам кажется.   — Ребенок не смог бы собрать бомбу, — Александр направляется к следующему столу, — ее кто-то использовал.   — Разумеется. Но расскажите об этом родственникам погибших. В ваших глазах мы все чудовища, Александр Евгеньевич, но ответьте мне на простой вопрос: разве в армии не убивают и не пытают людей?   Александр снимают следующую простыню. Грузный мужчина с раздробленной правой рукой.   — А этот — серийный убийца. Предпочитал светловолосых мальчиков не старше пяти. Никак не хотел рассказывать, где запер последнего. Ребенка не спасли, если вам интересно. Умер от обезвоживания.   Александр чертыхается — у нее что, еще одна пара глаз на затылке? — и отвечает на вопрос:   — Вы сравниваете разные вещи. Мы защищаем свою страну.   Он ненавидит применять пытки к военнопленным и до последнего оттягивает момент, когда нужно отдать приказ, но иногда без этого никак. Чтобы беречь своих людей, приходится жертвовать чужими. И собственной душой.   Следующий стол. Опять мужчина, но с разбитой головой.   — Представляете, какая штука, — на этот раз Лилич решает избавить Александра от деталей его биографии. — Мы тоже защищаем свою страну. Только мы чудовища, а вы белоплащовые герои. Ну или красномундирные.   — Мы с вами сейчас договоримся до того, что вы все до одного святые, — заглянув в лицо следующему мертвецу Александр давит рвущийся из горла вопль, потому что на мгновение ему кажется, что это Даниил. Но, приглядевшись как следует, он понимает — нет. Просто похож.   — Зачем же одну крайность заменять другой? — голос Лилич снова разбивает тишину. — Просто кроме черного и белого в мире существуют и другие цвета. Тааак, вот он, наш юноша бледный со взором горящим.   Александр разворачиватся и, слегка пошатываясь, словно возвращающийся из кабака пьяница, идет к ней.   На какую-то секунду из мира исчезает все: Лилич, железные столы с трупами, приглушенный свет ламп, мерзкий химический запах и даже ощущение холода. На своем месте остаются лишь Александр и человек, безжизненно вытянувшийся на своем смертном ложе.   Даниил, его маленький черный вихрь, совсем худой — неужели его совсем не кормили? — и сейчас действительно черный от побоев. Синяки и порезы покрывают все его тело, пах практически весь синий. На плече Александр с ужасом различает что-то похожее на укус. Он пытается и не может убедить себя в том, что это тот самый ухоженный, щегольски одетый юноша с мягкой улыбкой и ласковыми руками, которого он любил в Управе. Когда Александр подносит к его губам ладонь и чувствует подушечками пальцев слабое дыхание, ему становится чуть-чуть легче.   Чуть-чуть.   — Если вы нагляделись, то там пора, — мир возвращается обратно вместе с голосом Лилич. — У нас мало времени.   Александр сжимает кулаки. Его челюсть ходит ходуном.   — Не только черное и белое, да? Защищаете страну, да? Вот так вы ее защищаете! Запытывая людей до полусмерти!   Ему хочется привезти под стены многоэтажного гроба пушку и разнести его по атомы.   Ему хочется взять Лилич за тонкую шею и как следует сжать.   Ему хочется плакать.   Лилич дает ему пощечину — такую сильную, что эхо от удара мечется по всему моргу.   — Я взяла вас с собой, потому что знаю, что вы спокойный и уравновешенный человек, — говорит она тихим и злым голосом, — а вы решили погубить нас всех? Напоминаю, что без меня вы отсюда не выйдете. Немедленно прекратите истерику, генерал Пепел, или я пристрелю вас раньше, чем это сделает охрана.   Александр делает глубокий вздох и кивает.   — Всегда пожалуйста, — хмыкает Лилич и сует ему сверток, который несла под мышкой. И который оказывается одеялом.   Веки Даниила подрагивают, как будто он пытается и не может открыть глаза. Александр не знает, слышит ли он хоть что-то в своем анабиозе, но на всякий случай шепчет:   — Это я. Я пришел за тобой. Потерпи еще чуть-чуть, хорошо?   Даниил не отзывается, неподвижный и холодный.   Когда Александр бережно поднимает его на руки, он замечает одну странность. На металлической поверхности стола остаются крупные капли свежей крови.   Но, укутывая в одеяло безжизненное тело, он не видел никаких ран, только синяки и порезы.   Откуда эта кровь?   Лилич бесцеремонно приподнимает безвольно откинутую голову и устраивает ее на плече Александра, и тот благодарно кивает.   — Вы оставили автомобиль там, где я сказала? — деловито спрашивает она.   — Да.   — Хорошо. Обратно пойдем через черный ход. Там тоже есть охранник, но я кое-что о нем знаю, поэтому примерно, — она смотрит на часы, — примерно через двадцать минут у него будет перекур. Поспешим.   *   Машину Александр собирался продать: все равно он редко бывает в Столице, а когда бывает, предпочитает передвигаться пешком. Но не успел, слава богу, не успел.   Он укладывает Даниила на заднее сиденье и, не обращая внимания на маячившую рядом Лилич, целует его в висок. Та хмыкает, но отворачивается.   У Даниила пугающе холодная и липкая кожа. Ресницы снова подрагивают, и, не считая очень неглубокого дыхания, которое сложно уловить, это единственный признак того, что он ещё жив.   Александр подсовывает ему под голову свой свернутый свитер и садится за руль.   — Нужно отвезти его в больницу. Где вас высадить?   Устроившаяся на соседнем сидении Лилич закатывает глаза, а потом прижимает ладонь ко лбу.   — Александр Евгеньевич, скажите, вам отшибло остатки мозгов вследствии нашей спасательной операции или еще раньше, от нежных и возвышенных чувств, внезапно пробудившихся в суровом солдатском сердце? Бакалавр Даниил Данковский официально скончался во время допроса вчера вечером, в девять часов двадцать три минуты. Вы собрались везти в больницу мертвеца.   — Хотите, чтобы он и в самом деле стал мертвецом? — огрызается Александр. — У моей сестры небольшая частная клиника. Она не будет спрашивать документы.   — Понимаю ваши чувства, — вздыхает Лилич. — Я тоже ненавидела свою сестру и мечтала от нее избавиться.   — Да что вы такое несете? — Александр заводит мотор.   — Сколько в этой вашей клинике человек персонала? — деловито интересуется Лилич.   — Не больше десяти, а что?   Лилич хлопает его по плечу.   — Знаете поговорку: “О чем знают двое, то известно и свинье? Неделя, максимум две, и по Столице поползут слухи, что бакалавр Данковский — широко известная в узких кругах персона, — чудесным образом воскрес в небольшой частной клинике. И тогда ждите Орфа или Карминского в гости. Без обид, Александр Евгеньевич, но вашу семью я из застенков вытаскивать не стану.   Александру очень хочется выкинуть ее из машины, прямо на полном ходу. Но она права. Он не может рисковать Надей. Но и потерять Даниила тоже не может. Не сейчас, когда они вырвали его у смерти.   — Допустим. Что предлагаете вы?   — Вот это разговор, — довольно кивает Лилич. — Я введу ему антидот, но завтра в девять часов вечера. Между инъекциями должны пройти минимум сутки, иначе инсульт. Что до всего остального… он справится. Он выбирался из худшего — вы в курсе, вы вроде как даже там были.   Александр морщится — от боли, выстреливший в висок, и от неприятных воспоминаний. Когда он выносил Даниила из Боен, тот выглядел куда лучше, и это учитывая, что когда его нашли, один из мясников практически прыгал у него на голове.   — Но, как вы догадываетесь, первое время ему нужен будет уход, — продолжает Лилич. — Я понимаю, что вы слуга царю, отец солдатам, но если он вам так дорог, то, видимо, все же придется использовать увольнительную до конца, Александр Евгеньевич. Кроме вас некому.   — Я хочу задать вам вопрос, — говорит Александр.   Она пожимает плечами:   — Рискните.   —- Как вы узнали, что он дорогой для меня человек? Инквизиторы, конечно сверхлюди, но насколько я знаю, мысли вы пока читать не умеете.   Он ждет какой-то очередной колкости, но Лилич молчит. Александр бросает на нее быстрый взгляд, всего на мгновение оторвавшись от дороги, и видит, как она потирает руки, будто ей холодно.   — Ответа не будет? — уточняет он.   — Когда я пришла впервые он был в лихорадке и без остановки бредил, — незнакомым, каким-то глухим голосом говорит Лилич. — Саша, Саша, Сашенька. Само по себе имя ничего не значит — мало ли в Столице Сашенек. Но когда во время обыска у него нашли ваши именные часы, потребовалось два охранника, чтобы их отобрать, — она отворачивается и смотрит в окно. — Одному он сломал нос.   *   Александр затаскивает в прихожую чемоданы и уже привычно произносит: “Это я”.   Он знает, что в спальне его отлично слышно, потому что дверь в нее всегда стоит распахнутой настежь. Однажды ночью она захлопывается от сквозняка и тогда Даниил стекает с кровати и — Александр видит его со своего дивана, — держась одной рукой за стену, идет ее открывать. Александр хочет сделать это сам, ему ближе, но у Даниила отчего-то такой испуганный вид, что он решает не влезать.   Утром он фиксирует дверь одной из своих старых гантелей.   Плащ Даниила в полумраке прихожей похож на шкуру, сброшенную самой большой на свете змеей. Даниилу он пока безнадежно велик, и, судя по тому, как мало и неохотно он ест, будет велик еще долго. Александр не знает, но догадывается, кто вернул и все остальное.   Однажды вечером по квартире прокатывается трель дверного звонка, от которой Даниил меняется в лице, а Александр молча тянет из кобуры револьвер.   На пороге лежит объемный сверток, в котором они находят все вещи, которые были при Данииле, когда его выволокли из пустующего офиса Танатики и запихнули в служебную машину.   Александр отдает Даниилу часы. Пытается отдать.   Лицо Даниила озаряет тихая улыбка, он протягивает руку, поглаживает пальцем гравировку “А.Е. Блок” и говорит:   — Нет.   — Почему? — тихо спрашивает Александр, — Они же теперь твои. Согласен, жизнь их немного потрепала, но механизм-то цел. Они тебе ещё не один десяток лет прослужат.   На самом деле часы почти не пострадали: только сверху, ближе к тому месту где крепится цепочка появилась царапина, а по центру небольшая вмятина, если не приглядываться, то и не заметить.   — Они замечательные. Пусть лучше кто-нибудь другой носит и радуется, — говорит Даниил, и Александр бы с радостью что-нибудь разбил.   — Или ты или никто, — говорит он жестче, чем собирался, почти рычит, — я их скорее выброшу.   — Не стоит разбрасываться хорошими вещами, — даже в свой первый день здесь Даниил не выглядел таким бесконечно измученным и потерянным. Таким усталым. — И, пожалуйста, верни мне мои. Генералу не по статусу носить всякий хлам.   Александру — впервые после той истории с вагоном, — хочется дать ему воспитательный подзатыльник. В тот раз — чтобы не творил ерунды. В этот — чтобы ерунды не говорил.   — Извини, вынужден отказать. Я успел полюбить эти часы, и я оставляю их себе, это понятно?   Даниил равнодушно пожимает плечами:   — Как пожелаешь. Только они, наверное, скоро встанут. Они и раньше-то барахлили.   — Не страшно, я починю, — обещает Александр. Он не умеет, но он научится. — И все же скажи мне — почему?   “Ты сердишься? Потому что я пришел слишком поздно? Потому что знал, что за тобой охотится Инквизиция, не получил от него ни одного письма и не проверил все ли хорошо, пока Лилич не пнула? Потому что обещал защищать и бросил?”   Злые мысли крутятся в голове, жалят как пули. Александр предпочел бы пули.   — Потому что человека, которому ты их подарил больше нет. — Даниил ложится в кровать и натягивает на себя одеяло.   Александр убирает золотой диск в карман.   — Пусть возвращается, — говорит он. — Мы будем ждать. И я и часы.   Александр вешает свое пальто рядом с плащом, разувается и проходит в спальню.   Даниил сидит в кровати и листает один из его журналов.   — Не знал, что ты увлекался боксом.   — В ранней молодости и пока мне не сломали нос. Я привез все, что ты просил, — отчитывается Александр. — Кроме “Улисса”. Не нашел, прости.   В квартире Даниила удивительно много книг, даже больше, чем у отца, а ведь тот свою библиотеку собирает всю жизнь.   — Не страшно, — Даниил откладывает газеты. — Я все равно собирался дочитать для галочки. Скучная книга, я уже на третьей главе в ней завяз. А кактус Миле отдал?   — Так точно, — козыряет Александр.   — Спасибо тебе, Саша. — улыбается Даниил. Когда становится понятно, что тянуть с визитом в старую квартиру больше нельзя, он предлагает свою помощь, но Александр затыкает его одним задумчивым взглядом. От Лилич нахватался, не иначе.   — Пожалуйста, — отвечает Александр. В его старой рубашке Даниил выглядит так по домашнему уютно, что он не может удержаться — подходит и слегка ерошит темные волосы.   В груди что-то обрывается, когда он видит как по лицу Даниила растекается даже не отвращение, а омерзение — и не к Александру.   — Не трогай меня, — тихо просит он и отодвигается. — Я грязный.   Александр присаживается в любимое кресло.   — Ты не грязный, — твердо говорит он. — Но я не буду прикасаться к тебе, если ты не хочешь. Ничего не будет, пока ты не захочешь, Даниил.   Даниил садиться на край кровати, свесив босые ноги.   — А если я не захочу никогда?   Александр пожимает плечами:   — Никогда значит никогда. Мне от тебя нужно совсем не это. Нужно просто, чтобы ты был рядом. Всегда.   Даниил неожиданно подается вперед, обнимает лицо ладонями и тыкается в его губы — смазано и как-то неловко.   — Буду, — обещает он.   До отъезда на Южный Фронт остается два дня.   * — …а мне ну очень хотелось форсануть новым мундиром. Иду я по парку с Надей на плечах и вдруг слышу: “Курсант! Вы про воинское приветствие не слышали?” И что ты думаешь — на скамейке сидел мужчина в чине капитана и его так задело, что я его не заметил, что он заставил меня приседать. Да, прямо с Надей.   Они сидят на диване в гостиной и пьют белое вино прямо из горла, передавая друг другу бутылку, как когда-то сигарету в Управе.   — С тех пор я форму в увольнительной никогда не надевал. Твоя очередь.   Даниил забрасывает ноги ему на колени и жмурится от удовольствия, когда Александр поглаживает его лодыжку.   — Когда мы с Платоном проходили практику в больнице, мы узнали, что в послеоперационном отделении лежит пациент, переживший клиническую смерть, и, само собой, решили с ним побеседовать. Пришли, представились, рассказали немного о Танатике, и вот этот мужчина нам говорит: “А что тут рассказывать? Привезли меня в операционную, дядька какой-то страшный маску на меня надел, до десяти считать велел. Лежу я, считаю, потом темнота, тишина, тоннель какой-то. Я по нему лечу, и вдруг — женщина. Высокая, красивая, волосы распущены. И говорит она мне: "Будешь ты, Федор, жить долго и счастливо, но придут к тебе на третий день два танатолога, Даниил и Платон, так вот гони их на семинар, а то они тебе башку всякой дурью забивают", — он делает глоток из бутылки и ставит ее на пол, — надеюсь, у Платона все хорошо. У них у всех.   — Я в этом даже не сомневаюсь, — отвечает Александр.   Даниил смотрит на него с загадочной улыбкой и говорит:   — Сунь руку под подушку.   Александр так и делает. Пальцы нащупывают плоскую коробку и вытягивают наружу. Смотрит на нее, а потом на Даниила.   — Ты же не думал, что ужин это и есть твой подарок? — невозмутимо заявляет тот.   Александр открывает коробку.   Портсигар, серебряный с чернением и огранкой удобно ложится в ладонь. На крышке гравировка — ферзь на фоне шахматного поля.   — У тебя вечно пачки мятые, ну вот я и решил, — Даниил выглядит таким же смущенным, как тогда в Управе, когда он признавался в краже карабинов. — Тебе нравится?   Александр достает из кармана вышеупомянутую мятую пачку, перекладывает сигареты одну за другой и кладет портсигар на подлокотник.   — Он очень красивый. Ты даже не представляешь насколько. Я так счастлив, что он мой, — говорит он. — Я буду носить его у сердца.   — Саша, ты смотришь на меня, — замечает Даниил.   Вместо ответа Александр мягко тянет его на себя. Даниил седлает его колени, тесно прижимается к груди, опаляет щеку горячим дыханием, и Александр понимает что возбужден.   Обычно он справляется с этим сам, но сейчас Даниил сидит у него на коленях, доверчиво дышит в шею, раскрасневшийся от вина, такой близкий и теплый.   Накатывают воспоминания о том, как это гибкое тело извивалось над ним на жёсткой койке, как узкая спина выгибалась под тёплыми ладонями. В теле Даниила так много огня, и, может быть, сегодня у Александра получится его пробудить. Может быть, это поможет ему снова почувствовать себя полноценным.   Александр осторожно на пробу расстегивает пуговицу на его рубашке. Даниил не отбрасывает его руку. Позволяет расстегнуть и вторую, позволяет ласкать губами тонкую шею. Его тело как будто готово открыться чему-то большему — Александр чувствует это каждой клеткой своего.   Он заводит руку за спину Даниилу, проводит пальцем вдоль позвоночника и получает в ответ тихий вздох.   Александр прихватывает губами мочку уха, пока его пальцы возятся с третьей пуговицей.   Даниил обнимает его на шею и шепчет:   — Саша… Что ты со мной делаешь, Саша?   —Все, о чем ты попросишь, — шепчет в ответ Александр, обнимая его за талию. — потому что ты мой…   “А я твой”, — хочет добавить он, но не успевает.   Ладони Даниила упираются ему в грудь и отталкиваюсь с такой силой, что он впечатывается затылком в стену.   — Нет. Отпусти, отпусти сейчас же!   Александр немедленно убирает руки, и Даниил практически скатывается с его колен и отскакивает в сторону.   — Я не твой!   Его глаза стекленеют, губы мелко-мелко дрожат.   — Ты не мой, — Александр демонстрирует ему ладони, — вот смотри, я ничего не делаю.   Когда-то он обещал, что если Даниил ничего не захочет, то ничего и не будет. Пока он сам не скажет. Но сейчас ему на мгновения показалось, что они хотят одного и того же.   Сам виноват, безответственный идиот.   Даниил пятится к стене, его взгляд цепляется за что-то на столе и загорается странной, злобной радостью.   Пораженный ужасной догадкой Александр вскакивает с дивана, но поздно — его кортик уже у Даниила в руках.   — Я убью тебя, — четко произносит он. В его глазах чистое безумие. — Я убью вас обоих.   Из головы Блока вышибает все мысли, кроме одной — Даниил умеет обращаться с ножом. В Городе он без труда расправлялся с местными бандитами. А ещё он очень быстрый и ловкий.   Маленький черный смерч.   В данную минуту смертельно опасный.   — Даниил, — под ногой Александра что-то хрустит, но он не обращает внимания, — не делай того, о чем пожалеешь. Это же я.   Но Даниил видит кого-то другого. Черные от ненависти глаза страшно сияют на бледном лице.   — Я вижу что это ты, — неожиданно спокойным голосом говорит он, опускает нож и вдруг бросается вперед как атакующая змея.   Острое лезвие без труда распарывает ткань рубашки и вгрызается в тело.   Здоровое рукой Александр перехватывает запястье Даниила, сжимает со всех сил и держит, пока тот бьётся, шипит и ругается на латыни. Наконец кортик выпадает из онемевших пальцев. Александр ногой отпихивает его под диван и слегка ослабляет хватку.   Рукав рубашки быстро пропитывается кровью.   * В этот раз он не просит прощения — хотя Александр на него и не сердится.   Он все делает молча. Молча вкалывает ему морфий, молча обрабатывает и зашивает глубокую рану. Молча накладывает повязку – Александр с замирающим сердцем наблюдает как проворно движутся его тонкие, бледные пальцы. А потом берет тряпку и отмывает пол от крови. Тоже молча.   Молчащий Даниил пугает больше Даниила с ножом.   — Поговори со мной, — просит Александр, когда он выуживает из-под дивана кортик и кладет его на стол.   Даниил берет недопитую бутылку вина показывает ее Александру — тот качает головой, — и опустошает в четыре больших глотка. Александр наблюдает, как дергается его кадык, и в душе все леденеет от осознания чего-то ещё более страшного, чем нож и молчание.   Даниил не садится рядом — он подтаскивает к дивану стул и тяжело опускается на него.   — Ты просил рассказать, что там происходило. Я расскажу.   — Я выслушаю, — отвечает Александр.   — Их было двое, — с лицом человека, изо всех сил старающегося не слышать собственных слов начинает Даниил. — Всегда двое. Я их так и называл, Первый и Второй. Меня отдали им на неделю, но мне кажется, прошло гораздо больше времени. Думаю, распоряжение было делать это со мной, пока я все не расскажу, ну а если нет… у них там безотходное производство.   От его равнодушного тона кровь стынет в жилах.   — Сначала я думал, что справлюсь, что это просто секс, сколько его было в моей жизни. Но они очень быстро заставили меня кричать, а потом умолять. Умолять их остановиться. — Даниил делает глубокий вдох. — Они никогда не останавливались.   Александр сидит на диване с прямой спиной и сложенными на коленях руками.   Он тоже проваливается в воспоминания: темные коридоры, цокот каблуков Лилич, капли свежей крови на металлической поверхности, и он сам, безуспешно пытающийся отогреть в своих объятьях холодное исхудавшее тело.   Он очень четко представляет, как брезгливо берет за шею одного из этих нелюдей и давит, пока глаза не вылезут из орбит. А потом делает тоже самое со вторым.   Он тянется чтобы коснутся руки Даниила, но тот качает головой и отстраняется.   — Эти люди носили форму охранников, но все говорит, что в честь прибытия бакалавра Данковского в застенки Инквизиции из тюрьмы выпустили парочку маньяков, — из его груди рвется истеричный смех, но ему удается с ним совладать, — у них была очень богатая фантазия, Саша. Мне кажется позы, в которой они меня не трахали, просто не существует в природе. Думаю у них был карт-бланш.   Он замолкает и смотрит куда-то сквозь Александра. Глаза у него не стеклянные, живые и в них целый океан боли, и Александр отдал все на свете, чтобы забрать хотя бы часть этой боли себе.   — Но это не все, да, — негромко произносит он. — Говори.   — Один из них… — Даниил захлебывается дрожащим вздохом, словно желая удержать слова, которые пытаются протиснутся сквозь горло.   — Что — один из них? — мягко подначивает Александр, ловя его взгляд. — Расскажи мне все.   Даниил горбится на стуле, как человек, который смертельно устал бороться сам с собой.   — Он был так похож на тебя, Саша.   *   Александру кажется, что он тонет. Это объясняет все. И ужас на лице Даниила, тогда в палатке. И удар по лицу. И нож. И это жалобное “Ты не Саша”, которое он иногда нашептывает в своих кошмарах.   — Так вот почему ты заболел, — собственный голос доносится как-будто издалека. — Из-за меня.   На фронте Даниил был окружен множеством людей: Рубин, Чибис, были у него еще приятели, а их с Александром встречи были редкими: один вечно занят в штабе, второй в госпитале. Но война закончилась, оставив его наедине с человеком, носившим лицо его насильника.   — Саша, — вскидывается Даниил. — Я тебе пытаюсь сказать совсем не это. Я люблю тебя. Я все в тебе люблю. Но разве ты не видишь, что я стал опасным для тебя? Черт бы со мной, но я не могу допустить, чтобы пострадал ты!   — Если ты еще раз схватишься за нож, я тебя скручу, это уж будь спокоен, — обещает Александр.   — А если я вылью тебе на голову стакан кипятка, когда ты будешь спать? — горько усмехается Даниил.   — Значит, такая судьба, — просто отвечает Александр.   Даниил смотрит на него, долго, пристально, жадно как тогда на Станции, когда Александр пришел проводить. А потом встает и аккуратно задвигает стул на место.   — Я переезжаю в гостевую спальню. И если я буду кричать, я не хочу, чтобы ты заходил.   Александр качает головой:   — Я не смогу.   — Сможешь, — неожиданно жестко отвечает Даниил. — Или я сяду на первый же поезд и уеду.   — Куда? Ты болен, — это запретное слово, Александр никогда не произносит его вслух, но сейчас он не может сдержать себя. Ему страшно представить, что у Даниила может случится очередной приступ, а его не будет рядом.   — Неважно.   Совсем не сложно понять, что именно таится за этим словом, и Александр принимает решение.   — Даниил, это и твой дом тоже. Я не собираюсь тебе ничего запрещать. Если ты так решил, я помогу тебе перенести вещи.   — Нет, я справлюсь сам, — все с той же непреклонностью в голосе отвечает Даниил. — Прости меня, Саша. Но я предупреждал тебя, что часы скоро остановятся.   Он уходит, а Александр еще какое-то время сидит на диване. Его душа саднит и кровоточит, его душа — выжженное поле боя, и он больше не допускает мысли, что все будет хорошо.   Когда он встает, чтобы убрать со стола, замечает на ковре блестящий предмет и понимает, на что именно наступил. Его новый портсигар не подлежит починке, папиросы превратились в месиво из табака и бумаги.   Александр выбрасывает его в мусорку.   * До рассвета Александр сидит на кровати в пустой спальне и смотрит в стену. Когда с первого этажа доносится крик, он не двигается с места.   * — Даниил, — Александр входит в гостевую спальню, — пойдем завтракать.   Даниил лежит на кровати лицом к стене. Он не оборачивается, он даже не шевелится, и только вздымающийся бок говорит о том что он вообще жив.   Его вещи, вещи эстета и аккуратиста, у которого даже рубашки развешены по оттенкам белого, неаккуратной кучей свалены рядом с кроватью.   — Ладно, я принесу сюда, — говорит Александр и выходит.   Он приносит еду, он разбирает вещи Даниила и вешает их в шкаф, раскладывает по местам галстуки, цепочки, брошки, расставляет на полках книги и журналы — и все это в страшной звенящей тишине.   Вечером он забирает тарелку с нетронутой едой и ставит на тумбочку рядом с кроватью стакан со степной микстурой.   Проходит еще день. И еще. И еще.   Даниил так не встает с кровати, лежит лицом к стене или ничком или на боку, уткнувшись лицом в сгиб локтя.   Александр пытается впихнуть в него хоть какую-то еду.   Александр сидит на полу, привалившись спиной к изножью кровати, и читает вслух медицинские журналы.   Александр показывает ему письма от Бураха и Лилич.   Александр тормошит, просит, уговаривает, умоляет.   Александру кажется, что он умер в Городе-на-Горхоне, и это ад.   Ему теперь тоже снятся кошмары. Он опять в тоннеле под штабом Инквизиции, Даниил выворачивается из его рук и со словами “Саша, мой дом теперь здесь” уходит обратно в морг. Александр в кровь разбивает кулаки об железную дверь, и Аглая Лилич говорит ему: “Это потому что у тебя его лицо”.   И, как обычно, перемены в их жизни начинаются с Лилич.   — Саша. Можно тебя попросить кое о чем?   Александр едва не роняет стакан со степной микстурой. Он не слышал голос Даниила… Сколько? Да больше месяца. Тридцать два дня, если быть точным.   — Все что угодно, — быстро отвечает он. — Все что хочешь, Даниил.   — Ты можешь написать Аглае, — голос у Даниила такой тихий, как будто он боится кого-то разбудить. — Она мне очень помогла, было бы невежливо просто так исчезнуть. Напиши, что я больше не могу отвечать на ее письма. Причину не называй.   — Хорошо, — Александр глотает ком в горле. Зародившаяся было надежда умирает, не успев толком расправить крылья. — Но почему только ей? Как же Бурах?   — Бурах — это человек-ураган, — Даниил поворачивается на другой бок и утыкается лицом в сгиб локтя, но Александр успевает различить слабую улыбку на его лице. — Он не бросит в беде, он помчится в эту беду со скальпелем наперевес, — он устало выдыхает. — У него дети, больница, Уклад. Еще меня ему не хватало.   Александр кивает.   Человек смерч и человек ураган.   Неудивительно, что они подружились.   — Хорошо, — повторяет он. — Я сделаю, Даниил, я все сделаю.   Этим же вечером он пишет Лилич, в самых туманных выражениях обрисовывая ситуацию, и после недолгих размышлений добавляет в конце: “Простите, что тогда в моей квартире я повел себя с вами недостойным образом”.   Александр больше чем уверен, что это послание положит конец письмам из Столицы, но через месяц получает очередной конверт, более плотный чем обычно.   Он не знает, какие письма Лилич пишет Даниилу, но в переписке с ним она максимально лаконична.   “Дорогой А. Уверена, наш общий друг найдет применение этому документу.   P.S. Разумеется это подделка, но очень хорошая. Для сельской больницы более, чем достаточно.   P.P.S. Забудьте об этом.”   Ничего не понимающий Александр несет конверт со всем его содержимым Даниилу.   Тот читает письмо без особого интереса, а потом резко садится.   Александр смотрит как загораются его глаза и думает про свет, которой включили в темной комнате.   — Просто поразительно. — Даниил держит вложенную в конверт бумагу так, как будто от нее зависит его жизнь. — Не отличить от настоящего.   — Что это? — интересуется Александр. Документ предназначен Даниилу, поэтому он на него даже не смотрит.   — Диплом врача, — произносит Даниил в пространство. — На мое имя. На мое новое имя.   — Но это же хорошо, — медленно произносит Александр. Лилич опять пришла на помощь в самые темные времена. — Я уверен, в больнице все ещё нужны врачи.   — Саша, — на лице Даниила застыло мучительное выражение. Он боролся, боролся сам с собой. Пальцы неуверенно легли на синюю печать. — Но это подделка. Пусть хорошая, но подделка.   — Да, и к ней прилагается настоящий врач, — Александр бесцеремонно стягивает с его ног одеяло. — Я сварю кофе. Подъем, лейтенант Данковский. Команды отступать не было.   *   — Бардак! — Маленький черный смерч бушует в гостинной. — На всю больницу два с половиной санитара! Местные через одного занимаются самолечением! Автоклав только с пинка и включается! А эти пилюли желтые — я думал такие только в городе остались, но нет — местный коновал выписывает пациентам, а потом удивляется почему у них почки отвалились. — Даниил садится на диван чтобы немного перевести дух.   Александру хочется приподнять его и закружить по комнате, правда, с последним Даниил успешно справляется сам. Он снова вскакивать и начинает мерить шагами комнату.   — А самое интересное знаешь что — концов не найдешь. Никто ни за что не отвечает! — он закатывает глаза. — Боже, да я там просто необходим!   Степная настойка Бураха пылится в шкафу.   *   Даниил с головой ныряет в работу: он забегает домой в обеденный перерыв, чтобы выпить кофе, поцеловать Александра, рассказать, какие все вокруг некомпетентные идиоты, и снова уносится в больницу.   Он выбивает из городского бюджета средства на новое оборудование.   Он добивается запрета на использование устаревших иммунокорректоров.   Он наводит порядок в картотеке.   Он анализирует жалобы пациентов.   Они нанимает ещё санитаров и лично занимается их обучением   Однажды ночью Александр просыпается от звука тихих шагов. Шелестит одеяло, скрипят пружины матраса, и вот со спины уже обнимают знакомые руки.   — Привет, — Даниил, такой родной и теплый, прижимается к нему всем телом, — кажется, мы знакомы.   Александр думает, что отправит Лилич самый красивый букет, когда в следующий раз поедет в Столицу.   — Знаешь, — говорит Даниил. — Вчера во время обеденного перерыва я пошел прогуляться и задержался на пятнадцать минут. Было очень неловко перед коллегами.   Александр отворачивается, чтобы скрыть улыбку.   Как будто он не знает, что Даниил не из тех, кто пользуется перерывом на обед.   Он из тех, кого на этот перерыв приходится выгонять пинками.   Александр знает, какая просьба последует за этой маленькой невинной ложью. Он ждал этого момента больше года, он ждал этого момента всю жизнь.   — Могу я попросить обратно мои часы, — говорит Даниил.   *   Александр возится с дверью в гостиную, когда раздается раздается трель дверного звонка.   Для Даниила слишком рано, с соседями отношения неплохие, но не настолько, чтобы ходить друг к другу в гости.   Маленькой белокурой девочке, которая стоит на пороге из дома с большой корзиной в руках, не хватает разве что головного убора красного цвета.   — А дяденька самый главный врач здесь живёт? — застенчиво спрашивает она.   Александр опускается на одно колено. Вечером он непременно передаст Даниилу, что он “дяденька самый главный врач”, даже если тот в свойственной ему манере закатит глаза и заявит: “Расскажи мне что-то, чего я не знаю”.   — Да, но он на работе. Что у тебя случилось?   — Ничего, вот мама просила передать. — Она застенчиво протягивает свою ношу и гордо добавляет: — А у меня ножки уже почти не болят, я сама сюда дошла. А через час за корзиной приду, хорошо?   — Давай не будем перегружать твои ножки, — предлагает Александр. — Посиди на крылечке, я тебе прямо сейчас ее и вынесу.   В корзине он находит пирожки — ага, всё-таки Красная шапочка, — бутылку местного алкоголя, банки с соленьями, какие-то пряные травы, кофе. И несколько тюльпановых луковиц.   Луковицы Александра не удивляют — с некоторых пор Даниил носит обручальное кольцо, как оберег от кокетливых медсестер, и неизвестная дарительница, должно быть, решила, что супруга доктора разводит цветы. Среди местных домохозяек это весьма распространенное хобби — цветники есть во многих домах.   Александр катает луковицы по столу, к нему вдруг приходит воспоминание, связанное с тюльпанами, а в голове возникает идея.   Которой он этим же вечером делится с “дяденькой главным врачом”, готовый столкнутся с его фирменным сарказмом.   Еще слишком рано для сна, и они привычно располагаются на новом диване в гостиной. Старый пришлось выкинуть — впрочем, Александр порубил бы его на дрова, даже если бы удалось вывести с обивки бурые пятна. Слишком много плохих воспоминаний.   — Мне кажется, это просто чудесная мысль, — говорит Даниил, — Займешься?   — Ты правда так думаешь? — недоверчиво спрашивает Александр.   — Да, Саша. Что бы ты не спросил, все да.   Его глаза темнеют и Александр понимает, что это не о тюльпанах.   Даниил плавно перемещается к нему на колени, обнимает за шею, внимательно смотрит в лицо.   — Я думаю, что в заботливых руках расцветают и растения и люди, — тихо продолжает он, — Саша…   Александр смыкает руки на его талии.   — Да?   Даниил тянется к его лицу, опаляя губы горячим дыханием:   — Давай ляжем в постель.   Александр подаётся вперёд и целует — нежно, неторопливо, вкладывая в поцелуй все, что чувствует в этот момент. Он безумно соскучился: по ласковым рукам, по блестящему взгляду из-под полуопущенных ресниц, по отчаянному стуку сердца — одному на двоих.   — Ты уверен? — спрашивает и медленно проводит теплой ладонью по спине.   — Я точно уверен, что больше не буду бросаться на тебя с ножом, — Даниил пытается спрятаться за юмором, но этот трюк не пройдет.   Александр видит его насквозь. Видит страх. И отчаянную решимость через этот страх перешагнуть. И хочет помочь.   Возможное решение, которую приходит в голову настолько смелое — по меркам Александра, конечно, — что он подводит к нему издалека.   — А что если я предложу тебе другой вариант? — он неторопливо расчесывает пальцами черные волосы, словно гладит по перьям встревоженную птицу.   — Саша? — Даниил слегка озадаченно склоняет голову набок. Точно птица.   — Хочешь меня взять? — спрашивает Александр.   *   В спальне темно и слегка прохладно — Александр забыл закрыть окно, а на улице всё-таки начало октября. Он исправляет свою ошибку и задергивает шторы.   — Когда ты был снизу в последний раз? — Даниил задаёт этот вопрос таким тоном будто интересуется нет ли дождя, но в паху Александра скачут горячие колкие искры.   — Никогда.   До Даниила у него было три партнера, и он никого из них не принимал в свое тело — не потому что был против, просто так сложилось.   — Девственник, — с непонятным выражением тянет Даниил, улыбаясь одними глазами. — Давно у меня не было девственников.   — Это проблема? — спрашивает Александр.   — Дурак, — отвечает Даниил. — Ты не проблема. Ты человек, которого я люблю. Везде. Здесь, — теплые губы мажут по скуле, — здесь, — тычутся в шею, скользят вниз к ключицам, — здесь.   От щемящей нежности в его голосе волосы на затылке встают дыбом.   — Что мне нужно делать?   Опыт у Александра и правда нулевой. Он с трудом представляет, как будет делать с собой то же самое, что Даниил делал в Управе.   — Думаю, для начала стоит раздеться, — раздается тихий ответ, и сердце Александра пропускает удар. — Мы никуда не торопимся, Саша.   В этот раз Даниил не предлагает свою помощь. Александр раздевается сам под его неподвижным, пристальным взглядом. Снимает рубашку, брюки, белье, обнажая сильное мускулистое тело.   — Подожди, а ты?   Даниил стягивает перчатки — они вспахивают двумя черными бабочками, — но это и все. Так и стоит посреди комнаты полностью одетый.   — Успеется, — небрежно отвечает он и кивает в сторону стены. — Обопрись.   Александр выполняет приказ: давно забытое ощущение, снова вспоминает то представление, которое Даниил устроил для единственного зрителя и чувствует, как закипает кровь.   — Боюсь я не смогу… как ты, — с губ срывается слегка нервный смешок. Бесстрашный полководец, герой войны нервничает. Чувствует себя открытым и уязвимым как никогда.   — Тебе это и не нужно. — Пальцы ложатся на поясницу, слегка поглаживая кожу. — Я и в этот раз все сделаю сам. Почти. Твое участие все же понадобится. Можешь слегка прогнуться? И ноги шире. Да, так хорошо.   Даниил целует его между ключиц и Александр вспоминает:   — Там в аптечке…   — Я купил все, что нужно, три дня назад, — перебивает его Даниил. — А теперь расслабься.   Александр прикрывает глаза. Стена холодная, а переместившиеся на его ягодицы пальцы горячие. И от этого контраста слегка потряхивает.   Даниил отходит ненадолго, возится с чем-то у тумбочки. Александр не оборачивается, просто чувствует его присутствие всем своим телом.   Когда по промежности проходится скользкая от смазки ладонь, Александр шумно втягивает воздух.   Даниил тихо смеётся ему в затылок:   — Я сделал то, о чем мечтает каждый представитель военной элиты.   Палец, весь в прохладной смазке находит отверстие, поглаживает его и надавливает, протискиваясь внутрь.   — Я поставил к стенке генерала Пепла.   Даниил добавляет второй палец, сводит и разводит их в разные стороны. Александр медленно и расслабленно дышит.   — Молодец, — Даниил прикусывает его за ухо, — ты молодец, Саша, так хорошо расслабился.   Он затягивает мочку уха в рот, вычерчивает кончиком языка какие-то символы, и Александр сходит с ума. Он с коротким стоном подаётся назад, насаживаясь на пальцы Даниила сильнее, ещё сильнее.   Эта пытка длится ещё с минуту, а потом чувство наполненности сменяется пустотой.   — Пойдем в постель, — Даниил тянет его за плечо. — Я тебя поблагодарю.   Когда они оказывается рядом с кроватью, он снова командует:   — Встань на четвереньки. Потом руки перед собой, голову на них.   Александр медлит. Он не передумал, но ему по-прежнему хочется видеть лицо Даниила.   — Это самая безопасная поза для первого раза, если нет проблем со спиной, а у тебя их нет, — терпеливо объясняет Даниил и начинает раздеваться. Александр ловит себя на мысли, что в его костюме чего-то не хватает… чего? — Жилет и рубашка соскальзывают на пол. — И это очень удобно для меня. Я смогу помогать себе руками, — брюки присоединяются к груде одежды на полу, — … и рассмотреть все, что меня интересует.   Александр снова подчиняется. Принимает нужную позу, прогибается в пояснице, шире раздвигает ноги, раскрываясь полностью для него.   Бедра стискивают небольшие, но такие сильные ладони.   — Ты мне доверяешь? — спрашивает Даниил.   — Я бы доверил тебе свою жизнь, — выдыхает Александр в скрещенные руки. — Опять.   * После отбоя лагерь погружается в темноту и тишину.   Александр расставляет фигуры на шахматной доске. Белые для себя, черные для Даниила. Не потому что в масть, а потому что Даниил предпочитает давать ему фору. Впрочем, даже в такой ситуации он чаще выигрывает. Вот что значит логический склад ума.   Война переходит в завершающую стадию — это чувствуют все, не только Александр.   Снаружи раздаются торопливые шаги, слишком тяжелые, чтобы принадлежать Даниилу, и в шатер влетает его денщик.   Когда Александру ничего не требуется, Михаила не видно и не слышно — как любую хорошую прислугу.   Если он пришел — нет, судя по сбившемуся дыханию, прибежал сломя голову, — значит случилось что-то нехорошее.   — Миша, где пожар? — ровным тоном спрашивает Александр.   — Александр Евгеньевич, срочные новости от нашей разведки! — выдыхает Михаил.   Александр встает, сжимая в руке черного короля. Видимо, вместо шахмат его ждёт внеплановый военный совет.   — Говори.   — Кое-кто из вашего окружения, человек, который вхож к вам в любое время суток, продался неприятелю.   Михаил хороший денщик и верный боевой товарищ, а ещё он выгодно отличается от многих солдат тем, что не берет в рот ни капли, но сейчас Александру хочется спросить не пьян ли он.   — Миша, ты чего? — он шагает к нему, то ли чтобы понимать воздух, то ли чтобы потрясти за плечи. — В каком смысле Дани…Данковский продался?   На бумагах Даниил — личный врач генерала Блока, и он действительно вхож к нему в любое время дня и ночи.   Под ребра входит стилет.   — Я, — глаза Михаила становятся стальными. — Я продался, Александр Евгеньевич.   Александр удивлённо смотрит на торчащую из тела рукоятку, вокруг которой расплывается кровавое пятно, тянется к кобуре, но чужая рука без церемоний выхватывает пистолет.   Он заваливается набок, стукнувшись виском о пол, и смотрит в дуло собственного револьвера.   — Почему? — воздуха хватает только на это.   — Жизнь дорожает, — пожимает плечами Михаил, он даже выглядит слегка смущенным. — Все война проклятая вытянула. А мне скоро пять ртов кормить, вы же знаете.   Александр знает. Он, привыкший самостоятельно заправлять кровать, чистить оружие и сапоги и заботиться о своей безопасности, в принципе не понимает, зачем нужен денщик. Но Михаил, честный и смелый, мало говорящий и много делающий, и, кстати, отличный игрок в шахматы, приходится ему по душе.   Дружбой их отношения назвать нельзя, но они приятельствуют, и две недели назад Михаил приходит с бутылкой коньяка и рассказывает новость.   Александр пьет с ним за здоровье жены и будущего малыша, Александр обещает выписать ему премию, Александр даже предлагает несколько вариантов имён, когда Михаил признается, что на пятом ребенке у них кончилась фантазия, а супруге хочется чего-то необычного.   — Ничего личного, Александр Евгеньевич, — Михаил взводит курок. — Для меня было честью слу…   Позади него вырастает знакомый силуэт, рука в черной перчатке описывает дугу, лезвие блестит в полумраке палатки.   Его несостоявшийся — или состоявшийся, пока ещё непонятно, — убийца булькает горлом и медленно кренится на бок с торчащим из шеи скальпелем.   Даниил, только что сделавший сиротами трех совсем маленьких детей и ещё одного неродившегося, брезгливо отпихивает тело и склоняется над Александром.   — Саша. Блять, Саша, — вырывается у него, когда он видит рукоятку.   “Блять”, — соглашается Александр, цепляется за рукав змеиного плаща и через силу хрипит.   — Никто… Никто…   Через две недели решающее сражение, и ни одна живая душа не должна знать, что генерал ранен.   — Тшшшш, — Даниил легонько гладит его губы. — Я понял.   Полог палатки снова отодвигает чья-то рука. У Александра сегодня приемный день. Вернее приемная ночь.   — Генерал Блок, разрешите доло…   Он давится словами, когда видит Александра и забрызганного кровью Даниила застывшего рядом с ним на коленях. Переводит взгляд на тело уже без сомнений мертвого Михаила.   А потом, будучи на несколько чинов старше Даниила, говорит:   — Командуйте, доктор.   — Принесите из моей палатки саквояж, — отрывисто отвечает Даниил, — очень быстро. А потом за Рубином. Оперировать придется прямо здесь.   Чибис молча прикладывает руку к фуражке. Перед тем как уйти, он плюет на труп.   Даниил снимает шейный платок, подаренный Александром на замену красному — зелёный, зелёный ему тоже идет, — сворачивает его в несколько раз и вытирает испарину с его лба.   — Ещё немного, Саша, — шепчет он. — Ещё чуть-чуть. Главное, не засыпай. Смотри на меня. Мы победим. Мы будет жить вместе в доме у озера. Мы заведем собаку. И мы посадим тюльпаны под окнами.   Александр смотрит, смотрит до тех пор, пока появившиеся Рубин с Чибисом не перетаскивают его на стол, а потом сверху обрушивается темноте.   Даниил зашивает рану.   Даниил сидит у его постели два дня подряд, яростно отмахиваясь от всех предложений его сменить.   Даниил подхватывает его и тащит в койку, когда Александр, вернувшийся с военного совета, едва не теряет сознание на пороге.   Даниил отказывается от повышения в звании со словами: “Я ненавижу все, что произошло тем вечером, Саша. Каждую его проклятую минуту”.   Война на Южном Фронте заканчивается блистательной победой генерала Блока, и нигде никогда не будет сказано о том, какую роль в этом сыграл маленький черный смерч.   *   Сейчас сражение идёт в другой плоскости, и Александр безнадежно проигрывает этим пальцам, впивающимся в его кожу сдается в плен губам, ласкающим шею и затылок, выбрасывает белый флаг перед низким бархатным голосом, шепчущим на ухо: “Саша… Сашенька… Весь мой…”   — Весь, — соглашается Александр, не понятно, вслух или про себя, — весь твой.   Он насаживается на член резко, до боли, Даниил держит его за бедра, мягко направляя, заставляя выгибать спину, сгорать заживо, захлебываться хриплыми стонами.   Маленький черный смерч превращается в настоящий ураган, терзающий его тело.   Горячая плоть проталкивается внутрь, обратно и снова внутрь; Александр хрипло загнанно дышит в такт ритмичным толчкам, Александр тянется к себе, но чужая ладонь раздраженно отбрасывает его руку, накрывает член и даже успевает сделать несколько движений, прежде чем Александр кончает, забрызгав пальцы.   Даниил над его головой глухо вскрикивает, и Александр чувствует, как по бедрам течет теплая сперма.   Когда Даниил выходит из него, Александр разворачивается, сгребает его в охапку и прикасается губами везде, где может дотянутся.   — Даниил, — шепчет он в перерывах между поцелуями. — Красивый ты какой, господи. Люблю тебя, люблю.   — А ты какой? — отвечает Даниил, возвращая назад каждый. — Другой, что ли?   Они лежат на разворошенной постели, восстанавливая дыхание. Александр где-то слышал, что в самом сердце урагана спокойно и тихо, но туда невозможно добраться. У него получилось.   — Тебе было хорошо? — с лёгкой тревогой спрашивает Даниил.   — Сам же слышал, — Александр укладывает его на себя. — Сделаешь так ещё? Как-нибудь потом.   — Конечно, — Даниил сворачивается у него на груди, довольный, как пригревшаяся на солнце змея. — Я сделаю для тебя все что угодно, Саша. Просто потому, что ты у меня есть.     Эпилог.   Ближе к концу декабря в их доме появляется вихрь поменьше.   Он влетает в гостиную и кричит:   — Бать, там озеро замёрзло. Можно мы по нему погуляем?   — Этот лед только кажется прочным, — встревоженно говорит Даниил. — Мы потом вас будем долго искать и не найдем.   — Слышал ойнона, Спичка? — грозно сводит Бурах. — Кто под лед провалится, тот с нами Новый год встречать не будет. Бери Мишку, и идите во двор снеговика лепить. Через полчаса проверять приду!   — Ладно, — на лице Спички — интересно, есть ли у него нормальное имя, — крупными буквами написано, что он думает про скучных взрослых с их скучными правилами. Он берет из вазы два яблока, шмыгает носом и уходит.   — Только теплицы там не снесите, — кричит ему вслед Бурах. — Уважайте труд дяди Александра.   В гостиной пахнет хвоей, мандаринами и крепким алкоголем. За окном морозное утро, но в доме тепло и уютно. Тепло во всех смыслах этого слова.   — Да что теплицы, — протягивает Даниил. — Вы к нам летом приезжайте, Бурах. У нас самый красивый цветник в округе, из местной газеты даже приезжали фотографировать — правда кое-кто забаррикадировался в доме и не вышел.   — Был генерал, а стал цветовод, — подтверждает Александр.   — Я за это выпью, — Бурах открывает бутылку твирина.   — Знаете, я очень рад, что вы обзавелись детьми, — замечает Александр. — Теперь существует крохотная вероятность, что мои племянники не разберут дом по доскам.   — Конечно не разберут. Тебе его Спичка разберет. Они вперёд него не…   Бурах замолкает, как сломавшийся патефон, когда в дверях вдруг появляется Аглая Лилич.   — Даниил Александрович, спасибо за разрешение воспользоваться библиотекой, — церемонно говорит она. — Должна сказать, вы собрали любопытную коллекцию. Но что, позвольте полюбопытствовать, случилось с дверью? Какой агрессивный любитель научной литературы ее вынес?   С дверью случилось то, что занятый предновогодними хлопотами Александр не успел ее повесить — в отличие от всех остальных дверей в доме.   — Загадки должны быть не только в женщинах, но и в некоторых домах, Аглая Викторовна, — туманно отвечает Даниил. — Вам, в свою очередь, спасибо за Ослера. Три месяца охотился на его “Канон врачебной науки” — не продавали нигде.   — Обращайтесь, — кивает Лилич. — С вашего позволения я пойду прогуляюсь вокруг того прекрасного озера. Даниил Александрович. Александр Евгеньевич, — ее взгляд на секунду задёржался на Бурахе, изо всех сил делающего вид, что у них с бутылкой ничего общего. — Артемий. Извините, не помню вашего отчества.   — Исидорович, — севшим голосом говорит Бурах.   — Ойнон, скотина ты страшная! — зловеще шепчет он, когда она уходит. —Ты почему не предупредил, что здесь будет Аглая?   На самом деле никто из них не верил, что из этой затеи что-то выйдет. Даниил отправляет ей приглашение, ни на что особо не рассчитывая, и в следующем письме она обходит эту тему молчанием. Александр сомневается, что Лилич променяет блистательную Столицу на их медвежий угол, как сомневается, что в производственном календаре этой организации в принципе предусмотрены выходные. Но уже через неделю Даниил возвращается с почты и торжественным голосом говорит:   — Господа, к нам едет инквизитор.   Они высматривают ее в толпе пассажиров, хлынувших из поезда на перрон, когда к ним подходит незнакомая молодая женщина в ярко-изумрудном пальто. Блестящие черные локоны красиво лежат на плечах, бежевый шарф украшает брошь с райской птицей, яркий, но не пошлый макияж только подчеркивает ее холодную, как у античной статуи, красоту.   В воздухе разливается аромат цветочных духов.   — Что? — Лилич недовольно поправляет выбившуюся из-под шляпки прядь волос, — я здесь, между прочим, инкогнито. А мое лицо, в отличие от вашего, Александр Евгеньевич, действительно знает каждая собака.   Она протягивает Даниилу ладонь для рукопожатия, он подносит ее к лицу и касается губами запястья.   — Я ведь обещал поцеловать вам руку, помните?   — Я помню, что вы собирались ее сломать, — Лилич ухмыляется в своей обычной манере, но Александр видит, что жест Даниила ей приятен.   Тот кланяется, прижав руку к сердцу:   — Но вы же простите усталому сельскому врачу его ошибку?   — Главврачу, насколько мне известно, — поправляет она. — Не умаляйте своих карьерных успехов, Даниил Александрович, и я рассмотрю ваше предложение. Генерал?   Она протягивает руку и ему, и Александр, недолго думая, повторяет жест Даниила.   Лилич закатывает глаза:   — А всего-то и надо было, что кудри накрутить. Ну, ведите.   Александр берет ее чемодан.   — Во-первых, я красивая скотина, — с достоинством расправляет плечи Даниил. — Во-вторых, это вам мой новогодний подарок.   — Подарки так рано не вскрывают, — глухо, словно медведь, которого побеспокоили во время спячки, ворчит Артемий.   Даниил наигранно хмурится:   — Свои мясницкие замашки оставьте для Уклада. Здесь вы никого вскрывать не будете. Особенно правительственного инквизитора. Вам сколько лет, Бурах? Мне правда нужно нужно объяснять вам, что делать с женщиной, которой вы симпатичны?   — А ты прям знаешь чего с женщиной делать надо, да? — беззлобно парирует Бурах и качает головой. — Эй, ойнон, ойнон.   Если не знать, что это просто перепалка старых друзей, то можно подумать, что сейчас будет драка.   — Да она до последнего не была уверена, что приедет.   — Врешь! По рожей твоей ученой вижу, что врешь! Я бы хоть рубашку новую купил.   — Я думаю, сам факт наличия в вашем гардеробе рубашки оставил ее в приятном шоке, — Даниил окидывает его оценивающий взглядом. — К тому же, та, что на вас, вроде ничего.   — А ей-то, небось, сказал, — продолжает страдать Бурах. — Вон она красивая какая. Хотя она всегда красивая.   — Ну так и чего вы ждете? — почти грубо спрашивает Даниил, — Она наверняка не успела уйти далеко.   Они с Даниилом обмениваются короткими взглядами и Даниил говорит:   — Мы присмотрим за детьми.   Несколько секунд Бурах о чем-то размышляет, а потом отрывисто кивает и выходит из гостиной. Хлопает входная дверь.   — Ты совершенно точно не скотина, — задумчиво протягивает Александр. — Но определенно кое-кто на букву “с”.   — Да, — соглашается Даниил. — Я серьезный человек, который совершенно точно не занимается сводничеством.   — С первой частью этой фразы я согласен. Как ты понял?   Даниил неопределенно поводит плечами:   — Однажды она спросила, не в курсе ли я случайно, как дела у Артемия Бураха. Так и понял.   В гостиной появляется новый гость.   — Генерал Блок, я прошу прощения но…   — В своей доме я Александр. В крайнем случае, Александр Евгеньевич. Но лучше Александр.   — Так точно. Александр Евгеньевич, разрешите доложить, у нас вода кончилась, — говорит лейтенант Чибис. — Дети снеговика поливали, чтобы дольше простоял. И с краном что-то не то. Рядом со станцией есть магазин, я, может, схожу?   Александр смотрит на Даниила. Приступов не было уже очень давно, но он все еще следит за тем, чтобы на кухне всегда была бутылка с питьевой водой. Все еще боится проснуться ночью от его крика.   — Ни в коем случае, — бурно протестует Даниил. — Вы наш гость, Чибис, а не курьер. Я сам схожу чуть позже. — Он ловит взгляд Александра и слегка кивает. — А пока что мы будет пить чай.   *   В спальне ярко горит свет. Александр замирает в дверях и деликатно откашливается.   — Даниил, я ни на что не намекаю, но там внизу куча народу, и тебя все потеряли.   — Я занят.   — Полчаса до полуночи, Рубин уже шампанское открыл, пойдем, красивый ты, красивый.   — Саша, не беси.   Даниил, в отличие от Бураха, озаботился покупкой новой рубашки, и сейчас он с мрачным видом стоит перед зеркалом, прикладывая к ней один галстук за другим.   — Не подходит, — недовольно говорит он, — ничего не подходит.   Александр проходит в комнату.   — Может этот подойдёт?   В глазах Даниила светится удивление, когда он видит, что у Александра в руках.   — Ты его сохранил?   — Ну, ты сам обещал достать меня из-под земли, если что. Просто я о нем забыл.   Даниил поворачивается к нему спиной и отводит волосы обнажая тонкую белую шею и Александр повязывает ему красный платок, тот самый, который попросил у него в лагере — как рыцарь у дамы сердца. Впрочем, это недалеко от истины.   — Я не мастер вязать узлы, — смущенно говорит он, — но, вроде, получилось ничего.   — Замечательно, — отвечает Даниил, — все у нас замечательно получилось, Саша. Правда?   Александр обнимает его за талию и кладет подбородок на плечо, Даниил гладит его по щеке, и зеркало перед ними превращается в семейный портрет в деревянной раме.   — Правда, — Александр коротко целует его в шею и получает в награду слегка возбужденный полувздох-полувсхлип.   — Сделаешь так ещё раз, и они потеряют нас обоих, — он выскальзывает из объятий Александра и поворачивается к нему лицом, — но не переживай, тогда я с тебя стребую в три раза больше. И отдам столько же.   Александр смотрит на него и не может насмотрелся.   Его Даниил.   Его маленький черный вихрь. Ворвался в его жизнь и перемешал все чувства в груди, разметал все мысли в голове.   Бесконечно родной и бесконечно любимый.   Александр наклоняется и касается его губ нежным поцелуем, и Даниил с готовностью отвечает тем же. А потом отстраняется и серьезно заглядывает в глаза.   — Ты ведь знаешь, что значит этот галстук?   — Если только в общих чертах, — осторожно отвечает Александр. У него не было возможности носить что-то такое — по вполне очевидным причинам, — принадлежность к …   — Нет, — с улыбкой перебивает его Даниил, — он означает, что ты ищешь своего человека. Я искал тебя, Саша. И я тебя нашел.   — А я тебя, — отвечает Александр и наклоняется за новым поцелуем.   Любовь окружает их со всех сторон.