Демон для святого

      Осень подкралась к храму неспешно и мягко. Жаркое летнее солнце сдало свои позиции, уступив место золотистому, ласковому свету, который уже не обжигал, а лишь согревал. Листья на деревьях в саду начали менять окраску — кое-где уже виднелись всполохи жёлтого и багряного, предвещавшие скорый листопад. Воздух стал прозрачнее и острее, в нём чувствовалась лёгкая прохлада по утрам и вечерам, а днём он был напоён запахами спелых плодов, сухой травы и дымка из далёких печных труб.       Эграссель, уже отвыкший от вечно неизменной, удушливой атмосферы Ада, находил осень завораживающей. Каждое утро, выходя подметать двор, он с наслаждением вдыхал свежесть, наблюдал, как паутинки серебрятся в косых лучах солнца, и чувствовал, как его демоническая сущность, обычно столь чуткая к переменам, откликалась на эту природную трансформацию не тревогой, а странным, мирным любопытством. Он уже не был тем дрожащим созданием, что впервые переступил порог ризницы. Работа закалила его тело, а тихое, полное невысказанных смыслов общение с Лололошкой — укрепило дух. Он всё ещё был демоном, но границы между его природой и этим миром стали более размытыми, проницаемыми.       Именно в один из таких тёплых, почти летних деньков бабьего лета, когда солнце грело по-прежнему щедро, а в воздухе витал сладкий запах поздних яблок, всё и произошло.       Эграссель заканчивал поливку роз в саду — последних, ещё не ушедших на покой, — когда услышал за спиной знакомые, размеренные шаги. Он обернулся, не выпуская из рук лейки.       Лололошка стоял в нескольких шагах, одетый не в рясу, а в простой серый плащ поверх тёмной одежды. На носу по-прежнему красовались очки в синей оправе, но выражение лица было непривычно лёгким, почти беззаботным. — Бросай свои розы, — сказал он, и в уголках его глаз заплясали те самые «чертики», которые Эграссель научился различать и которые всегда заставляли его сердце биться чуть чаще. — Сегодня у нас выходной. — Выходной? — переспросил Эграссель, опуская лейку. — Но я ещё не… — Всё, что не сделано сегодня, подождёт до завтра, — Лололошка махнул рукой, как бы отмахиваясь от всех храмовых дел. — Погода слишком хороша, чтобы провести её в четырёх стенах храма. Пойдём в город.       Предложение прозвучало так просто, так естественно, что у Эграсселя на мгновение перехватило дыхание. В город? С ним? Прогуляться? За все эти недели он ни разу не покидал пределов храмового комплекса. Мысль выйти за ворота, оказаться среди людей, шума, суеты — пугала и манила одновременно. — Я… — он растерянно посмотрел на свои рабочие одежды, запачканные землёй. — Я не могу в таком виде… — Ты можешь, — Лололошка улыбнулся шире. — Иди, переоденься во что-нибудь попроще. Через четверть часа у главных ворот.       Приказа не было. Было предложение. Но в мягком тоне священника сквозила такая непоколебимая уверенность, что спорить казалось немыслимым. Эграссель кивнул и, бросив последний взгляд на розы, почти побежал к своей келье.       Он нервно переоделся в самую простую свою одежду — тёмные штаны и свободную рубашку, подаренную ему несколько недель назад кем-то из прихожан. Она была немного великовата, но чиста и не так явно выдавала его потрёпанное демоническое происхождение. Накинув плащ, он вышел.       Лололошка уже ждал его у ворот. Они вышли на вымощенную булыжником дорогу, ведущую вниз, к городским улицам. Первые несколько минут Эграссель шёл, напряжённо вжимая голову в плечи, ожидая, что каждый прохожий уставится на его уши или почует неладное. Но ничего подобного не произошло. Люди спешили по своим делам, изредка кивая Лололошке в знак уважения, но не задерживаясь взглядом на его спутнике.       Город встретил их шумом, запахами и цветом. После тишины храма это было подобно погружению в бурлящий поток. Эграссель шёл рядом со священником, его зелёные глаза были широко раскрыты, пытаясь впитать всё сразу: яркие вывески лавок, разноголосый крик торговцев, ароматы свежего хлеба, жареного мяса, специй и кожевенных мастерских. Он видел, как дети носятся по мостовой, как женщины с корзинами на руках торгуются у прилавков, как старики сидят на завалинках, куря трубки. Это был мир — живой, громкий, немного грубый и бесконечно сложный. — Нравится? — спросил Лололошка, заметив его ошеломлённый вид. — Он… громкий, — честно ответил Эграссель, и священник рассмеялся. — Привыкнешь. Иди сюда.       Он мягко взял демона за локоть и повёл через толпу к одному из прилавков. Там торговали горячими лепёшками с сыром и зеленью. Лололошка купил две и протянул одну Эграсселю. — Попробуй. Здесь лучшие в городе.       Эграссель осторожно откусил кусочек. Горячий сыр обжёг язык, зелень дала свежую, пряную ноту. Вкус был простым, земным и невероятно вкусным. Он ел медленно, смакуя, и Лололошка с удовольствием наблюдал за его реакцией.       Они продолжили прогулку, заходя в лавки то тут, то там. Лололошка, казалось, знал каждый уголок. Он показывал Эграсселю скрипичного мастера, в витрине у которого висели изящные инструменты, мастерские, на прилавках которых красовалась различная утварь, лавки со специями, откуда выносило таким густым и пёстрым ароматом, что у демона слезились глаза. Он купил маленький мешочек сушёной мяты и вручил его Эграсселю. — Для чая. Ты часто кашляешь по утрам.       Эграссель взял мешочек, сжимая его в ладони, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Его тронула эта простая забота.       Они говорили мало, но это молчание было комфортным. Лололошка иногда что-то пояснял, рассказывал историю того или иного места. Эграссель слушал, кивал, задавал робкие вопросы. Постепенно его первоначальная скованность улетучилась. Он начал замечать детали: как солнечный свет играет на медных дверных молотках, как кошка греется на подоконнике, как ветер гонит по мостовой жёлтый лист. Он чувствовал себя… частью этого мира. Временной, хрупкой, но частью.       Когда они проходили мимо небольшого храма на одной из площадей, Лололошка остановился. — Храм Святого Джодаха, — сказал он. — Здесь прекрасные витражи. Хочешь посмотреть?       Эграссель насторожился. Заходить в другой храм? Его демоническая сущность сжалась в комок ожидания боли. Но он посмотрел на спокойное лицо Лололошка, на его открытый взгляд, и кивнул.       Внутри было прохладно и тихо. Солнечные лучи, проникая сквозь цветные стёкла витражей, рисовали на каменном полу причудливые разноцветные узоры. Воздух пах стариной, воском и миром. И… не жег. Не так, как в их храме в первые дни. Было спокойно. Почти как в библиотеке.       Лололошка стоял рядом, наблюдая, как Эграссель смотрит на витраж с изображением ангела, протягивающего руку заблудшей овце. — Разной бывает святость, — тихо сказал священник. — Как и разная бывает тьма. Не всё, что кажется чужим, является враждебным.       Эграссель ничего не ответил. Он просто смотрел на сияющие краски, чувствуя, как внутри него тает последний осколок льда, оставшийся от страха перед святыми местами.       Они вышли на улицу, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые и сиреневые тона. Толпа поредела, город постепенно затихал, готовясь к вечеру. — Устал? — спросил Лололошка. — Нет, — ответил Эграссель, и это была правда. Он чувствовал приятную усталость в ногах, но внутри бушевала странная, светлая энергия. — Тогда пойдём ещё немного. Я хочу кое-что тебе показать.       Они свернули с главной улицы в лабиринт более узких переулков, поднялись вверх по каменной лестнице и вышли на небольшую смотровую площадку у старой городской стены. Отсюда открывался вид на крыши города, на долину вдалеке, на первую вечернюю звезду, зажигающуюся на темнеющем небе. Внизу, в переулках, уже зажигались первые фонари, их жёлтый свет выглядел уютным и тёплым.       Здесь никого не было. Только они, да лёгкий вечерний ветерок, шелестящий высохшей листвой у их ног.       Лололошка прислонился к каменной парапетной стене и смотрел на город. Его профиль в последних лучах заката был чёток и немного отстранён. Эграссель стоял рядом, не решаясь нарушить тишину. Но внутри у него всё трепетало от предчувствия.       Священник обернулся к нему. Очки скрывали его глаза, но Эграссель чувствовал тяжесть его взгляда. — Спасибо, что прогулялся со мной, — сказал Лололошка. Его голос был мягким, без обычной ироничной или наставнической нотки. — Мне было приятно. — Мне тоже, — прошептал Эграссель. — Я… я никогда не видел ничего подобного.       Лололошка улыбнулся, но улыбка была какой-то… грустной. Он снял очки, медленно протёр их платком и снова надел, будто оттягивая момент. — Эграссель, — начал он, и в его тоне появилась непривычная неуверенность. — То, что между нами происходит… эти недели, эти разговоры, эти взгляды… Я пытался понять это. Анализировал, молился, боролся. И понял только одно: никакие молитвы и никакой анализ не в силах это...       Эграссель замер, не дыша. Сердце колотилось где-то в висках.       Лололошка сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь они стояли так близко, что Эграссель чувствовал исходящее от него тепло, запах ладана, смешанный с городской пылью и осенним воздухом. — Я знаю, кто ты. И ты знаешь, кто я. Мы оба знаем, сколько правил это нарушает, сколько границ переступает. — Он замолчал, будто собираясь с мыслями. — И я не могу больше притворяться, что это просто игра. Или милосердие. Или эксперимент. Это… нечто большее. Нечто, чего я не просил, но что стало частью меня.       Эграссель молчал. В его голове был хаос, но сквозь него пробивалась одна ясная, ослепительная мысль: он не одинок в этих чувствах.       Лололошка вздохнул, и его дыхание слегка дрогнуло. — Поэтому я хочу спросить. Прямо. Без игр и намёков. — Он посмотрел Эграсселю прямо в глаза, и в его синих глубинах не было ни насмешки, ни снисхождения. Была лишь уязвимость и тихая, смертельная серьёзность. — Можно ли мне тебя поцеловать?       Мир для Эграсселя сузился до этого момента, до этого вопроса, до этого взгляда. Звуки города отступили, превратившись в далёкий гул. Всё его тело вспыхнуло жаром. Румянец залил не только щёки, но и шею, и самые кончики его длинных ушей, которые предательски затрепетали. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, а в груди что-то трепещет, как пойманная птица.       Он хотел ответить, но голос не слушался. Вместо слов он смог лишь сделать крошечный, смущённый кивок. Почти незаметный. Но для Лололошки он значил всё.       Священник не бросился на него, не совершил резкого движения. Он поднял руку и медленно, давая демону время отпрянуть, коснулся его щеки кончиками пальцев. Прикосновение было тёплым, почти невесомым, но от него по коже Эграсселя пробежали миллионы искр.       Лололошка наклонился. Медленно, как бы преодолевая последнее невидимое сопротивление. Их губы встретились.       Это не было похоже ни на что, что Эграссель мог себе представить. Это не был поцелуй страсти из его демонических учебников, не было в нём и жадной агрессии из того сна, что он когда-то чувствовал. Это был поцелуй нежности. Исследующий, осторожный, полный такого безмолвного вопроса и такого же безмолвного ответа, что у Эграсселя навернулись слёзы.       Губы Лололошки были мягкими и тёплыми. Они лишь слегка касались его, не требуя большего. И в этой сдержанности было больше страсти и доверия, чем в любом яростном объятии. Эграссель замер, боясь пошевелиться, боясь разрушить это хрупкое чудо. Он закрыл глаза, позволив чувствам захлестнуть себя. Запах ладана и мяты, тепло руки на щеке, мягкое давление губ… Это было падением, но падением в нечто мягкое, светлое и бесконечно желанное.       Поцелуй длился недолго. Лололошка первым оторвался, но не отстранился. Он оставался близко, его лоб касался лба Эграсселя, дыхание было немного сбившимся. — Спасибо, — прошептал он, и в его голосе слышалась лёгкая дрожь.       Эграссель открыл глаза. Мир вокруг снова обрёл очертания, но теперь он казался другим — более ярким, более реальным. Он смотрел на Лололошку, на его распахнутые синие глаза, в которых отражался закат и его собственное, потерянное лицо. — Т-тоже спасибо, — выдавил он наконец, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно.       Лололошка улыбнулся, и эта улыбка была самой чистой, самой открытой из всех, что Эграссель когда-либо видел. Он снова погладил его щёку большим пальцем, а затем осторожно убрал руку. — Пора возвращаться, — сказал он, но в его словах не было сожаления. Было спокойное принятие того, что произошло. — До храма идти не близко.       Они спустились с площадки и пошли обратно по темнеющим улицам. Теперь между ними не было и дюйма расстояния — их плечи иногда соприкасались, руки находились так близко, что казалось, стоит лишь пошевелить пальцами, и они сомкнутся. Они не разговаривали, но тишина между ними теперь была напоена новым смыслом — тихим, тёплым и обоюдным.       Эграссель шёл, глядя под ноги, но внутренне он ликовал. Его демоническая сущность, всегда столь чуткая к эмоциям, пела тихую, светлую песнь. Он не был больше искусителем. Не был лишь работником. Он был тем, кого поцеловал святой. И в этом не было ни победы, ни поражения. Было только это — простое, человеческое чудо взаимности.       Когда они подошли к воротам храма, уже совсем стемнело. Лололошка остановился, положив руку на тяжёлое деревянное полотно. — Завтра всё будет как обычно, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые твёрдые нотки. — Двор, розы, свечи. Ничего не изменится.       Эграссель посмотрел на него и понял. Да, ничего не изменится внешне. Но внутри… внутри всё перевернулось. И они оба это знали. — Я знаю, — тихо ответил он.       Лололошка кивнул, толкнул ворота, и они вошли в знакомый, тихий двор, освещённый уже зажжёнными фонарями. Прощание было молчаливым — лишь взгляд, полный обещаний и тихой радости.       Эграссель пошёл к своей келье, чувствуя под ногами знакомые камни. Он прикоснулся пальцами к своим губам, ещё хранившим память о том поцелуе. Осень вокруг была уже по-настоящему холодной, но внутри него горел тёплый, яркий огонь. Он зашёл в свою маленькую комнату, закрыл дверь и прислонился к ней, позволяя улыбке, которую он сдерживал всю дорогу, наконец озарить его лицо.       За окном тихо шуршала листва, и где-то высоко в небе сияла одинокая звезда. Эграссель смотрел на неё и думал, что даже падшие ангелы, наверное, иногда завидовали таким простым, земным чудесам. Таким, как прогулка по городу. И такой, как нежный поцелуй в осенних сумерках, который перевернул весь его мир, не разрушив в нём ни единой стены.