Демон для святого

      Из дневника, хранящегося под замком в келье брата Дилана. Листы плотной, желтоватой бумаги, исписанные четким, угловатым почерком.

***

Дата: 5 день месяца солнца (Приблизительно через неделю после появления "этого")       Дополнительная запись к отчету о храмовом имуществе.       Появился новый работник. Имя — Эграссель. Направлен лично отцом Лололошкой. Происхождение неясно. Со слов отца Лололошки — дальний родственник из глухой деревни, пострадавший от неурожая, взятый из милости для черновой работы. Объяснение сомнительное.       Внешность: высокий, очень бледный, светлые волосы до плеч. Черты лица неестественно утонченные, почти эльфийские (как пишут в дешёвых рассказах). Выдает себя постоянной нервозностью. Взгляд бегающий, но не хитрый — скорее испуганный. Руки мягкие, без мозолей, не рабочие. При первой встрече не знал, как держать метлу. Делает вид, что не понимает простейших указаний, но учится быстро. Слишком быстро для деревенского увальня.       Наблюдение: отец Лололошка следит за ним. Не открыто, а будто случайными взглядами из окна кабинета или из-за колонн в зале. Выражение лица при этом — задумчивое, оценивающее, но без обычной для него ясности. Есть в нем какое-то напряжение. Как будто ждет, что работник вот-вот разобьет древнюю вазу или высечет искру из церковного камня.       Задание: присматривать. Отец Лололошка — человек святой жизни, но слишком доверчив и склонен к милосердию, граничащему с безрассудством. Нельзя допустить, чтобы его добротой воспользовались.

***

Дата: 8 день месяца солнца       Работник (Эграссель) освоился. Движения с метлой стали увереннее, но выглядят заученными, как будто он играет роль. Иногда, когда думает, что его не видят, останавливается и смотрит на свои руки с таким недоумением, будто впервые их видит. Потом снова принимается за работу с каким-то отчаянным рвением.       Контакты с другими: избегает. От других братьев шарахается, как от огня. Прихожан, особенно детей, видит издалека — тут же делает вид, что поглощен работой. Дети, однако, к нему тянутся. Сегодня видел, как маленькая Анелька подбежала и что-то спрашивала, тыча пальцем в его уши (действительно, очень длинные и заостренные — наследственная особенность, как объяснил отец Лололошка). Эграссель покраснел как маков цвет и что-то пробормотал, глядя в землю. Девочка засмеялась и убежала. Он смотрел ей вслед с выражением… не то страха, не то жалости. Странно.       Отец Лололошка продолжает свое наблюдение. Сегодня утром застал его в саду. Он стоял, якобы проверяя розы, но взгляд был прикован к двору, где Эграссель сгребал листья. На лице отца Лололошки не было ни снисходительности, ни обычной мягкой улыбки. Была сосредоточенность. И, если бы я не знал его как человека глубоко духовного, я бы сказал — хищная внимательность. Как у кота, наблюдающего за птичкой, но без желания поймать. Скорее, с интересом ученого к редкому экземпляру.       Поручил Эграсселю работу со свечами в кладовой. Зачем? Есть мальчишки из приюта, которые с этим справятся. Зачем посылать туда новичка, да еще такого неловкого? Если что-то разобьет… Зашел проверить через полчаса. Эграссель сидел на полу, прислонившись к стеллажу, и смотрел на свои ладони. Они были красными, будто обожженными, хотя свечи холодные. Он дрожал. Увидев меня, вскочил и снова принялся за работу, но движения были резкими, болезненными. Что с ним не так?       Отец Лололошка знает. Уверен. Когда я доложил, что работа в кладовой выполнена, он лишь кивнул, но в глазах мелькнуло что-то вроде… удовлетворения? Нет, скорее — подтверждения догадки. Как будто он проверял не аккуратность работника, а какую-то свою теорию.       Становлюсь подозрительным. Может, устал. Надо сегодня лечь спать пораньше.

***

Дата: 15 день месяца солнца       Тревожные дни. Приезд инквизиции. Все на нервах. Отец Лололошка держался, как скала, но его спокойствие было каким-то слишком интенсивным, натянутым, как тетива. И его взгляд постоянно, постоянно искал Эграсселя. Не для того, чтобы дать указание, а будто чтобы убедиться, что тот на месте. Что с ним все в порядке.       А Эграссель в те дни был похож на загнанного зверька. Бледнее обычного, глаза огромные, полные животного ужаса. Работал, но автоматически, будто душа его была где-то далеко. И в то же время он ловил каждый взгляд отца Лололошки, и после этого взгляда — вот что странно — немного успокаивался. Ненадолго.       Самый странный эпизод произошел в дальнем крыле. Инквизиторы обходили коридоры. Я видел, как Эграссель, подметавший там, замер, услышав шаги. На его лице был такой страх, что мне стало почти жаль его. И в этот момент из тени, откуда взялся — не видел, вышел отец Лололошка. Быстро, беззвучно. Схватил Эграсселя за руку и буквально втянул его в кладовку для ветоши. Дверь закрылась. Я стоял, затаив дыхание, прижавшись к стене. Инквизиторы прошли мимо, не заметив ничего.       Через несколько минут отец Лололошка вышел один. Вид был… возбужденный. Щеки раскраснелись, губы сжаты, но в глазах — не тревога, а какой-то странный, лихорадочный блеск. Он огляделся, кивнул мне (значит, знал, что я здесь), и быстро ушел. Эграссель вышел следом, минуту спустя. Он выглядел так, будто его ударили по голове. Шел, пошатываясь, не видя ничего вокруг, одной рукой прижимая к шее воротник рубашки. На щеках — яркий румянец. Когда он проходил мимо, мне показалось, я видел красное пятно на шее, у самого края воротника. Ушиб? Не похоже.       Что произошло в той кладовке? Защитил? Пригрозил? Или нечто иное? Кхм... Мысль об "ином" кажется кощунственной, но отец Лололошка, выходя, не выглядел человеком, только что совершившим акт милосердия или прочитавшим нотацию. Он выглядел… заведенным. Почти торжествующим.       А Эграссель после этого дня изменился. Страх куда-то ушел. Вернее, он стал другим. Не паническим, а сконцентрированным. Он стал чаще смотреть на отца Лололошку. Прямо. И в его зеленых глазах теперь была не только робость, но и тихий, непрекращающийся диалог.

***

Дата: 29 день месяца солнца       Мои подозрения были неверны. Или верны, но направлены не в ту сторону.       Я наблюдал за ними. Не из подозрения теперь, а из… потребности понять. Потому что то, что происходит у меня на глазах, не укладывается ни в какие рамки.       Они почти не разговаривают на людях. Отец Лололошка — внимательный, но сдержанный начальник. Эграссель — старательный, тихий работник. Но стоит им оказаться в одном пространстве — в трапезной, во дворе, в библиотечном зале — воздух между ними меняется. Он становится гуще, наэлектризованнее. Они могут не смотреть друг на друга, но кажется, будто они соединены невидимой нитью. Отец Лололошка поворачивает голову — и через полсекунды Эграссель, копающий грядку в десяти шагах, замирает, будто почувствовал этот взгляд кожей.       Отец Лололошка изменился. Он всегда был спокоен. Теперь его спокойствие — это лед над глубокой рекой. В нем появилась скрытая, мощная сила. Он чаще улыбается, но это не прежние, открытые улыбки. Эти улыбки направлены внутрь, они полны какого-то тайного знания, почти… нежности? Особенно когда он смотрит на Эграсселя, а тот этого не видит. Я ловил этот взгляд. В нем нет ничего греховного, в обычном понимании. Но в нем есть одержимость. Глубокая, тихая, всепоглощающая. Как будто он нашел в этом странном, неуклюжем юноше ответ на вопрос, который задавал себе всю жизнь.       А Эграссель… Он расцвел. Это самое точное слово. Бледные щеки порозовели. Поза выпрямилась, плечи расправились. Он научился улыбаться — по-настоящему, не из вежливости. Чаще всего — детям, когда те просят "фокус". Он стал более расслабленным и менее нервным. Прихожане привыкли к его странной внешности, братья — к его молчаливой помощи. Он уже не бежит от людей, а принимает их простую доброту — пирог от ключницы Райи, кружку воды от меня — с такой трогательной, немой благодарностью, что сердце сжимается.       Но главное — он смотрит на отца Лололошку по другому. И в его взгляде теперь нет ни капли страха или молчаливой покорности. Он теперь смотрит смелее. Похож на птенца с окрепшими крыльями.       Видел, как отец Лололошка передал ему перчатки в библиотеке. Не при всех, конечно. Я зашел, чтобы спросить о поставке воска, и застал этот момент в дверях. Отец Лололошка протягивал маленькую коробку, и на его лице было то самое выражение — смесь строгости и невероятной, сокровенной нежности. Ни на кого до этого он так не смотрел. Мило.       А Эграссель взял коробку, и его пальцы чуть дрогнули, но не от страха. Он покраснел. И кивнул. И в этом кивке было больше доверия, чем в любой клятве.       Что это? Не знаю. Не могу и не хочу давать этому имя. То, что я читал в книгах, то, о чем предупреждают проповеди — не подходит. Здесь нет грязи, нет разврата, нет злорадства падения. Есть какое-то… тихое сближение двух душ. Одна — светлая, но познавшая свою тьму. Другая — темная, но тянущаяся к свету не для того, чтобы поглотить его, а чтобы согреться.       Отчего-то пишу слишком поэтично. Да и кто ещё из них тёмный...       Сегодня утром Эграссель не вышел на подметание вовремя. Я пошел искать. Не в его келье. Интуиция повела меня к покоям отца Лололошки. Я не вошел, конечно. Но слышал из-за двери голоса. Низкий, спокойный — отца Лололошки. И сбивчивый, смущенный — Эграсселя. Потом тишина. Потом шаги. Они вышли вместе. Эграссель выглядел помятым, сонным, но спокойным. Отец Лололошка — умиротворенным, почти счастливым. Он встретился со мной взглядом и ничего не сказал. Не стал оправдываться или придумывать причину. Просто кивнул, как бы говоря: "Да, так и есть. И это мое личное дело".       И знаете что?       Я кивнул в ответ.       Потому что за эти недели я перестал видеть в Эграсселе угрозу, подвох или проблему. Я вижу… исцеление. Какого-то рода. И для него, и, как ни странно, для отца Лололошки. Тот всегда был добр, мудр, свят. Но в его святости была дистанция. Неприступная вершина. Теперь в нем появилась человеческая теплота. Он стал ближе к земле(плоховато звучит). И от этого его вера, его доброта, кажется, не ослабли, а обрели плоть и кровь.       Мой долг — доложить о странностях.       Но кому теперь? И о чем?       О том, что наш святой отец смотрит на работника с нежностью?       О том, что работник отвечает ему безмолвным обожанием?       О том, что между ними существует странная, чистая связь, которой я, грешный, могу только позавидовать?       Нет. Я не донесу.       Я буду хранить их странную тайну. Потому что в этом холодном, суровом мире, даже в стенах храма, так мало настоящего тепла. И если эти двое нашли его друг в друге, пусть даже их путь кажется немыслимым… Кто я такой, чтобы осуждать? Я лишь Дилан.       Я подметаю двор, наблюдаю и молчу. Иногда — молюсь. Теперь я молюсь и о них. Чтобы они нашли в своем странном союзе мир. И чтобы мир этот был прощен. Ибо что есть милосердие, как не понимание того, что любовь — в любом ее виде — иногда приходит в самых неожиданных обличьях.

***

      Запись обрывается пятнами туши, явно оставленными в спешке. На полях, другим, более твердым почерком, будто в момент решимости, приписано:

P.S. Надо будет найти Эграсселю пару более теплых носков. Осень близко. И проследить, чтобы Райя не забывала оставлять ему тот пирог с яблоками. Он его любит. Он всегда ест его с таким видом, будто впервые вкусил чего-то божественного. А отец Лололошка, случается, откладывает кусочек своего и незаметно подкладывает ему, когда тот увлечен разговором с детьми. Видел. Молчу. Храни их, Господь. Какими бы странными они ни были.