Испорченный ангел

Брак был заключен, когда Аарону едва исполнилось шестнадцать. Натаниэлю — двадцать четыре. Для их влиятельных семей, Миньярдов и Веснински, это был идеальный союз, скрепленный деньгами и властью. Единственное, что их волновало — продолжение рода. Они жаждали внуков и ждали первую брачную ночь с вожделением, не подобающим родителям. Для Аарона, нежного и хрупкого юноши, которого все сравнивали с ангелом, эта ночь стала началом кошмара. Потеря девственности была болезненной и лишенной какой-либо нежности. Натаниэль, холодный и отстраненный, выполнял супружеский долг как механическую задачу. Последующие попытки зачать наследника были такими же безрезультатными и бездушными. Врачи разводили руками. Причины бесплодия найти не могли. Со временем родители махнули на них рукой, сосредоточившись на других проектах. И для Натаниэля это стало сигналом. Его руки были развязаны. Он начал открыто изменять. Сначала с придворными, потом с кем попало. Он приводил их в их же дом, не скрываясь. Аарон молчал. Каждое предательство душило его изнутри, вызывая приступы беспомощной ярости и отчаяния. Он чувствовал себя бракованной вещью, недостойной даже презрения. Он забросил попытки наладить отношения, погрузившись в пучину одиночества. Именно тогда в их доме появился новый конюх, Итан. Он был добр, внимателен, с ним Аарон мог говорить. Тот давал ему советы, поддерживал, стал глотком свежего воздуха в его затхлом существовании. Аарон, отчаявшийся и наивный, потянулся к этой мнимой доброте. И когда после одной из редких, пьяных ночей с Натаниэлем, тест показал заветные две полоски, Аарон в слезах радости побежал к Итану. Он признался ему, что у них получилось. Но Итан оказался волком в овечьей шкуре. Его «забота» была лишь прикрытием. Узнав о беременности, он попытался силой склонить Аарона к близости, а когда тот оказал отчаянное сопротивление — похитил его. Ад длился три дня. Темный, сырой подвал. Пытки. Издевательства. Итан, оказавшийся подосланным человеком из конкурирующего клана, вымещал на Аароне всю свою злобу. Он бил его, унижал, а потом прижигал его кожу раскаленным железом, шепча, что теперь «ангел» никому не будет нужен. Крики Аарона, его рыдания и мольбы были записаны на видео и разосланы всем Веснински и Миньярдам. Натаниэль получил его во время деловой встречи. Он смотрел, как его молодой муж, чье тело он едва знал, корчится в агонии, и впервые за долгое время что-то дрогнуло в его ледяном сердце — не любовь, а первобытное чувство собственности. Когда его люди ворвались в подвал, было уже поздно. Аарона нашли привязанным к стулу. Его спина, некогда прекрасная и гладкая, была покрыта ужасными ожогами и шрамами. Он был в полубессознательном состоянии, но его губы шептали одно слово: «Пожалуйста...» Его вернули в дом Веснински, но Аарон уже не был тем самым ангелом. Он смотрел на свое отражение в зеркале и видел урода. Шрамы, уродливые и багровые, стали его новой кожей. Он больше не чувствовал себя человеком. Натаниэль, движимый чувством вины и долга, попытался заботиться о нем. Но Аарон не принимал его помощи. Он отшатывался от прикосновений, замыкался в себе. Однажды ночью, когда боль и отчаяние стали невыносимыми, он разбил зеркало в своей комнате и попытался перерезать себе вены осколком. Его спасли. Физически. Но его душа была мертва. Он лежал в постели, повернувшись к стене, и смотрел в пустоту. Шрамы мешали только ему. Для мира он был просто испорченной вещью, неудачным вложением. Для Натаниэля — живым укором. Однажды, проходя мимо его комнаты, Натаниэль услышал тихий, прерывистый шепот. Он приоткрыл дверь и увидел, как Аарон, сидя на кровати, гладит свой шрамчатый живот — там, где уже не билась новая жизнь. «Прости,» — прошептал Аарон в никуда. «Я не смог... ни сохранить тебя, ни даже сохранить себя.» Натаниэль замер в дверях, и впервые за всю свою жизнь он понял, что некоторые раны не заживают. И что его брак по расчету обернулся не просто неудачей, а настоящим преступлением, соучастником которого он стал. Он смотрел на сломленного юношу, которого когда-то взял в шестнадцать лет, и осознавал всю глубину своего падения. Но было ли это осознание искренним, или просто очередной маской, — не знал даже он сам.