Испорченный ангел

После попытки самоубийства в доме Веснински воцарилась зловещая, вымученная тишина. Аарона перестали лечить — врачи могли зашить раны на его запястьях, но не в его душе. Теперь за ним наблюдали. Днем и ночью. Не из заботы, а из страха, что их «инвестиция» нанесет себе еще больший вред и окончательно обесценится. Он стал призраком, блуждающим по роскошным залам. Его прекрасные черты, все еще напоминавшие об ангельской внешности, теперь были искажены пустотой в глазах и вечной маской отрешенности. Шрамы на спине, скрытые под одеждой, жгли его кожу постоянным напоминанием о перенесенном ужасе. Он больше не подходил к зеркалам. Натаниэль пытался. Словно щенок, который не понимает, почему его бьют, но все равно возвращается, он делал робкие, неуклюжие попытки заговорить. Приносил книги, которые Аарон любил читать раньше. Распорядился убрать из дома все острые предметы в его присутствии. Однажды он даже принес ему маленького котенка, подобранного на улице. Аарон посмотрел на пушистый комочек, и на секунду в его глазах что-то дрогнуло. Он протянул руку, но в последний момент отдернул ее, словно боясь осквернить невинность животного своим прикосновением. Котенка унесли. «Он не ненавидит тебя,» — сказал как-то раз Кевин, наблюдая, как Аарон безучастно отодвигает полную тарелку с едой. «Он просто... перестал существовать. Там, внутри. Ты сломал его еще до того, как это сделал тот негодяй.» Натаниэль ничего не ответил. Но слова жгли сильнее любых упреков. Предательство семьи стало последней каплей. Родители Аарона, смирившиеся с его «увечьем», прислали официальное письмо. В нем, в холодных, деловых выражениях, они отказывались от каких-либо дальнейших претензий к семье Веснински, учитывая «непоправимый ущерб, нанесенный их сыну», и предлагали сосредоточиться на «сохранении деловых отношений». Аарон прочел письмо, поданное ему за завтраком, и медленно разорвал его на мелкие кусочки. Ни слезы, ни гнев. Лишь тихое, окончательное понимание, что он больше никому не нужен. Именно тогда он начал выходить в сад. Только ночью, когда все спали. Он садился на холодную каменную скамейку и смотрел на луну. Его тонкая фигура в белой ночной рубашке сливалась с лунным светом, и он снова становился похож на призрака, ангела, застрявшего между мирами. Однажды такая ночь застала его врасплох холодным дождем. Аарон не двигался с места, позволяя воде промочить его одежду и волосы. Он смотрел в ночь, и его тело сотрясала мелкая дрожь. Внезапно над ним появился зонт. Натаниэль, без пиджака, с мокрыми от дождя волосами, стоял рядом. Он не говорил «пойдем внутрь». Он просто стоял и молча держал зонт над ним, принимая на себя потоки воды. «Зачем?» — тихо спросил Аарон, его голос был хриплым от долгого молчания. «Я же испорчен. Бесполезен.» Натаниэль сжал ручку зонта так, что костяшки побелели. «Ты мой муж,»— прозвучал ответ. Голос был низким, но в нем не было прежней холодности. Была лишь усталая констатация факта. Аарон горько усмехнулся. «Я был твоей вещью.Сломанной вещью, которую ты выбросил, как только понял, что она не работает. А теперь пытаешься починить, потому что её испортил кто-то другой, и это задело твое самолюбие.» Он поднялся со скамейки и, отстранив зонт, пошел обратно к дому. Натаниэль остался стоять под дождем, смотря ему вслед. Войдя в свои покой, Аарон подошел к зашторенному окну и отодвинул край тяжелой портьеры. Он смотрел, как Натаниэль все еще стоит в саду под проливным дождем, неподвижный, как статуя. В ту ночь Аарон впервые за долгое время не видел во сне ни подвала, ни огня. Ему снился дождь. И одинокая фигура под черным зонтом. Утром он вышел к завтраку. Он сел на свое обычное место и молча принял из рук слуги чашку чая. Его взгляд скользнул по лицу Натаниэля, сидевшего напротив. Тот выглядел уставшим. И в этот момент Аарон понял, что их ад только начинается. Потому что теперь они были связаны не браком по расчету, а чем-то гораздо более прочным и страшным — взаимным чувством вины, боли и разрушения. И конца этому не было видно. Они были двумя половинками одного сломанного целого, обреченные вечно причинять друг другу боль, потому что не знали, как делать что-то иное.