Испорченный ангел

Дождь стал незримым поворотным пунктом. Не исцелением, но приостановкой войны. Аарон перестал быть просто призраком. Теперь он стал тенью, сознательно следующей за Натаниэлем по дому. Он не приближался, не говорил, но его присутствие стало ощутимым. Он наблюдал. И Натаниэль чувствовал этот взгляд — тяжелый, безмолвный, лишенный упрека, но полный вопроса. Однажды вечером Натаниэль, работая в кабинете, почувствовал знакомое ощущение. Он поднял голову. Аарон стоял в дверях, прислонившись к косяку, его руки были скрещены на груди. «Почему ты не выгнал меня тогда?»— тихо спросил он. «Когда понял, что я... бесплоден. Ты мог бы. Нашел бы причину.» Натаниэль отложил перо. Он не ожидал такой прямой атаки. «Это было бы нерационально,»— ответил он, возвращаясь к своей старой, холодной маске. «Брак — это договор. Его не расторгают из-за бракованной детали.» «Лжешь,» — парировал Аарон без злобы. «Ты мог. Ты просто... не стал. Почему?» Молчание повисло между ними густым и тягучим. Натаниэль смотрел на него, на этого юношу, которого когда-то взял в шестнадцать лет и которого сломал своим равнодушием раньше, чем это сделал Итан. «Потому что ты был моей,»— наконец вырвалось у него, и в голосе прозвучала не собственническая гордость, а нечто похожее на отчаяние. «Моя ответственность. Моя ошибка.» Аарон медленно кивнул, как будто это был тот самый ответ, который он искал. «Твоя ошибка,»— повторил он. «И мой приговор.» С этого дня между ними установилось хрупкое, невысказанное перемирие. Аарон начал есть за общим столом. Он больше не отшатывался, когда Натаниэль проходил мимо. Они не касались друг друга, не обменивались любезностями, но их молчаливое сосуществование стало менее враждебным. Как-то раз Натаниэль, вернувшись поздно, застал Аарона спящим в библиотеке в кресле у камина. На его коленях лежала раскрытая книга. Его лицо, освещенное огнем, на мгновение снова выглядело безмятежным и юным. И Натаниэль, застигнутый врасплох этим зрелищем, почувствовал острое, режущее чувство, которое не мог определить. Сожаление? Ностальгия по тому, чего никогда не было? Он не стал его будить. Он просто накинул на его плечи свой снятый с вешалки пиджак и ушел. Аарон проснулся от запаха. Запаха дорогого табака, древесного парфюма и чего-то неуловимого, что было чистой сущностью Натаниэля. Он сидел, не двигаясь, чувствуя тяжесть ткани на своих плечах, и смотрел на огонь. Это был первый знак... чего? Заботы? Или просто еще один жест собственника, метящего свою территорию? Он не сбросил пиджак. Он просидел так до самого утра. Их жизнь превратилась в серию таких маленьких, незначительных шагов. Шаг вперед, полшага назад. Аарон как-то раз спросил о деле, которое Натаниэль обсуждал с Кевином. Натаниэль, удивленный, коротко объяснил. На следующий день Аарон оставил на его столе заметку с альтернативным решением, поразительно проницательным. Натаниэль не стал его благодарить. Он просто реализовал его идею. И когда она сработала, он посмотрел на Аарона через стол. Тот встретил его взгляд и едва заметно кивнул. Это не было прощением. Не было и намека на любовь. Это было признание. Признание того, что они застряли в этой клетке вдвоем. И если им предстоит вечно жить в аду, им придется научиться не сжигать друг друга дотла. Они были двумя ранеными зверями в одной ловушке, вылизывающими раны и соблюдающими хрупкое перемирие, потому что альтернатива — сойти с ума от одиночества — была еще страшнее. Однажды ночью Аарон снова вышел в сад. Натаниэль, увидев его из окна, не пошел за ним. Он просто стоял и смотрел, как тот сидит на той же скамейке, но на этот раз его плечи были не так безнадежно ссутулены. Возможно, однажды они даже заговорят. Не о боли и не о прошлом. Может быть, о книгах. Или о погоде. И в этом будет свой, горький и исковерканный, но все же шанс. Шанс на существование, если не на жизнь. И для них, закованных в броню из собственных шрамов, даже это было больше, чем они когда-либо могли надеяться.