*****

Ночь. Шум мотора. В моей голове война. Это должно быть идеально. Не просто «подарок». Это должна быть сцена, спектакль, который вынесет ей мозг. F4 помогли — всё как у людей: машина, охранники, слуги в черном, свет прожекторов, «захват» у входа в школу. Только всё по-моему сценарию. По-моему, значит, красиво и драматично. Мы подъехали к месту «операции». Охранники держали осанку, как живые скульптуры. Они знают меня — знают, что от меня нельзя ждать полумер. Я показываю им взглядом: «делаем красиво, но без дерьма». Они кивают. Это важно. Я не хочу, чтобы кто-то получил травму. Это — мой спектакль, не пытка. Я увидел её издалека: Макино идёт, с сумкой перекинутой через плечо, шаг уверенный — и в то же время никакой безопасности. Именно её походка. Я ощутил странную боль в груди и… улыбнулся. Да, улыбнулся. Несмотря на всю грозность замысла, в животе что-то подёргалось — как будто кто-то нажал на кнопку «внимание». Сигнал. Охранники образовали коридор. Пассажиры машины разложили «чёрную завесу» — театрально, быстро. Я вышел первым; каждый шаг будто по красной дорожке. Слышал, как где-то за спиной догорают шёпоты учеников. Им ведь нравится драма, как и мне. — Макино! — громко, на весь двор, — остановись! Она остановилась. И посмотрела на меня так, что мне захотелось сдаться прямо там. Этот взгляд — не страх, а ярость. Да, ярость. Прекрасная, неудержимая. — Что это ещё за фарс, Домёдзи?! — вскрикнула она, и голос трясся. Я попытался сделать вид спокойного: — Это… сюрприз. Ты должна приехать со мной. Её глаза — молния. — Ты что, сумасшедший? Я никуда не поеду! Отпусти меня! Охранники нагнулись чуть вперед — их роль ясна: блокировать пути отхода. Они не толкали её, не хватали за руки — но стояли так, чтобы выйти было... неловко. Сдержанно, но решительно. Мне нравилось, как это выглядело, но внезапно стало неловко на самом деле: сердце ударило быстрее. Ведь она так явно не хочет. Она рванула в сторону, обошла одного из охранников, но второй аккуратно, без резкости, шагнул в сторону и перегородил дорогу. В её глазах — паника и гнев одновременно. — Отойдите! — рявкнула она, — Уберите эти ваши маски! Что за цирк?! Кто вам дал право?! Чёрт, она была права. Но это — для неё, для сцены. Я решил держаться до конца. Надо было сделать так, чтобы она почувствовала себя королевой, пусть и против воли сначала. — Макино, пожалуйста, — сказал я тише, — просто сядь в машину. Это всего лишь… сюрприз. Обещаю — через пару часов отпущу. Я хочу показать тебе кое-что. Она фыркнула: — Я тебе не верю! Никогда не поверю человеку, который ходит в школу как бандит! Некоторый сомнительный юмор скользнул у меня на языке, и я не удержался: — Но я бандит с деликатным вкусом. И с собственной прачечной. Её взгляд стал ещё злее. И это, небось, уже начало заводить меня по-другому. Я почти забыл, зачем вообще всё это начал — терпеть её раздражение было сладко. Один из охранников, старше остальных, сделал шаг вперёд и мягко сказал: — Мадемуазель, мы просим вас следовать инструкциям. Это безопасно. Мы следуем приказу господина Домёдзи. Она посмотрела на него, затем на меня. Тишина. Было очевидно: она понимает, что численное преимущество — не шутка. Она сопротивлялась, громко и яростно, но не стала биться головой о стену. И я видел в этом гордое достоинство: она не сдаётся легко. — Хорошо, — выдохнула она наконец, словно сдавшись не мне, а самой ситуации. — Но я предупреждаю: если хотя бы один волос на моей голове пострадает — я… я уничтожу тебя. Я не сдержал улыбки. Угроза от Макино на меня действовала как благословение. Я коротко кивнул: — Приму вызов. Мы усадили её в машину. Я сел рядом. Она сидела скрестив руки, взгляд вдалеке, губы сжаты. Её молчание кричало громче любых слов. По пути охранники вели себя как тень: открывали двери, следили за дорогой, не вмешиваясь в нашу маленькую бурю. С каждым километром я думал — всё ли правильно, но каждый раз, когда она смотрела на меня, я видел противостояние и это снова и снова наполняло меня решимостью. Особняк встречал нас мягким светом и шёпотом слуг. Я видел, как Макино прижимается к себе, как будто пытается создать барьер против этой роскоши. Я дал знак — и слуги выстроились, один из них сделал шаг и с вежливостью, что раздражала своей идеальностью, предложил руку: — Мадам, пожалуйста, пройдите внутрь — вас ожидают. Она отступила назад, едва не подпирая стену. — Я сказала — не надо! — рявкнула она. Один из слуг мягко улыбнулся и отвел её в направлении процедурной комнаты — без принуждения, но с организационной точностью. Я шел позади, наблюдая, как она сначала сопротивляется, пытается отойти, но затем, когда двери закрываются за ней, слышу, как её шаги становятся медленнее. Возможно, шок срабатывает. Возможно, она просто не знает, что делать. Я не хочу думать о том, что она чувствует — но я чувствую свою вину и волнение одновременно. Через несколько минут мне принесли сообщение: «Мадам в комнате отдыха. Согласна на базовую процедуру. Прошу разрешения продолжить». Я задумался — может, ей стоит дать время? Но где же интрига, если я отступлю сейчас? Я подписал бумагу своей рукой, и послушно зашёл в комнату, где её ждали. Она сидела в кресле у окна, руки всё ещё сжаты в кулаки, глаза на меня горят. Её волосы слегка растрёпаны, и контраст между её простотой и великолепием дома — режет по глазам. — Ты мог бы предупредить, — буркнула она. — Ну и где смысл? — ответил я и сел в нескольких шагах от неё на низкий пуф. Я улыбнулся хитро и мечтательно — потому что это была моя часть спектакля: наблюдать, как она приходит в себя от ужаса и медленно понимает, что мир может быть другим. Не хуже. Просто другим. Слуги мягко предложили ей чай. Она отвернулась и не взяла. Тогда одна из горничных — молодая женщина с доброй улыбкой — предложила ей полотенце и чашку тёплого настоя. Макино стиснула зубы, но, видно из её рук, голодала — и спустя мгновение, глоток чая ослабил напряжение в плечах. Её увели в «мини-спа»: горячая ванна (без ничего странного, только полезные травы), потом мягкое мытьё волос — она всё ещё бурчала, но позволила провести ритуал. Это выглядело как будто она сопротивлялась условно: громко, яростно, а в душе понимала, что ругаться легче, чем признаться, что ей приятно, пусть и немного. Горничные вежливы, аккуратны — не делали ничего, что противоречило бы её воле; всё было предложено, не навязано. После водных процедур я дал команду: «Пусть приведут платье». Оно было чёрное, роскошное, с лёгким блеском, но строгого кроя — будто созданное, чтобы подчеркнуть её силу, а не сделать её игрушкой. Горничные осторожно подали платье, туфли и украшения. Когда они предложили переодеться — я опять подготовил «безопасный» вариант: даме предложили уединение и помощь горничной. Она кричала, когда ей помогали расстегнуть одежду, но никто не трогал её быстрее, чем она добровольно позволяла. В комнате царила напряжённая тишина: она сердито ввёртывала слова, а я наблюдал, как её привычный броневой панцирь под тяжестью заботы о себе постепенно распускается. Когда её одели, она стояла перед зеркалом — сначала неузнаваемо яростная, а затем — короткий момент слабости, когда взгляд её касался нового отражения: платье сидело идеально, украшения подчеркивали линию шеи. Она не улыбнулась, но я видел, как губы дрогнули. Её руки машинально сгладили складку ткани, словно проверяя реальность. Я не мог сдержать восторга: она была прекрасна, но не потому что я это сказал — а потому что она сама выглядела сильной и невозможной. Её посадили в высокий шикарный стул со спинкой у окна. Сейчас это было не «тайное место», а трона— как будто я сделал из неё королеву ради минутки собственного удовольствия. Она взяла подлокотник в кулак и уставилась в окно. Я сел несколько шагов от неё, не приближаясь. В моих руках — бокал. Я смотрел на неё с хитрой и мечтательной улыбкой, ловил каждое движение: как она дышит, как пальцы играют с подолом, как взгляд ищет повод для новой вспышки гнева. — Ну и как? — спросил я тихо. — Ты теперь довольна? У тебя есть претензии? Жалобы? Хочу знать, чтобы уладить на будущее. Она повернула голову и метнула в меня взгляд, который мог превратить камень в пыль. Но вместо ярости в нём мелькнуло что-то другое — уязвимость. Как будто под напором внешнего мира она впервые столкнулась с тем, что внутри неё тоже живёт тяга к красоте, вниманию, заботе. — Домёдзи, — прошептала она сквозь зубы, — ты похож на катастрофу. Но это моя катастрофа. И я не собираюсь сдавать её без боя. Я расплылся в улыбке, тихо пробормотал: — Тогда давай начнем нашу маленькую войну. Только обещай, что не будешь слишком жестока со мной. Она фыркнула, но улыбка, которую я уловил, — маленькая, едва заметная — была ответом. Я поднял бокал и сделал вид, что тостую: за невозможные планы и за то, что даже в драме можно найти нежность. В сердце снова закралось то странное тепло. Я сидел и смотрел на неё — королеву моего собственного спектакля — и думал: всё это стоит того, чтобы однажды услышать от неё не «я уничтожу тебя», а «я сдалась». Но пусть это будет не капитуляция — а выбор.