*****

(От лица Цукасы) …Чёрт возьми, она опять брыкается. Эта девчонка — как ураган. Её даже втроём не удержать нормально! Охрана в шоке, слуги в панике, а она всё ещё орёт: — Отпусти меня, идиот Домёдзи! — её глаза сверкают, и, кажется, она готова меня ударить ещё раз. Я машу рукой охранникам: — Эй! Всё, отпустите! Я сам… сам справлюсь! И ведь правда… хочу сам. Не для того я тащил её сюда, чтобы она думала, будто я её какой-то мешок с картошкой притащил. Они отпускают, и тут же — БАЦ! Макино со всей силы бьёт меня кулаком в грудь. А потом ещё раз. А потом локтем в бок. — Ай! — скривился я, но сжимаю зубы. Не больно. Ну, может, чуть-чуть. Но я же мужчина, чёрт возьми! — Ты сумасшедший! — кричит она, — Думаешь, можно вот так схватить человека и делать, что захочешь?! Я хватаю её за запястья, прижимаю к себе, стараясь не слишком грубо. — Макино… слушай. Я… я хотел… — запинаюсь. Почему язык в горле запутался?! — Я хотел сделать… романтика! Она таращит глаза: — Что? — Ну, типа… сюрприз романтики! — объясняю, чувствуя, что сказал какую-то глупость. Блин! Почему этот японский язык такой трудный?! Она начинает дёргаться ещё сильнее: — Это не романтика! Это похищение, идиот! — Нет! — я качаю головой, крепче удерживая её. — Это… это джентельменство! Я читал в книжке! — ДжЕНТЛЬМЕНСТВО?! — она чуть не падает со смеха, хотя по-прежнему злится. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?! — Конечно понимаю! — огрызаюсь я, хотя уши уже пылают. — Я джентльмен! Я хотел тебе… э-э… цветы дать, платье красивое, ужин… чтобы ты сказала «да»! — «Да» на что?! Я замолкаю. Сердце бухает так, будто я пробежал километр. — «Да» на… на нас, дура! — вырывается у меня, и голос звучит совсем не так, как я хотел — срывисто, почти по-детски. Макино замирает. На секунду я думаю — всё, она смягчилась. Но нет. Она снова дёргается, глаза сверкают. — Никогда! Даже если останусь одна во всём мире! Я судорожно втягиваю воздух. Больно. Но не физически. И всё равно не отпускаю её. — Ты можешь сто раз говорить «никогда», но я всё равно не сдамся! — слова сами срываются. — Я сильнее… даже сильнее японского языка! Она закатывает глаза. — Ты хоть слышишь себя? — Да! И мне всё равно! — я делаю шаг ближе, стараясь быть… ну, как там говорилось… «нежный». Но, наверное, выгляжу, как медведь, который пытается станцевать вальс. Она снова пытается оттолкнуть меня, но я удерживаю её руки и шепчу: — Макино… ты думаешь, я дурак. Может, да. Но я дурак, который любит тебя. И замолкаю. Сердце колотится так, что, кажется, слышит весь особняк. Она смотрит на меня так, будто я только что сказал самое глупое в мире. Ну… может, так и есть. — ЧТО ты только что сказал?.. — её голос дрожит. Не от нежности. От ярости. Я сглатываю. — Я сказал, что люблю тебя! — громко, почти крикнув, как будто мы на спортивном матче. — Поняла?! Макино вырывает руки, толкает меня в грудь — я почти падаю на кресло. — Ты ненормальный! Любовь так не показывают! Ты похищаешь девушку, переодеваешь в платье, запираешь в особняке — и думаешь, что это романтика?! Я чешу затылок. — Ну… я же хотел, чтобы красиво было… свечи там, платье… — мямлю я. — Это что, не романтика? Она хлопает ладонью по лицу. — Это бред, а не романтика! Я подхожу ближе. Она отворачивается, но я всё равно протягиваю руку и неловко поправляю выбившуюся прядь её волос. — Может, я и делаю всё криво. — голос у меня уже не такой громкий. — Но… с тобой я вообще всё делаю криво. Она резко оборачивается. Глаза сверкают, щеки пылают. — Потому что ты идиот, вот почему! Я усмехаюсь. — Наверное, да. Но… я идиот, который… не может без тебя. Она молчит. Это страшнее её криков. Она просто сидит в этом дурацком роскошном платье, губы поджаты, глаза блестят. Я нервничаю. Слова путаются в голове. — Если бы… если бы я говорил по-японски лучше… я бы сказал красиво. Я делаю паузу, потом добавляю, упрямо: — Но я скажу как могу: Макино… будь моей женщиной! Она вскакивает на ноги: — ТЫ СОВСЕМ ОБАЛДЕЛ?! Я тоже подскакиваю, машу руками, пытаясь исправить: — Не «женщина»! Нет! Я хотел сказать… э… девушка! Жена! Нет, не жена, пока не жена… но потом жена! Она хлопает себя по лбу. — Ты неисправим… Я опускаю плечи. На секунду мне хочется взвыть, как ребёнку, которого отругали. Но потом вижу — она не уходит. Не убегает. Даже не бьёт меня больше. Просто смотрит. И тогда я решаю рискнуть. Делаю шаг к ней и очень осторожно, почти нерешительно, беру её за руку. — Макино… я правда дурак. Но я твой дурак, если ты разрешишь. Она отводит взгляд, сжимает губы, и я замечаю, как дрожат её пальцы в моей ладони. Её пальцы дрожат в моей ладони. Я думаю — всё, она сейчас скажет «да». Пусть тихо, пусть сердито, но всё-таки «да». Но она резко вырывает руку. — НЕТ! — голос звучит твёрдо, почти как удар. — Сколько раз тебе ещё повторять, Домёдзи? Между нами ничего не будет! Я моргаю, будто не понял. — Что?.. Почему? Она поднимает на меня глаза. В них ни капли страха. Только ярость. — Потому что я не вещь, которую можно забрать силой! Не игрушка, не кукла для твоих «сюрпризов»! Я человек, и у меня есть своя жизнь, свои решения! Эти слова режут меня, будто ножом. Горло сжимает. Я не привык, что мне говорят «нет». Никогда. — Но… я же… я хочу для тебя всё лучшее! — слова выходят скомканно, будто я снова ребёнок, который оправдывается перед матерью. — Я думал… платье, ужин… это… это будет красиво… — Красиво?! — она почти кричит. — Для кого красиво? Для тебя? А для меня — унизительно! Я не просила ни платьев, ни охраны, ни этого дурацкого замка! Я делаю шаг назад. Она будто ударила меня, но только словами. — Я хотел… — голос срывается. Я хватаюсь за волосы. Блин! Всё пошло не так! Хотел показать ей свою любовь, а вышло… будто я враг. Она стоит, сжав кулаки. Губы дрожат. Я вижу — глаза блестят. Она тоже еле держится. — Ты не понимаешь, Домёдзи, — наконец говорит она уже тише. — Я не могу сказать тебе «да». Потому что это не любовь, когда один давит, а другой вынужден сопротивляться. Тишина. Я слышу, как сердце колотится в ушах. А потом, почти шёпотом, признаюсь: — Но я не хочу давить… я просто… я не умею по-другому. Она смотрит прямо в меня. — Тогда учись. Я замер. «Учись»? Она снова отвернулась, но это слово врезалось в мою голову сильнее любого удара. Я невольно улыбаюсь. Глупо, криво, но всё же. — Значит, шанс есть? Она резко поворачивается: — НЕТ! — снова крик. — Никакого шанса! Но я уже понял. Где-то в глубине её сердца — я поселился. И теперь, даже если она тысячу раз скажет «нет»… я не отстану. Она стоит передо мной, пылая гневом, но в её взгляде есть что-то ещё. Не только злость. Может… усталость? Может… жалость? — Домёдзи, — её голос звучит твёрдо, почти как сталь, — если ты действительно хочешь, чтобы я когда-нибудь посмотрела на тебя по-другому… перестань со мной так обращаться. Я открываю рот, но слов нет. — Научи́сь уважать других, — добавляет она, и в её глазах мелькает что-то странное… будто это и приказ, и просьба одновременно. И прежде чем я успеваю хоть что-то ответить, она разворачивается и быстрым шагом выходит из комнаты. Её каблуки стучат по мраморному полу, звук отдаётся в висках. Слуги и охрана расступаются. Никто не смеет её задержать. Я остаюсь стоять в тишине. Она ушла. Оставила меня… одного. Я падаю в кресло. Смотрю на то самое роскошное платье, на свечи, на всё это «идеальное» дурацкое окружение, которое должно было её поразить. И вдруг понимаю: всё это — пустое. Макино никогда не купится на золото, бриллианты, замки. Она сильнее всего этого. И, чёрт возьми, именно это меня в ней сводит с ума. Я сжимаю кулак. В голове гремит её слово: — Учись. Учиться? Я? Домёдзи Цукаса? Меня учат все с детства, но я всегда делал по-своему. Никогда не менялся ради кого-то. А теперь… я хочу. Потому что если не научусь — потеряю её. А этого я не вынесу. Я поднимаюсь на ноги. — Ладно, Макино, — бормочу я себе под нос. — Если нужно учиться — я буду учиться. Даже если это труднее, чем японский язык. Улыбаюсь криво, почти по-детски. — А в японском я и так уже… гений. И впервые в жизни чувствую не злость, не уязвлённую гордость, а что-то другое. Что-то новое. Что-то… настоящее.