Отпусти себя — и я тебя поймаю

      Тоджи, в чёрной спортивной майке и серых штанах, уже заканчивал свой круг по парку, когда из-за поворота, как розовый ураган, вынеслась Сакура. Она догнала его, легко двигаясь рядом, её дыхание было контролируемо ровным, несмотря на быстрый темп.       — Нагоняю, старичок? — бросила она, сияя победной улыбкой.       Он лишь бросил на неё боковой взгляд, не сбавляя скорости.       — Мечтать не вредно. Я в твои годы марафоны бегал.       — Ой, вот оно что! — она фальшиво вздохнула. — Значит, будем вспоминать былую славу? «А вот я раньше...»       — А вот я раньше, — он неожиданно рывком ускорился, легко обходя её, и крикнул через плечо. — Не тратил силы на болтовню!       Сакура фыркнула и рванула за ним. Они неслись по аллее, почти плечом к плечу. Он был сильнее, но она — азартнее. В конце прямой он позволил ей сравняться.       Они остановились у фонтанчиков с водой, тяжело дыша, но с сияющими глазами.       — Ладно, признаю, — выдохнула Сакура, вытирая лоб. — Для своего возраста ты держишься более чем достойно.       — Спасибо, что заметила, — он сделал глоток воды, глядя на неё поверх бутылки. — А ты для своего возраста слишком самоуверенна.       — Это называется здоровая самооценка, — парировала она, подходя ближе. — Кстати, пока мы бежали, я придумала, как отомстить тебе за велосипед на крыше.       Тоджи наклонил голову, в его глазах вспыхнул знакомый опасный огонёк.       — Да? И что же это будет? Закидывание моих кроссовок на дерево?       — Нет, — она загадочно улыбнулась. — Нечто более изощрённое. Я запишусь к тебе в зал на персональную тренировку.       Он поперхнулся водой.       — Ты... что?       — Ага, — её глаза сияли от ехидства. — Я буду скрипеть на весь зал, жаловаться, что ты тиран, и сводить тебя с ума. Испорчу тебе всю репутацию сурового тренера.       Тоджи смотрел на неё, на её взъерошенные розовые волосы, на капельку пота на виске, и не мог сдержать широкую улыбку. Это было абсолютно в её духе.       — Ты — самое опасное и непредсказуемое существо из всех, что я встречал, — заявил он, качая головой.       — Взаимно, — она встала на цыпочки и быстро, пока он не опомнился, поцеловала его в щёку. — И именно за это я здесь и бегу с тобой рядом.       Она развернулась, чтобы бежать дальше, но он легко поймал её за запястье и мягко притянул к себе.       — Эй, а куда это? — она попыталась выглядеть возмущённой, но выдавала её смущённая улыбка.       — Ты забыла кое-что, — тихо сказал он, его голос приобрёл тот низкий, обволакивающий тембр, от которого у неё перехватывало дыхание.       — И что же?       — Угрожать своему... — он сделал крошечную, едва заметную паузу, давая ей понять, что слово на кончике его языка, но он сознательно его пропускает, — ...тренеру — это одно. А поцеловать его как следует — совсем другое.       И на этот раз его поцелуй был не стремительным и жарким, как в тот вечер на кухне, а медленным, многообещающим и полным такой нежности, что у Сакуры подкосились ноги. Когда он наконец отпустил её, она могла только прошептать:       — Ладно... Твоя взяла. Репутацию сурового тренера я тебе пока оставлю.       — Умная девочка, — он провёл большим пальцем по её раскрасневшейся щеке. — А теперь бежим. Последний до выхода из парка — платит за смузи.       — Идет! — она тут же рванула с места.       Тоджи смотрел ей вслед, и в его груди распускалось тёплое, незнакомое, но безумно приятное чувство. Они не спешили навешивать ярлыки, но каждое такое мгновение было кирпичиком в фундаменте чего-то настоящего. И он с радостью позволял ей выигрывать эти маленькие гонки.       Мужчина впервые оказался в отношениях — пусть и зарождающихся, едва пустивших ростки — с девушкой, которая могла бы быть его... нет, он даже думать не хотел об этом. Разница в почти пятнадцать лет висела между ними незримой, но ощутимой гранью.       Он лежал в темноте, и старые демоны, которых он давно загнал в самый дальний угол своего сознания, выползли на свободу.       — «Что она в тебе нашла?» — язвительно спрашивал внутренний голос. — «Морщины? Шрамы? Груз прошлого, о котором она даже не догадывается? Ты для нее — что-то вроде экзотического питомца. Взрослый, опасный, непредсказуемый. Но питомец стареет и становится скучным. А она — молодая, яркая, вся жизнь впереди».       Он сжал кулаки. Самое страшное было даже не это. Самое страшное было то, что он уже начал доверять. Ее смех, ее прямота, ее упрямство — все это пробило брешь в его броне. А что, если она, такая спонтанная и пылкая, так же легко и передумает? У нее наверняка полно поклонников ее возраста — молодых, не обремененных его багажом, с которыми можно говорить на одном языке, смотреть одни и те же сериалы и строить планы на десятилетия вперед.       Он представил, как она знакомит его с каким-нибудь улыбчивым мальчишкой-волейболистом. «А это Тоджи, мой сосед, он меня однажды спас». И все. Он навсегда останется в ее памяти «соседом, который однажды спас». Эпизодом. Интересной, но закрытой главой.       Он давно никому не доверялся. Не позволял себе зависеть ни от кого, потому что зависимость — это уязвимость. А уязвимость — это боль. Боль, которую он научился избегать с хирургической точностью. И вот теперь он сам, добровольно, впустил в свою жизнь этот хаос, эту возможность снова быть раненым.       Но затем он вспомнил ее глаза в тот миг, когда она сказала: «Я не ищу приключений. Я предлагаю ужин. И... посмотрим, что будет дальше». В них не было легкомыслия. Была решимость. Та же самая, с которой она билась с тремя отбросами в переулке.       Она выбрала его. Не ровесника, не «нормального» парня. Его — угрюмого, саркастичного, с постаревшим сердцем. Она увидела в нем что-то, чего не видели другие. И, возможно, его задача — не мучить себя паранойей, а просто... оправдать ее выбор. Быть тем, кем она его видит. Сильным — но не только физически. Надежным. Достойным ее доверия.       Это был самый волнительный вызов в его жизни, но он чувствовал не страх, а азарт. Он будет бороться. Не с каким-то мифическим ровесником, а с собственными демонами. Ради того, чтобы снова увидеть ее улыбку, обращенную именно к нему.       Продемонстрировать свою решимость к сделанным выводам его подтолкнул случай в скором времени.       Идиллия длилась несколько дней. Несколько потрясающих, насыщенных дней. Они не могли надышаться присутствием друг друга в их стремительно развивающейся связи, выкраивая время друг для друга после их работ, забот и дел. Свидания в ресторанах, где она надевала платья и пальто с каблуками, а он белые рубашки, совместные пробежки, вечера с раменом, разговоры, в которых колкости постепенно уступали место мягким подтруниваниям. Казалось, они нашли свой ритм. Но первая трещина появилась оттуда, откуда Тоджи меньше всего ожидал.       В тот вечер он услышал под окном ее смех — звонкий, беззаботный. Выглянув на балкон, он увидел их. Сакура стояла у подъезда с высоким парнем из ее волейбольной команды, он нес две сумки: его и ее. Тоджи видел его пару раз на площадке, когда Сакура звала его на финальные тренировки и важный матч. Капитан, кажется И сейчас он видел то, чего, очевидно, не замечала сама Сакура: как парень склонился к ней, как его взгляд задержался на ее лице дольше необходимого, как его поза выражала не просто дружелюбие, а заинтересованность.       Тоджи был мужчиной. Более того, он был взрослым мужчиной. И этот взгляд он узнавал безошибочно.       Внутри все скрутилось в холодный, тяжелый ком. Но он не стал спускаться, не устроил сцену. Ревность — примитивная эмоция, а он давно научился ее подавлять. Однако тихое, глухое негодование осталось. Он негодовал не на нее, а на ситуацию. На ее слепоту в человеческих отношениях, которая могла привести к непониманию. И на ту часть себя, которая впервые за долгие годы почувствовала себя уязвимой.       Когда через полчаса она зашла к нему, все еще улыбаясь, его лицо было невозмутимо.       — Привет! — она бросила сумку у двери. — Ты не представляешь, какая сегодня была игра!       — Я видел, — его голос прозвучал ровно, но как-то отстраненно. — Тебя провожали.       Ее улыбка немного потухла.       — А, да... Капитан. Было поздно, он предложил дойти. А что?       — Он тебе нравится? — спросил Тоджи прямо, глядя на нее своими пронзительными синими глазами. Сакура замерла с полпути к кухне.       — Что? Нет! То есть, он отличный парень, хороший игрок... но нет. Мы просто друзья по команде.       — Он так не думает, — констатировал Тоджи. — Для него ты не «просто друг».       На ее лице появилось недоумение, а затем — легкая обида.       — Я не могу ему нравиться, — она нахмурилась, сводя брови. — И что, теперь мне нельзя общаться с коллегами? Ты сейчас проверяешь меня?       — Нет, — он тяжело вздохнул и провел рукой по волосам. Впервые за этот разговор в его позе появилось напряжение. — Я не проверяю тебя, Сакура. Я пытаюсь понять... почему ты не позвонила мне?       Теперь она смотрела на него с полным непониманием.       — Позвонить... тебе? Чтобы ты меня встретил?       — Да. Было поздно. Ты устала. Логично, чтобы тебя встретил... я, — он с трудом подбирал слова, не желая звучать собственнически. Сакура молчала несколько секунд, переваривая это.       — Я... не подумала, — наконец призналась она тихо. — Я не хотела тебя обременять. Ты мог быть занят. Это казалось такой мелочью... Проще было согласиться с ним.       И тут до Тоджи дошло. Это не было безразличием или флиртом. Это была ее неуверенность. Она, всегда такая дерзкая и прямая, боялась показаться навязчивой, «неудобной». Ей было проще принять помощь от того, чье мнение о ней не имело значения, чем рискнуть быть отвергнутой им.       Его тихий гнев улетучился, сменившись странной, щемящей грустью.       — Сакура, — он подошел к ней и мягко взял ее за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Ты слышишь, что говоришь? Ты боишься «обременить» меня, позволяя мне позаботиться о тебе? Для него ты «не обуза», а для меня — можешь ей быть?       Она опустила глаза, ее щеки покраснели.       — Когда ты так это формулируешь, это звучит глупо.       — Потому что это и есть глупость, — сказал он твердо, но без упрека. — Малявка, если я трачу свое время на совместные пробежки и порой ужасно острый рамен, то встречать тебя ночью — это не обуза. Это привилегия. И я бы очень хотел, чтобы ты давала мне эту привилегию, — он сделал паузу, улыбнувшись следующей мысли. — Можно даже всегда.       Она подняла на него взгляд, и в ее зеленых глазах он увидел облегчение и что-то похожее на стыд.       — Правда?       — Правда, — он кивнул. — Пиши, звони. Я заберу тебя из любой точки города. На машине, пешком, неважно. Ты не будешь для меня неудобной. Поняла?       Сакура кивнула, и по ее лицу наконец расплылась небольшая, смущенная улыбка.       — Поняла... Значит, в следующий раз, когда какой-нибудь капитан команды захочет меня проводить, я скажу: «Извини, меня уже забрали».       — Примерно так, — углы его губ дрогнули в подобии улыбки. — Только без этого дурацкого «извини».       Этот неприятный разговор не разрушил ничего. Наоборот, он выстроил первый, настоящий мост доверия между ними. Он показал ей, что ее потребности для него — не обуза. А ему — что за ее дерзостью скрывается ранимая девушка, которая учится доверять. И это понимание было ценнее любой пламенной идиллии.        Однако, невзирая на соглашение Сакуры обращаться к Тоджи за помощью, она все равно поддалась многолетней привычке умалчивать и рассчитывать только на себя. Самостоятельность — слишком укоренившая черта в ее характере.       Тоджи готовил ужин на своей кухне, механически помешивая соус, когда его взгляд, по привычке, скользнул по улице. Ничего подозрительного. Ничего, кроме...       Он замер.       У соседнего подъезда, на той самой скамейке, где она когда-то сидела, опустошенная после нападения, сидела Сакура. Но сейчас она была согнута иначе — не от страха, а от тяжелой, давящей апатии. И в ее тонких пальцах он увидел самое неожиданное — сигарету. Она затягивалась с привычным, отработанным движением, апатично уставившись в одну точку перед собой.       — «На нее это не похоже», — пронеслось в его голове. Это было не просто курение. Это был ритуал. Жест отчаяния, к которому прибегают, когда слова бессильны.       Он выключил плиту, не глядя. Натянул майку и, не раздумывая, перешагнул через перила балкона. Спрыгнуть с восьмого этажа для него было проще и быстрее, чем ждать лифта. Ему нужно было оказаться рядом сейчас, сию секунду. Пока она не исчезла обратно в свою скорлупу.       Он приземлился бесшумно, как кот, и в несколько шагов оказался рядом со скамейкой. Сакура подняла на него взгляд, не удивившись. Ее зеленые глаза были тусклыми, будто затянутыми дымкой. Она откинулась на спинку, сделала еще одну глубокую затяжку и выдохнула дым в сторону, пока Тоджи молча стоял, терпеливо ожидая.       — Представляешь, — начала она, и в ее голосе не было ни злости, ни грусти. Лишь изумление, смешанное с презрением. — Моя мать умирает.       Она встретила его взгляд и стряхнула пепел. Жест был выверенным, привычным. Значит, это не первая сигарета в ее жизни. Значит, было время, когда она курила регулярно.       — Так, — уточнил он, один раз кивнув. Его лицо было невозмутимой маской, но все его внимание было приковано к ней. — Ты не рассказывала о своих родителях. Как-то упустил я этот момент.       — А нечего рассказывать. — Ее голос стал плоским, отстраненным, будто она зачитывала доклад о чужой жизни. — Мать ненавидит меня, младшая сестра скорее всего тоже. Ангела — моя мать — всегда говорила: «родила няньку, а потом и ляльку», — она снова затянулась, сделав паузу. — Так оно и вышло. Она скинула на меня мою младшую сестру, а затем и брата. Я была заперта в одной квартире с орущими детьми и вынуждена о них заботиться. Мое мнение дома не учитывалось, я была лишь функцией. Наказание за то, что была слишком похожа на своего отца, который бросил ее, когда она была беременна мной.       Сакура сделала глубокую затяжку, выдохнула дым струйкой и продолжила, её голос стал ровным, почти бесстрастным.       — С пятнадцати... — она покачала головой, смотря на тлеющий кончик. — Как только мелкие более-менее подросли и перестали требовать постоянного присмотра, я пошла работать. Раздавала листовки, потом официанткой. Всё, что зарабатывала, прятала. Потому что карманных денег у меня не было. Никогда, — она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула старая, детская обида. — Платье на выпускной? Подарок на день рождения? Сама заработай. Так что мои деньги были... всем. Моей свободой. Моей безопасностью.       Она снова затянулась, сводя брови       — Иногда я позволяла себе слабость. Какую-нибудь безделушку. Духи... косметику... — она горько усмехнулась. — Конечно, лезла в свою же заначку. Казалось, я имела на это право. Частично компенсировала себе всё, чего была лишена.       Сакура резко затушила сигарету, раздавив её с неожиданной силой.       — А потом, в семнадцать... Я пришла домой после пар и отпаханной смены уже в клубе. Эти деньги доставались большим трудом: начиная от недосыпа, заканчивая моим сломанным восприятием мужчин. Им было весело освистывать и приставать к, в прямом смысле, маленькой официантке. Уставшей, как собака. А там... — она фыркнула, и в этом звуке слышалось отвращение. — А там праздник жизни. Ангела и мои дорогие брат с сестрой разбирают покупки. Новые куртки, кроссовки, учебники, яркие пеналы... Всё самое качественное и дорогое, — её голос дрогнул. — Ты же понимаешь, сколько стоит нормальная канцелярия и одежда для двоих детей? У меня в груди всё похолодело. Я пошла в комнату, к своей копилке... — она замолчала, сжав кулаки. — Естественно, там было пусто. Дочиста. Как будто ничего и не было. Ни моих ночей, ни моей усталости... ничего.       Она подняла на него взгляд, и в нём бушевала смесь ярости и боли.       — Я ушла на следующий же день. Собрала свой рюкзак, заглянула в мамин тайник... и взяла ровно столько, сколько у меня украли. Не больше, — её губы искривились в гримасе, похожей на улыбку. — И больше не возвращалась. С тех пор мы лишь изредка созванивались. И знаешь, что самое удивительное? — её голос снова стал тихим и ядовитым. — С точки зрения Ангелы, предательница и воровка здесь — я. Разбалованная эгоистка, которая посмела сбежать и «бросила» свою семью.       Тоджи не стал говорить пустых утешений. Он медленно опустился на корточки перед ней, чтобы быть на уровне ее глаз, и взял ее холодные руки в свои большие, теплые ладони. Он просто ждал, давая ей время.       — Возможно, решение уйти было импульсивным в мои подростковые годы, — продолжила она, и в ее голосе впервые появилась усталая горечь. — Но однозначно правильным. Теперь же сестра мне проела плешь, что я должна им всем. Заслужить прощение, раскаяться, только если я все брошу и буду ухаживать за Ангелой в маразме, — она едко усмехнулась. — Слишком чистое имя для такой женщины, как она.       Тоджи смотрел на нее, и в его голове складывался паззл. Ее независимость, ее упрямство, ее яростное нежелание показывать слабость. Все это было не просто чертами характера. Это был панцирь, выкованный в детстве, чтобы выжить.       — Ты никому ничего не должна, — сказал он тихо, но так, что каждое слово звучало как приговор. — Ты спасла себя сама. В семнадцать лет. Это требует большей силы, чем большинство людей проявляют за всю жизнь.       Сакура закрыла глаза, и ее плечи слегка дрогнули. Эти простые, прямые слова пробили броню, которую не смогли пробить годы ее собственных оправданий.       — Я не знаю, что чувствовать, — прошептала она, и в ее голосе слышалась растерянность. Казалось, она говорит не только о ситуации в семье. Это признание будто относилось к чему-то еще, что изматывает ее и заставляет еле держаться, чтобы не разрыдаться. — Я думала, мне всё равно. А оказалось... там просто пусто. И болит.       — Это нормально, — он провел большим пальцем по ее костяшкам. — Не чувствовать ничего или чувствовать всё сразу. Ты имеешь право на любые чувства. Даже на те, что кажутся неправильными.       Тоджи рассматривал ее своими синими глазами, нутром чувствуя, что услышанное — лишь верхушка айсберга. Ему слишком хорошо был знаком этот прием: рассказать лишь часть правды. Пустить пыль в глаза, заполнить пустоту после вопроса неравнодушного человека. Он видел гораздо больше, чем сказала ему Сакура. Он заметил, как ее пальцы бессознательно сжали край ее одежды — тот самый жест, который он запомнил еще в ночь их знакомства. И как ее взгляд, обычно такой прямой и дерзкий, теперь избегал встречи с его глазами. Ее безразличие к семье было показным, но это... это было иным. Более приземленным и оттого более пугающим.       — А теперь говори, в чем дело по-настоящему, — его голос прозвучал тише, но в нем появилась та самая сталь, что заставляла трепетать недругов.       — А? — она попыталась изобразить недоумение, но ее голос дрогнул.       — Сакура. — Он медленно сложил руки на груди, и его молчаливый, тяжелый взгляд стал давить сильнее любых слов. Ее бравада, этот хлипкий щит, начала трещать и осыпаться. — Мы как с тобой договорились? О чем мы говорили после истории с тем капитаном?       — Что я... — она замолчала, проглотив ком в горле. — Что я буду не бояться просить тебя о помощи, — наконец выдохнула она, повторяя заученную фразу, будто нерадивая школьница у доски.       — Так, — он кивнул, и в его интонации появились нотки, от которых стало одновременно стыдно и тепло. — Урок не усвоен? — мягко, но неумолимо пожурил он ее.       И в этот раз Сакура сдалась окончательно. Ее плечи опустились, и все напряжение, которое она копила две недели, вырвалось наружу.       — Меня уволили с работы. Почти две недели назад, под предлогом сокращения, — слова полились сами, быстрые и горькие. — У фирмы тяжелые времена. На днях я дорабатываю последние смены. Я пыталась найти новую, рыскала по всем сайтам, рассылала резюме... — она невесело усмехнулась. — Но это слишком внезапно. Найти работу с достойной зарплатой, чтобы хватило на жизнь в этом городе, не так-то просто за такой срок.       Она замолчала, переводя дух, и ее взгляд упал на свои руки.       — А потом... потом хозяйка квартиры огорошила меня тем, что в следующем месяце нужно освободить жилплощадь. Для ее сыночки-корзиночки, который вернется сюда жить. Она, конечно, женщина понимающая... — Сакура снова едко усмехнулась, и в этот раз в ее смехе слышались слезы. — Но попросила «не затягивать с уездом».       Сакура с отчаянием покачала головой, прикрыв глаза, словно не веря, что все это происходит наяву. Она проморгалась и не позволила ни одной слезинке сорваться с ресниц — лишь глаза остались покрасневшими.       — Не верю, что все навалилось разом. Я могла бы снимать эту квартиру дальше еще хотя бы месяц-полтора, пока не устроилась бы на новую работу, накоплений хватило бы. Но... — ее голос сорвался, и она замолчала, не в силах говорить дальше. Язык не шевелился. Но Тоджи услышал это в паузе. Услышал безмолвный крик о том, что теперь она останется и без работы, и без крова над головой. Один на один с холодным, безразличным городом.       И тут его накрыло. Волной, состоящей из двух частей. Первой было раздражение. Раздражение на обстоятельства, которые снова испытывали её на прочность: на семейные передряги, на работу, на хозяйку, на всю эту цепочку несправедливостей. Но следом, холодной и чистой струёй, пришло осознание. Почти профессиональное восхищение.       Две недели.       Две недели она ходила на работу, где её уже списали со счетов. Две недели она улыбалась ему, ходила на свидания с ним, бегала по утрам и язвила по поводу его возраста. Две недели она в одиночку тащила на себе этот груз — страх, неуверенность, унижение от сокращения, панику перед неизвестностью. И при этом — ни звука. Ни намека.       Он, видевший на своем веку самых крепких мужчин, ломавшихся под куда меньшим давлением, не мог не оценить эту железную силу воли. Эта хрупкая с виду девушка обладала выдержкой титана. В нем взыграла та часть, что всегда уважала стойкость, и он чуть не усмехнулся — горько и с огромной долей гордости.       — «Вот это стальной характер».       Но следом, острее ножа, вонзилась другая мысль. И она заставила его похолодеть. Она до сих пор боялась быть обузой. Даже после всех их разговоров, после его слов, после того вечера. Она все еще не верила, что он — её порт в любой буре. Эта мысль ранила его куда сильнее, чем её молчание.       Он медленно выдохнул, гася в себе и ярость, и холодное восхищение, оставляя только одну, самую важную вещь — решимость. Все, что нужно было, он уже услышал в невысказанном: теперь ее накоплений не хватит на новый залог и аренду в другом месте. Она стояла на краю финансовой пропасти, и ее гордость мешала ей попросить о помощи.       — Но теперь ты в панике, — тихо закончил он за нее. — И бьешься головой о стену, пытаясь найти выход в одиночку.       Сакура кивнула, не в силах выдержать его взгляд. Стыд горел на ее щеках. Тоджи медленно вновь опустился перед ней. Он взял ее руки в свои ладони, заставляя посмотреть на себя.       — Слушай меня внимательно, — его голос был низким и абсолютно спокойным, словно он говорил о погоде, а не о кризисе, способном сломать ее жизнь. — Ты сейчас выйдешь из этого состояния. Прямо сейчас.       Он говорил не как просящий, а как командир, отдающий приказ, от которого зависит жизнь.       — Первое: работа. Завтра же ты приносишь мне свое резюме. У меня есть знакомые в паре студий, которые ищут толковых дизайнеров. Я не обещаю, что возьмут с потолка, но твою кандидатуру рассмотрят вне общей очереди, — видя ее замешательство и возможный протест на губах, не успевший оформиться в словах, он опередил: — Это не покровительство, это использование связей. Все ясно?       Она кивнула, глаза ее начали проясняться от этой внезапной определенности.       — Второе: квартира. Ты идешь ко мне.       Он намеренно не использовал слово «можешь». Не дал ей выбора, потому что она бы определенно сделала неверный. Он не хотел выглядеть в ее глазах, как тиран, не спрашивающий ее мнения. Однако обстоятельства не располагали к тому, чтобы из-за своей гордости она имела выбор ему отказать.       — Что? — она подняла брови вверх.       — Ты освобождаешь свою квартиру, как просит хозяйка, и перевозишь вещи ко мне. У меня две комнаты. Ты будешь жить со мной, пока не найдешь новую работу и не накопишь на новый залог. Это не предложение, Сакура. Это решение.       — Я не могу... Это слишком... — она пыталась найти возражения, но его железная логика и воля сметали их одно за другим.       — Можешь, — парировал он. — Потому что альтернатива — это ночевать в спортзале или искать притон в еще более дырявом районе. А я этого не допущу. Никогда.       В его голосе прозвучала та самая сталь, что заставляла трепетать уличных бандитов. Но сейчас она была направлена на ее защиту.       — Ты не должна мне ничего, — продолжал он, видя ее смятение. — Ни денег, ни благодарности. Ты платишь за свою часть коммуналки и продуктов, когда устроишься на работу. Все. Это то, что люди делают для тех, кто им дорог. Они помогают. Без условий и долгов.       Он наконец отпустил ее руки и обнял, прижав к своей груди. Она замерла, а затем обхватила его за талию, вцепившись в его футболку, как тонущий хватается за спасательный круг. Естественно, никаких денег он не собирался брать с нее, однако должен был сказать хотя бы это, чтобы она чувствовала себя менее обязанной, чем если бы он предложил ей в лоб полное обеспечение.       Прошло несколько часов с того разговора. Сакура, обессиленная, заснула у него на диване, укутанная в его одеяло. Тоджи стоял на балконе, глядя на ночной город, но не видел его.        — «Такого я не планировал», — констатировал он сам себе. Он представлял себе их сближение иначе: постепенное, с неспешными свиданиями. Переезд был далекой перспективой.       А теперь... теперь это необходимость. И от этой необходимости у него не было раздражения. Было другое — щемящее понимание.       — «Две недели», — эта мысль отзывалась в нем тихой болью. — «Две недели она просыпалась с этой тяжестью, шла на уже не существующую работу, улыбалась мне... и молчала. Не потому что не доверяла...»       Он смотрел на её спящее лицо, и паззл складывался. Она не скрывала правду от него. Она пыталась защитить их. Эту хрупкую, едва распустившуюся связь между ними. Она боялась, что её проблемы, её «хаос», задавят нежные ростки того, что только начало прорастать. Она хотела прийти к нему сильной и равной, а не как спасаемый тонущий.       — «Малявка», — подумал он с внезапной, обжигающей нежностью. — «Она не понимает, что её «хаос» — это теперь и мой хаос. Её битвы — это мои битвы. Она боится стать обузой, не видя, что её присутствие — это всё, чего я начал желать».        Он оглядел свою стерильно чистую квартиру. Она всегда была ему убежищем. А теперь это убежище должно было стать их общим. И в этом не было горькой иронии. Была лишь новая, пугающая и бесконечно правильная реальность.       — «Пусть будет раньше. Пусть будет из-за плохих обстоятельств. Может, это и есть самый честный старт. Не ужины при свечах, а совместное выживание. Мы справимся. А я...» — он глубоко вздохнул. — «Я просто покажу ей, что наши отношения не сломаются от её проблем. Что они станут только крепче».       Он повернулся и посмотрел на её лицо. И в этот момент его наполнила тихая, железная решимость. Он не просто давал ей крышу над головой. Он брался за самую важную в своей жизни задачу — доказать ей, что любовь не нужно заслуживать, преодолевая трудности в одиночку. Что его плечи достаточно широки для них обоих.       Сакура лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, и в голове у нее крутилась одна и та же карусель мыслей.       — «Это унизительно», — жгуче стыдно думала она. — «Он теперь видит меня не просто дерзкой девчонкой, а... банкротом. Почти бездомной. И самым ужасным образом наши отношения теперь начинаются с его жалости и вынужденной благотворительности».       Она представляла себе их будущее иначе: она — сильная, независимая, его равная партнерша. А теперь она въезжала к нему, как бедная родственница, из милости. Эта мысль была горше потери работы и квартиры вместе взятых.       Но под этим слоем стыда, глубоко в груди, жило другое, противоречивое чувство — огромное, всепоглощающее облегчение.       — «Я не одна», — этот простой факт бился в ее висках, как мантра. — «Мне не нужно в панике искать ночлег. Не нужно ночевать в раздевалке спортзала. Не нужно в одиночку бороться с этим ужасом. Он... просто забрал мой груз. Взял и переложил на свои широкие плечи».       Она украдкой взглянула на его силуэт на балконе — большой, незыблемый, как скала. И в этот момент её стыд начал отступать, уступая место чему-то новому.       — «Может, это и не тот старт, о котором я мечтала... Но определенно это самый честный. Он видит меня не нарядной и успешной, а сломленной и напуганной. И он... он всё ещё здесь. Он не убежал. Он просто... решил проблему. Как всегда».       Они оба — каждый со своими страхами и сомнениями — смотрели в одну и ту же ночь. Он — с холодной решимостью воина, взявшего под защиту самое ценное. Она — со смесью стыда и робкой надежды на то, что, возможно, настоящая близость начинается не с идеальных картинок, а с готовности принять другого человека в самый трудный его час. И в этом невольном, вынужденном старте была своя, особая, ранимая правда.       — Я знаю, что ты не спишь, — усмехнулся он.