Отпусти себя — и я тебя поймаю

      Не говоря ни слова, она потянулась к нему и его руки с готовностью обвили ее тело, поднимая, и ее ноги инстинктивно обвили его талию. Он довольно промычал прямо сквозь ее губы, поддерживая ее за бедра, его пальцы впились в шелк и кожу с такой уверенной силой, от которой у нее перехватило дыхание.       — На тебя нашло игривое настроение? — его голос прозвучал низко и немного хрипло от нахлынувшего желания, пока он нес ее к кровати.       — Еще какое, — выдохнула она ему в губы, ее глаза сияли озорным вызовом, смешанным с пьянящим ощущением собственной грядущей власти.       Но вместо того чтобы уронить ее на матрас, Тоджи усадил ее на край кровати и, опустившись на одно колено перед ней, как рыцарь перед своей дамой, оказался ниже. Он уперся кулаками по бокам от ее бедер, заключив ее в пространство между своих рук, и потянулся за поцелуем. Но это был не стремительный захват, а медленное, почти вопросительное прикосновение. В этом жесте была не только страсть, но и благодарность — за ее смелость. Он уже достаточно хорошо изучил ее характер и реакции, чтобы понимать: эта внезапная раскрепощенность, этот дерзкий бросок в его объятия — не что иное, как результат титанических усилий над собой. Преодоление стыда, страха, старых ран. Ее смелость была хрупкой и потому бесценной.       Он поднялся во весь свой внушительный рост, и прежде чем она потянула его за собой на кровать, она скомандовала, стараясь, чтобы голос не дрогнул:       — Снимай все.       Он замер, и в его темно-синих глазах вспыхнул не просто интерес, а настоящий, безудержный восторг от ее внезапной дерзости. Поймав его взгляд, она, покраснев еще сильнее, добавила уже тише, но все так же прямо:       — Пожалуйста.       Он не стал вгонять ее в краску пуще прежнего колкостью или вопросом. Он не стал комментировать ее разыгравшийся властный настрой. Вместо этого он просто подчинился. Каждое его движение, пока он снимал с себя одежду, было медленным, осознанным, как будто он давал ей возможность насладиться зрелищем, оценить его так же пристально, как он всегда оценивал ее.       Его рука, широкая и с выделяющимися связками, неторопливо легла на ткань майки. Он взялся за ее край и потянул вверх с такой обманчивой ленью, что каждое движение казалось отдельным, осознанным ритуалом. Ткань, скользя по торсу, обнажала сначала упругий низ живота с прорисованными кубиками, затем — грудную клетку, и, наконец, слетела через голову, отбрасывая тень на его сосредоточенное лицо.       Он не бросил ее на пол, а просто выпустил из пальцев, все его внимание было приковано к ней. Затем его ладонь опустилась ниже, на пряжку его ремня. Пальцы обхватили холодный металл — мужественный предмет, который в его руках вдруг обрел двусмысленный оттенок: им можно и укротить, и наказать за плохое поведение. Раздался четкий, сухой щелчок, затем шелест кожи, выскальзывающей из шлевок. Он медленно вытянул ремень, и тот на мгновение повис в его руке, тяжелый и красноречивый, прежде чем он отложил его в сторону, на комод, — небрежно, но на самое видное место.       И в этом не было ни тени смущения. Напротив. Эта абсолютная, мужественная раскованность, это спокойное принятие собственного тела — выносливого и красивого — делало его истинным хозяином их игры, даже если ей в эту секунду хотелось думать иначе. Он позволял ей вести, лишь до поры до времени, зная, что его главная сила — не в том, чтобы приказывать, а в этой всепоглощающей, безмолвной уверенности, перед которой ее робкая дерзость таяла, превращаясь в жгучее, нетерпеливое ожидание. Он стоял перед ней, и в его позе читалось одно: «Смотри. Я весь твой. А теперь попробуй совладать со мной».       Это было самым мощным афродизиаком — видеть его таким: сильным и всецело принадлежащим ей в этот миг.              Однако Сакура стеснялась смотреть на него полностью обнаженного. Ее взгляд, скользя по его шее и широкой груди, упорно избегал опускаться ниже, и она чувствовала, как краснеет до самых корней волос под его понимающим, чуть снисходительным взглядом.       — Выдохни, иди сюда, — он опустился на кровать, жестом пригласил ее. Голос звучал низко и спокойно. Он все видел и понимал.       — Я подойду, но сначала... — она раскрыла ладонь, и черная шелковая лента опала вниз, мерцая в свете комнаты, как ночная река.       Тоджи оживился. В его глазах вспыхнул мгновенный, горячий интерес, а на губы легла уверенная улыбка. Он предвкушал, как сейчас ее тонкие запястья окажутся в шелковом плену, или как повязка лишит ее зрения, обостряя другие чувства... Однако Сакура опередила его. Она стремительно закрыла расстояние между ними, и прежде чем он успел сообразить, что происходит, ее пальцы с нежностью, но и твердой решимостью прикоснулись к его вискам. Шелковая лента легла на его глаза, и мир погрузился во тьму.       — Э-э? — короткий, удивленный звук вырвался у него. Это был редкий момент полной потери контроля, и он замер, не в силах скрыть своего изумления. И тихого любопытства.       Он слышал ее счастливое, немного нервное дыхание прямо перед своим лицом. И сквозь шелк он уловил торжествующую, смущенную и невероятно дерзкую улыбку в ее голосе, когда она прошептала:       — Теперь твоя очередь довериться мне.       Сакура приблизилась к нему и почти села на его бедра, разведя ноги по обе стороны от его таза. Его руки рефлекторно, с привычной уверенностью, легли на ее талию и тут же начали скользить вниз, к изгибу ягодиц. Сакура даже пикнуть не успела.       — «Вот они, руки загребущие», — с улыбкой промелькнуло у нее в голове.       Она с легким хлопком шлепнула его по ладони, заставив остановиться на полпути.       — За что? — его голос из-под повязки прозвучал обиженно, но в интонации сквозила игра.       — Руками не трогать, — объявила она, стараясь говорить твердо, хотя ее собственное сердце колотилось как сумасшедшее. — Только чувствовать.       Мужчина тяжело вздохнул, откинувшись назад, спиной на изголовье кровати и убрав руки на матрас по бокам от себя.       — Нехотя согласен, — проворчал он. Но должен был признать — про себя — что он был заинтригован.       И в этот миг Сакура с абсолютной ясностью осознала: невзирая на всю магию его темно-синих глаз, она была безмерно счастлива, что он не видит ее. Эта шелковая повязка была не просто аксессуаром для игры — она была ее щитом. Его тяжелый, пронизывающий взгляд, от которого таял лед и закипала кровь, сейчас был бы для нее невыносим. Под этим взглядом она бы сгорела со стыда, не сумев сделать и половины из того, что задумала.       Сакура обвила его шею руками и прильнула к его груди. Ее губы принялись исследовать его кожу — то нежные, как крыло бабочки, то капризные, оставляющие легкие укусы. Ее пальцы скользили по рельефу мышц, запоминая каждую выпуклость, каждый шрам. Незаметно, одним ловким движением, она расстегнула и сняла свой лиф, а затем, будто невзначай, коснулась его соска своей обнаженной грудью. Его тело вздрогнуло, а рука снова молниеносно взлетела навстречу ее телу, жаждая прикоснуться.       — Не-а! — она снова шикнула, как кошка, останавливая его на полпути. На его лице, под повязкой, появилась гримаса искреннего страдания, смешанного с восторгом.       — Ты жестока, — протянул он, и его голос звучал хрипло и по-настоящему мучительно.       — Я справедлива, — парировала она, ее губы в сантиметре от его уха. — Ты же сам говорил, что нужно учиться чувствовать. Вот я и учу. Терпению.       И, наслаждаясь своей внезапной властью, она снова прикоснулась к нему грудью, на этот раз позволив контакту стать чуть дольше, ощутимее, заставляя его несдержанно втянуть воздух носом в полной беспомощности и предвкушении.       Сакура принялась издеваться над ним с особой, изощренной любовью. На ней остались лишь тонкие, кружевные трусики, которые сводили его с ума одним своим видом. Она медленно вильнула бедрами, позволяя своей промежности скользнуть по его напряженному члену. Тоджи с трудом сдержал стон, его пальцы впились в матрас. Эти жалкие клочки кружева казались ему главным препятствием во Вселенной.       Неожиданно она отлучилась. Он перестал ощущать ее вес на себе, и его рука рефлекторно потянулась к повязке.       — Я все вижу, — тут же строго прозвучал ее голос где-то рядом.       — А я нет, — отозвался он.       — На то и расчет.       Он надулся, но внутри бушевал восторг. Эта смелость, это обаятельное влияние — впервые в жизни он был в подчиняющейся позиции, и ему это безумно нравилось. Но его тело, его пах ныли от сдерживаемой страсти, превращаясь в одну сплошную точку напряжения.       И тогда ее ладонь скользнула вниз по его животу и сомкнулась на нем. Прикосновение было легким, но от этого еще более волнующим. Она принялась ласкать его, а затем, сделав тихий вдох, вобрала его в рот. Резкий, шипящий свист вырвался сквозь почти сжатые зубы Тоджи. Это было одновременно и блаженство, и пытка.       Сакура расценила это как знак одобрения и продолжила свою игру, стараясь воздействовать и на ствол, и на головку. Ее движения были далеки от идеала, но в ее старании, в самой ее готовности это делать, была такая чистая, животворящая чувственность, что это сводило его с ума больше любой техники.       Его рука осторожно приблизилась к ней и легла на ее бедро. Сакура не возразила. Ободренный, он поднялся выше, минуя и сжимая ягодицы, и остановился на тазобедренном выступе. Он оттянул край ее белья и отпустил, создавая легкий, звонкий шлепок. Сакура тихо простонала, и для Тоджи это стало спусковым крючком.       Он гораздо, гораздо сильнее ее. И сдерживается лишь на остатках силы воли. Но и они подходили к концу. Даже будь он связанным по-настоящему, эти путы уже трещали бы по швам.       — Сакура, — его голос прозвучал сдавленно, хрипло, как предупреждение перед бурей.       — Ммм? — простонала она в ответ, не прекращая своего сладкого мучения.       — Если ты не прекратишь, я сам свяжу тебя этими же лентами, — выдохнул он, и каждое слово было обжигающе четким. В них не было просьбы — только ультиматум.       — Ты не станешь, — самоуверенно отмахнулась она, поглощенная процессом.       И тогда его голос прозвучал слишком осознанно, слишком трезво и властно, чтобы его игнорировать:       — О, я бы не был так уверен.       Сакура подняла голову — и обнаружила, что он смотрит прямо на нее. Шелковая лента болталась у него на шее, как трофей. Он снял ее. Не сорвал, а снял — одним точным, осознанным движением. И его темно-синие глаза, теперь ничем не скрытые, пылали такой первобытной, неукротимой страстью, что у нее перехватило дыхание. В них не было ни игры, ни снисхождения. Была лишь абсолютная, хищная уверенность. Игра была окончена. Началось нечто другое. Нечто неизмеримо более серьезное и пугающе желанное.       Он набросился на нее, и они повалились, смеясь и вереща, как дети. Сакура отчаянно болтала руками, пытаясь не дать ему поймать их, но в их игре был заложен лишь один возможный финал, и они оба это знали. Он в мгновение ока, с пугающей, отточенной ловкостью, захватил ее запястья, и черная шелковая лента, только что лежавшая у него на шее, туго и надежно обвила ее кожу, связав их вместе.       Он замер над ней, все еще тяжело дыша, его взгляд приковывал ее к месту вернее любых пут.       — Предупреждал же, — его голос был низким и густым, как мед. — Теперь ты моя пленница.       И в его глазах она увидела не злость, а бесконечное, всепоглощающее желание, и поняла, что это именно тот финал, которого она на самом деле жаждала.       Между ее ног заныло влажное, пульсирующее томление, будто ее тело не просто сдалось, а с облегчением и восторгом приняло эту участь — быть захваченной, пойманной, принадлежащей. Он закрепил ее связанные руки за изголовьем кровати, и Сакура, оказавшись почти полностью обнаженной и абсолютно беззащитной, ощутила, как по ее коже пробежала гусиная кожа — не от страха, а от предвкушения. О да, он видел это. Видел, как ее зрачки расширились, а дыхание стало прерывистым.       Тоджи не удержался. Он не приложил почти никаких усилий — лишь легкое движение, и тонкое кружево ее трусиков с жалким шелестом порвалось под натиском его ладоней, окончательно обнажая ее. Он замер над ней, его взгляд, тяжелый и горячий, скользнул по ее связанным запястьям, затем по ее лицу, задерживаясь на полуоткрытых губах, искаженных смесью смущения и желания.       Фушигуро наклонился к ней, и его поцелуй был не просто страстным, а глубоко проникающим, исследующим, словно он хотел через него передать всю свою уверенность.       Его руки, горячие и шершавые, блуждали по ее телу, то нежно гладя, то сминая плоть, то с оглушительным шлепком опускаясь на ее ягодицы, заставляя ее вздрагивать и прижиматься к нему сильнее. Сакура млела, ее сознание уплывало, а перед глазами плясали золотые звездочки.       Дорожка его поцелуев, влажных и обжигающих, неумолимо спускалась вниз, минуя живот, оставляя мурашки на коже, пока не достигла той самой «опасной зоны», где ее бедра инстинктивно сжались.       — Оу, Тоджи… я не… — ее голос сорвался в сдавленный, испуганный шепот.       — Что? — он приподнялся, его дыхание обжигало внутреннюю поверхность ее бедра. — Ты против?       — Нет, да... То есть нет, наверное, но мне еще никто не… — она запнулась, сгорая от стыда, не в силах выговорить это.       — Значит, буду первым, — его губы растянулись в той самой хищной, уверенной улыбке, и он снова опустился, возобновляя свой неумолимый натиск.       — Погоди…       — Ты стесняешься? — его вопрос прозвучал прямо у самой ее сокровенной нежности.       — Да, — выдохнула она, чувствуя, как горит все ее лицо.       — Ну и что, — его голос прозвучал с вызовом, но в нем не было насмешки, лишь снисходительное понимание. — Ты сможешь меня остановить?       Конечно, если бы ей было хоть немного неприятно или страшно, он остановился бы мгновенно. Но в их игре, в этой роли, которую они сами на себя взяли, его слова звучали органично и заводили еще сильнее.       — Доверься, — прошептал он, и в этом одном слове был целый океан смысла.       Он снова поднялся к ее губам, поцеловал ее долго и глубоко, как бы запечатывая их договоренность. А затем его голова снова скрылась между ее ног. И когда его язык, уверенный и точный, коснулся ее, тогда он приник к ней без остатка. Он был настойчивым и безжалостным в своем знании дела. Сакура с тихим, срывающимся стоном запрокинула голову, ее связанные руки дернулись, а мир сузился до немыслимых, ослепительных ощущений, которые он дарил ей.       — Черт... — сдавленно, сквозь стиснутые зубы выругалась Сакура, ее пальцы впились в спинку кровати до побеления костяшек. Ощущения были не просто интенсивными — они были сокрушительными, размывающими границы ее сознания. Казалось, все ее существо, каждая клетка, сузилось до одной-единственной, невыносимо чувствительной точки, на которую Тоджи обрушивал всю свою сконцентрированную, безраздельную внимательность.        Он знал, что делал — его язык был то нежным и плоским, то жестким и целенаправленным, а когда к ласкам присоединились уверенные, скользящие внутрь движения его пальцев, она почувствовала, что вот-вот сойдет с ума. Все ее тело напряглось, как струна, готовая лопнуть; ее ноги инстинктивно попытались сомкнуться, чтобы хоть как-то защититься от этого шквала, но его свободная рука и локоть не давали ей этого сделать. Но еще сильнее, чем желание защититься, было жгучее, тянущее желание почувствовать его внутри, заполнить эту влажную, томящуюся пустоту, что становилась все нестерпимее с каждой секундой.       — За ругательства, — он на мгновение оторвался, и его губы, мокрые и обжигающие от нее же, прикоснулись к внутренней стороне ее бедра. — Будешь наказана.       Но его слова уже не долетали до нее сквозь нарастающий гул в ушах. Между ног сладострастно ныло и тянуло, превращаясь в одну сплошную, не озвученную мольбу. Сакура дернула связанными запястьями, совершенно неосознанно, отчаянно пытаясь найти точку опоры в этом водовороте, куда-то деть это нарастающее, сокрушительное напряжение, что копилось внизу живота. Шелк впивался в запястья, и это легкое больное ощущение лишь подстегивало, смешиваясь со сладостью.       — Тоджи… — ее голос сорвался на беспомощный, почти плачущий стон. Она еле сдерживалась, ее бедра сами собой двигались в такт его ласкам, полностью ему подчинившись. — Ах… пле-плевать на все... наказания! Пожалуйста... Развя… жи ме-ня!       Ее слова, прерывающиеся и отчаянные, прозвучали не как игровая просьба, а как настоящая мольба. Тоджи удивленно, почти резко поднял на нее взгляд, и лишь тогда, сквозь туман собственного возбуждения, до него дошло. Расширенные зрачки, дрожь в ногах, срывающееся, почти беззащитное отчаяние в голосе — она не шутила и не притворялась. Он завел ее слишком далеко, за грань терпения.       — «Оказывается, связывание возбуждает ее не на шутку...» — мысленно констатировал он с молниеносной ясностью, собирая новые, бесценные данные о девушке, которая доверила ему свое тело и теперь — свои самые потаенные реакции.       Но внешне его хищное выражение лица смягчилось, уступив место сосредоточенной нежности. Без лишних слов, с той же эффективностью, с какой и связал, он развязал шелковую ленту с ее запястий. Его пальцы были точными и бережными.       И как только ее руки освободились, они не оттолкнули его, не ударили, не прикрыли смущенное лицо. Нет. Они впились в его непослушные черные волосы, прижимая его сильнее к себе, в немом, отчаянном, почти властном жесте, разрешая, умоляя, требуя продолжения. И Тоджи, с новым, жгучим пониманием ее природы, с готовностью подчинился, ведя ее к краю и за него, зная, что теперь он держит в руках не просто ее тело, но и ключ к ее самым потаенным желаниям.       Однако Тоджи и сам еле держался. Его собственное возбуждение было неимоверным, пульсирующим, готовым вот-вот вырваться из-под контроля. Вид ее абсолютной отдачи, этих стонов, этого трепета — все это сводило его с ума сильнее любой физической стимуляции. Каждая клетка его тела требовала немедленного, неистового удовлетворения, но он сжимал зубы, впиваясь пальцами в простыни, и продолжал с той же невыносимой, выверенной медлительностью. Сдерживаться ради нее было новой, самой сладкой и самой мучительной пыткой.       Мужчина не стал вынуждать ее просить или говорить пошлости. Он понял ее без слов. Одним уверенным, плавным движением он вошел в нее, заполняя ту самую пульсирующую пустоту, что сводила ее с ума. Он глухо застонал, низкий звук, вырвавшийся из самой груди — это было не просто удовольствие.       Руки Сакуры мгновенно впились в его спину, пальцы впились в напряженные мышцы так, что фаланги побелели. Она издала короткий, сдавленный звук, едва не задохнувшись от сокрушительного чувства наполненности, от этого растягивающего удовольствия. Она даже не заметила, как по ее вискам покатились слезы, соленые и горячие. Она совершенно не понимала, от чего они и что, черт возьми, вообще с ней происходит. Это было сильнее ее, сильнее стыда и взволнованности.       — Тихо-тихо... — его голос прозвучал прямо у ее уха, низкий и успокаивающий, но в нем слышалось напряжение, равное ее собственному.       Он замер, не выходя и не меняя положения, давая ее телу привыкнуть к нему, впитать его, хотя каждое мгновение этой паузы стоило ему нечеловеческих усилий. Мышцы Сакуры непроизвольно содрогнулись в ответ на эту паузу, и она зажмурилась еще сильнее, пытаясь удержать внутри целую вселенную новых ощущений.       Он мягко поцеловал ее в лоб, а затем большими пальцами осторожно стер слезинки с ее висков. В его взгляде читалось не просто удивление, а настоящее потрясение от той бури чувств, что бушевала в этой хрупкой с виду девушке. Еще вчера она робко признавалась в своем негативном опыте, а сегодня ее тело и душа раскрывались перед ним с такой силой, что это едва не лишало ее сознания.       — Про…сти, — выдохнула она, ее голос срывался на каждом его микро-движении. — Ах… Я не знаю… извини.       Тоджи нежно поправил ей волосы, прилипшие ко лбу, и поцеловал в кончик носа, в эту смешную, трогательную деталь.       — Это ты прости меня, — поправил он ее, и в его голосе звучала редкая, сокровенная нежность. — Я не ожидал. Недооценил твой темперамент.       И в этих словах не было упрека. Было восхищение. Признание. И обещание — в будущем относиться к этой, вскрытой им самим, буре внутри нее с еще большим трепетом и уважением. Потому что эта буря была самым прекрасным, что он обнаружил за все годы одиночества.       — Не сдерживайся, пожалуйста, — выдохнула она и в ее голосе была не просьба, а разрешение, почти требование.       Тоджи коротко, с некоторой долей самоиронии, рассмеялся, вспомнив, как вчера сдерживал каждый свой порыв, боясь ее спугнуть.       — Договорились.       И он сломал последние плотины. То, что началось как стремительный прилив, превратилось в ураган. Он отдался ему целиком, затягивая Сакуру с собой в водоворот чистой, нефильтрованной страсти. Его движения стали быстрее, неумолимее, и каждое попадало точно в цель, вышибая из нее дух и заставляя тело выгибаться в немом экстазе. Его руки, казалось, были везде одновременно — они сжимали ее бедра, впивались в ее ягодицы, тянули ее еще ближе, а пальцы находили ту самую чувствительную точку, доводя ее до исступления.       Сакура полностью потеряла контроль над звуками. Ее стоны, сбивчивые, хриплые и бесстыдные, сливались с его низкими, грудными возгласами, создавая дикий, первобытный дуэт. Она уже не думала ни о чем — ни о том, как выглядит, ни о том, что ее слышно. Существовало только это — он в ней, его вес на ней, его дыхание на ее коже и нарастающая, сокрушительная волна где-то в самой глубине, готовая вот-вот обрушиться и стереть ее в порошок.       Затем он вышел, и в следующее мгновение его руки легли на ее талию, умело и нежно переворачивая ее. Она, повинуясь его движению и собственному желанию, попробовала встать на колени. Тоджи одобрительно хмыкнул, его взгляд, темный и полный неистового желания, скользнул по изгибу ее спины. Сакура оперлась ладонями о резное изголовье кровати, чувствуя, как дрожат ее мышцы.       Его рука накрыла ее ладонь, пальцы сцепились с ее пальцами, прижимая к дереву. Его грудь, горячая и влажная, почти прикоснулась к ее спине, и когда он вошел в нее снова, с этой новой позиции, из ее груди вырвался новый, совершенно иной стон — более глубокий и рваный, полный ослепительного шока от той глубины и интенсивности, которую подарила им эта поза. Теперь он владел ей совершенно, и это чувство полной принадлежности и доверия было для нее таким же опьяняющим, как и сами физические ощущения.       Его голос, низкий и хриплый, гремел прямо над ее ухом. Он больше не сдерживался, и его собственные стоны, утробные и полные наслаждения, смешивались с ее звуками, создавая чувственную симфонию. Его руки переместились: одна обхватила ее снизу, ладонь легла верхнюю часть груди, почти на шею и ключицы, не сдавливая, а просто владея, прижимая к себе. Обнимая. В то время как пальцы другой руки нашли ее клитор.       Когда он прикоснулся к нему, точным и уверенным движением, Сакура резко дернулась, и из ее груди вырвался короткий, перехваченный вскрик, больше похожий на всхлип.       — Ох, Сакура... — его дыхание обожгло ее ухо. — Да ты... кипишь страстью.       — Н-н-нет, — попыталась она отрицать, ее голос срывался в такт его движениям. — Это каже...тся так...       Он молча, с насмешливой нежностью, покачал головой, чувствуя, как под его пальцами все ее тело трепещет, как натянутая струна. Она сводила его с ума. И он почувствовал это — то самое напряжение, которое вот-вот сорвется в неконтролируемый спазм. Ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, предвещая финал.       Он ускорил движения бедер, синхронизируя их с круговыми движениями пальцев, ведя ее к тому самому краю, за которым остается только падение.       Они рухнули на постель вместе, обессиленные, покрытые испариной и невероятно, до глубины души, довольные. Второй раунд, и снова оргазм накрыл их одновременно — редкая, почти мистическая синхронность, которая случалась с Тоджи нечасто. И он понял: такая динамика, эта буря, это полное слияние — именно так, как должно быть с ней.       Сакура лежала на спине, тяжело и прерывисто дыша, чувствуя, как по ее жилам все еще бегут отзвуки землетрясения. А потом с ней случилось что-то странное. Слезы, которые уже наворачивались на ее глаза от переизбытка чувств, потекли по вискам, и она резко, почти судорожно, перевернулась на бок, зарывшись лицом в смятую простыню.       Это была не просто уязвимость. Это был страх. Его страсть, его сила, его абсолютное погружение в момент вытащили из нее нечто чужеродное и пугающее — ту самую дикую, неконтролируемую женщину, которую она всю жизнь держала под замком. Вчера он просил ее «отпустить себя», и сегодня она это сделала. Полностью. И теперь, когда адреналин уходил, ее накрывало леденящее осознание:       — «Боже, что это было? Кто это была? Он видел меня настоящую... и наверняка испугался, оттолкнет, посчитает ненормальной, слишком сильной, слишком громкой, слишком... много».        Ее собственная раскрепощенность казалась ей теперь постыдной, почти вульгарной.       — Сакура? — его голос прозвучал тихо и настороженно.       — Прости, — донесся ее сдавленный, приглушенный тканью голос, дрожащий от неловкости. — За... за это все.       — Ты о чем? — он действительно не понимал. За всю его долгую, отнюдь не безгрешную жизнь, это был, без малейшего преувеличения, лучший секс. Яркий, дикий, настоящий.       — Я была слишком... не сдержана, слишком громкой. Слишком... дикой. Мне стыдно, — выдохнула она, и ее плечи сжались, пытаясь стать меньше, спрятаться.       Тоджи мягко, но настойчиво развернул к себе этот комок самобичевания. Его пальцы нежно приподняли ее подбородок, заставляя ее встретиться с ним взглядом — взглядом, полным не осуждения, а предельного изумления.       — Перестань, — сказал он строго, но в его строгости была лишь нежность. Его ладони обхватили ее лицо, большие пальцы вытирали предательские слезы. — Твоя страсть, твой пыл, твой темперамент... — он покачал головой, словно не в силах найти достаточно сильных слов. — Это лучшее, что случалось со мной в постели. Клянусь. Ты потрясающая. Боже...       Он откинулся на подушки с видом человека, получившего неожиданный и бесценный дар.       — Мне досталась лучшая на свете девушка, — он снова приподнялся на локте, его темно-синие глаза горели такой искренностью, что в нее нельзя было не верить. — Это было великолепно. Не смей больше никогда так говорить про себя. И я хочу видеть ее всегда. Не ту, что прячется, а ту, что горит. Никакого стыда. Никогда. Поняла? — он щелкнул ее по носу, улыбаясь.       И впервые за этот вечер ее дыхание наконец выровнялось, а на смену стыду медленно, робко пробивалось новое, незнакомое чувство — гордость за ту, кого он в ней разглядел.       И в этот момент последние осколки ее старых комплексов, ядовитые слова бывшего парня и груз неуверенности рассыпались в прах, сметенные простой, прямой и безоговорочной правдой в его словах. Она кивнула, и новая, чистая слеза скатилась по ее щеке — но на этот раз это была слеза облегчения.