Его Поэт / Son Poète

Они приходили сюда в сумерках, точнее на закате. Тут было тихо и пусто, а ему нравилась природа и вода, когда везло с погодой — закаты солнца и полчище красок.

      Они садились на старенький, но прочный деревянный мостик, молчливого свидетеля встреч и разлук, потерявшего счёт поцелуям и упавшим на его плечи слезам; свободно размещающий на себе двух, а при желании и трёх людей. Иногда, и часто молча, или вполголоса говоря, или когда Ленский декламировал что-то своё шепотом; босиком, обязательно забредая, когда позволяла того погода, в слегка мутную воду. Горизонт наполовину закрывали лохматые макушки тростника — перед взором оставался лишь пунктир, линия, прерываемая верхушками растений, что всегда смешно шевелились, бормоча что-то между собой.       И порой, когда являлась смутная нужда разглядеть что-то, приходилось в моменте вскакивать на ноги, частенько теряя, на мгновение, равновесие, и руками нелепо разрезая воздух в смешных попытках заново обрести утраченное. Отвлечённые, они нередко в итоге так и не успевали поймать цепким взглядом то, ради чего поднимались, но, всегда вовремя подхватывая один одного, кажется, вовсе тому и не печалились, искренне и неловко отшучиваясь, с глупыми смешками и обрывками скомканных фраз, успокаивая в этих вынужденных с виду полуобъятьях скачущую линию пульса. Ловить чаще приходилось Володю: падал он, из раза в раз, так же стремительно, как и взлетал.       Евгеша никак не мог выбросить ни единого шевеления из головы: взмахи рук, аккуратных, всегда таких нежных; развороты сильных плеч, с орнаментами любимых родинок-звёзд на бледной коже; вытянутую гордую шею, точёный аристократичный профиль… Весь из себя такой лёгкий, летящий, манящий… В его движениях вечно ровно такой же ветер, что и в голове. Каждый жест рождался здесь и сейчас, изнутри и моментом. Поэт… Сердце в нем говорит не только в выведенных размашистым почерком строфах, но несёт свой ритм сквозь каждую клеточку, подчиняя себе и тело и разум целиком.

Одним словом: искренность.

Поэт, поэт… Четыре буквы, по-эт. Poète… Шершавый, простой звук. Слово это сейчас наполнялось таким теплом, такой лаской. Хотелось называть его так вновь и вновь, нежно-нежно, бережно, произносить так мягко, как только сможет, если только его острый язычок всё ещё способен на эту мягкость.       Ведь это его поэт. Только его, и ничей больше. Потому что Онегин никому не отдаст. Не заслуживают. Да он и сам-то Володю не заслуживает, и мизинца его… Евгений нередко ломал себе голову в тщетных попытках вспомнить, чего это он такого хорошего натворил, за что ему с небес спустился этот ангелок. Нежный, ранимый, пылкий, свободный, такой… живой, талантливый, смешной, настоящий, родной, чуткий… И… любимый. Несмотря ни на что. Его. Онегинский. И только.       Горел россыпью оттенков закат. Пламенем горели глаза, и алым пылали прохладные от кусачего ветра щёки. В воде будут отражаться небеса, так торжественно провожая в их последний путь такие невзрачные, если смотреть отсюда, пятна желто-коричневых листов, отлетающих с крепкого близстоящего старого клёна. И он будет зачарованно глядеть своими широко распахнутыми глазами, с рядами длинных чёрных ресниц, на пёстро сгорающий день, и алые его губы будут неслышно щебетать что-то восхищенное, тихонько палить восторгами и, наверняка, щедро сыпать метафорами в неразборчивом шепоте. И солнце в один миг перекатит черту, и в мгновение заскочит на ту сторону небосклона. И он широко-широко улыбнется, поворачиваясь к Онегину, зажмурившись и резво наклонив вбок чёрную голову. И на лицах их ещё будут светиться багровые закатные отсветы, и последний луч убегающего солнца застрянет в иссиня-чёрных завитках, и Ленский, звонко смеясь, будет как всегда ребячливо дразнить его.       А Онегин, ни с того ни с сего, в ответ на его шутки, пользуясь моментом обхватит того за подбородок, заглядывая чуть свысока в бесстыжие васильковые глаза, в меру сокращая дистанцию, медленно вынуждая их обладателя соприкоснуться с собою лбами. На его полураскрытых губах так и застынет смешок, не успев с них слететь. На коже будут играть рыжие, теплые, с неровными очертаниями переливы, волосы у обеих — блистать все тем же алым, когда они, на странном расстоянии, остановятся на вязкие пару минут, глаза в глаза, одновременно смело и сдержанно говоря лишь языком взглядов.       Тонкий, белый, почти женский палец Ленского слабым касанием застынет на нижней губе Онегина, бледновато розовой, шершавой, в паре мест потрескавшейся, неспешно прошагав по ней пару раз взад-вперед, прежде чем Володя, раскрасневшийся, быстро отведет глаза, и, очередным порывистым своим движением, подскочит вверх по лестнице, решительно вырываясь из чужой хватки, смеясь отбегая чуть вверх от берега и запрокидывая упрямо кудрявую голову.       Ленский, опрометью взлетевший выше, на промедление приятеля приостанавливается, оборачиваясь через плечо, взглядом зазывая дальше — противиться ему бессмысленно, чёрт бы его побрал! — тут ветер, взвившимся порывом, рванул его распущенные волосы в сторону, припрятав-таки наполовину пылающее лицо. Задор его юношский передавался и Евгению: ни минуты не теряя, тот, в один миг засучив рукава, размашисто поднимаясь, пускается следом; под шагами лестница в полтона поскрипывает, и, кажется, подмигивает этой нелепой игре.       На небе появляются сиреневые оттенки, вечер уже обронил на траву прохладный бисер росы. Ноги вязнут в мокрой траве, ткань брюк внизу бегло начинает темнеть и тяжелеть от набранной влаги, ненавязчиво притягивая к сырой земле. В озерной глади, разливаясь эхом, тонут звуки смеха и краткие окрики, разносимые шаловливым, в тон парням, ветром, разбудившим сонный клён, бесстыдно обрывая с того одежды, и с шумом развевая ворох складок хлопковых блуз. Наконец окончательно настигнув черную макушку, Онегин, раззадоренный, с самодовольной ухмылкой, хватает беглеца за холодную руку, резко, и, может, отдалённо грубо, с притворным недовольством. — Вот и попались. — В голосе играли азарт и довольство, и, с этими словами, сокращая в ноль расстояние между, напирая на мощные плечи, он приобнимает, так, чтобы больше не сбежал, не вырвался из цепкой хватки, может, даже так, чтобы на минуту вышибло воздух из легких, обхватывая парня где-то в районе груди, бесцеремонно ладонями сминая мягкий хлопок. Ленский пытается засмеяться, но, запыхавшись, выдыхает только что-то вроде: —А-ах-ха… Вы… И с этим выдохом он тянется, чтобы повернуть голову на Евгения, параллельно бесцельно цепляя пальцами воздух, на что тот только крепче сжимает в руках острые плечи. Ленский отворачивается обратно, тихо улыбаясь тому, как по коже с холодком пустились мурашки. Сейчас он чувствовал, что, стоит дёрнуться ещё один, неосторожный раз, и он услышит приглушённый хруст собственных рёбер. — Ну… А-ах-ха!.. Же-ня… Что вы… Он всё ещё не мог толком отдышаться. — В… самом-то — громкий выдох — деле!.. Онегин, издав смешок на ухо своему пленному, хватку ослабил, но не пустил. Наклоняясь вперёд, и, надавливая пальцами на подбородок, вынуждая его посмотреть на себя, проговорил: — Что — Женя? — Пустите… — С этой просьбой Ленский прикрывает веки, расплываясь в полной блаженства улыбке, будто наевшийся кот, и пытается тоже пустить ладонь к лицу Онегина — Как же вас, пустить-то, негодника? Его руки наконец сползают с плеч, и Ленский, надеясь воспользоваться моментом, подаётся вперёд, на что Онегин уже за талию одним резким движением притягивает его назад, на этот раз пускаясь щекотать несчастного, заставляя отчаянно сгибаться пополам в чужих объятиях и заливать окрестности безудержным звонким смехом. Прежде чем окончательно выпустить парня, Онегину пришлось пару раз получить — руками и ногой. — Так вы ещё и бьётесь, месье Ленский? — Теперь сияет и лицо Онегина, как ни странно. Как бы несвойственно тому это ни было. — Заслужили! — коротко оборачиваясь на своего мучителя бросает юноша, дрогнувшим от улыбки голосом, отряхиваясь и выпрямляясь, отходя чуть вперёд. — И Вы. Вполне.       Ленский только повернулся резко, фыркнув и закатив глаза. Он, в этой траве по колено, на фоне по-прежнему закатного озера, стоя небрежно боком от Онегина, был правда — как, впрочем, и всегда — красавцем. Всё ещё неровно дышащий, раскрасневшийся вновь, свободный… Одна рука покоится небрежно на бедре, другая — расторопно убирает чёрные волны кудрей со лба, пока те всё продолжают падать. Мятую рубашку, расстегнутую поверху, так, что выглядывают тонкие ключицы и чёрные звёзды родинок, бросает из стороны в сторону на ветру, и он сейчас пускает холодные свои ладони под одежду юноши, ползая бесцеремонно по хрупкому телу, касаясь нежной белой кожи, раскачивая донельзя звёздные созвездия на его спине. Глядишь, упадут — загадывай желание.       Онегин знал это, ибо его самого сейчас трепало не хуже. А ещё знал, что приходят сумерки, прохладные и липкие, выпала роса, и что Ленский тут, босиком и в летней рубашке, и что Ленскому лишний повод чтоб простыть никогда не нужен…       …И пора бы тащить его домой, но как же, когда он так прекрасен в этот миг? Владимирский профиль окончательно выбросил Евгения из колеи: вот он, в двух шагах, стоит задумавшись. Вот его лицо, обданное последними убегающими лучами, тонкие губы, подёрнутые нежной улыбкой, и острая скула, и нос с горбинкой… Никогда раньше не был Онегин так внимателен к чужим чертам, и хотелось высмеять самое себя за эту «слабость», ощущая себя каким-то дураком, или захмелевшим, или чёрт знает кем.       Ленский, очнувшись, в свою очередь также развернулся на Женю. И посчитал, впрочем, что, сейчас тот весьма мил. Стоя, сунув руки в карманы, вместо того, чтобы по обыкновению скрестить их на груди, прищурив лениво глаза в какой-то неге, со своей ироничной полуулыбкой, может, наконец потеплевшей сегодня, сейчас, для него. Может, для него.       Усмехнувшись заговорщицки, Владимир мигом оказывается подле друга, хватая его внезапно за запястье, и силой рывком затягивая на себя. Едва Онегин успел сделать попытку хоть что-то понять, как сиреневое небо над головой завертелось, пахнуло землёй и свежей травой, а на коже вдруг растаяла прохладная роса. И вот он уже начинает осознавать, что они, как два идиота, завалились наземь, и что лежит он сейчас, уткнувшись макушкой в шею Ленского, развалившегося плашмя, и, кажется, потихоньку начинает слышать его смех. — Вы — несносный, озорной мальчишка… — Начинает возмущаться Евгений, не глядя легонько ударяя Ленского ладонью куда-то, кажется, в грудь. — А Вы — невыносимый зануда… —Сдерживая смех, парирует Владимир, и, вздохнув, добавляет: — Я же вижу, что Вам нравится… Признавайтесь, не будьте таким скучным. — Я — Зануда? — наигранно хмурясь, спрашивает Онегин, поднимаясь на локте и, наклоняясь поближе к наглому лицу Ленского, пальцами срывая травинки около его головы… Владимир продолжал хранить молчание, лишь многообещающе усмехаясь как-то… дерзко, лёжа тут, довольным, на смятой траве и вытягивая, прогибаясь в пояснице, руку вверх, в сторону воды. Рука Онегина опускает траву, и пальцы бесцельно тянутся к чужой спине, на что Ленский реагирует, выпрямившись и распахнув глаза. Подняв голову, он внезапно упирается ладонью в крепкую грудь, отталкивая Онегина от себя, и тот вновь падает на спину, со смешком отворачивая голову в сторону.       Онегин… Ощущает, как чья-то ладонь медленно сминает траву около его шеи, и как в лицо легко ударяет осторожное чужое дыхание, от чего на секунду, на самую долю секунды, у него захватывает собственное, а ещё… А ещё ладонь, также осторожно обнимающую его левое плечо. И видит склонённое над собой тенистое лицо Ленского, вполне спокойного… С лёгким румянцем, с улыбкой. Ленского, чьи колени недавно расположились по обе стороны от Евгения. Глаза его в таком положении казались темнее, совсем серыми, а не васильковыми как всегда, чёрные кудряшки тянулись вниз, рубашка чуть приподнялась. Онегин не знал, чего думать. Вот и разглядывал. Наверное, в глазах его — которые в таком положении от Ленского никуда не спрятать — было выражение вопросительное, ибо тот начал говорить: — Не всё коту масленица, будет и великий пост… Право, что Вы сегодня творите? Сами на себя не похожи… — Ну, это… Вы так на меня влияете. А теперь, кажется, и я на Вас. Ленский обернулся куда-то на воду. — Что Вы делаете? — Право, не знаю… — Владимир, прищурившись, беспрерывно смотрел в светло-голубые глаза напротив. Вероятно, искал там ответа. Лицо его стало заливаться краской, голос слабо дрогнул. На лице, скорее конкретно на неловкой широкой улыбке прямым текстом было написано: «я не знаю что творю, mein Freund, спасите меня от самого себя» Плечо он пустил. — Что бы то ни было, продолжайте. Я заинтересован. «И очарован» Но Ленский к этому моменту как-то притих, выпрямился, и, глядя куда-то в горизонт: — Жень. Право, а если кто увидит... Действительно очнулся. Озеро было в двадцати метрах от дороги, почти посреди деревни. — В таком случае Вы не в себе. Помутнение рассудка. — Онегин до конца говорил максимально серьезно, чтобы в итоге хрипло рассмеяться. — Я не в себе?! — Очевидно. Представьте нас со стороны. — Пф. — Володя очаровательно фыркнув закатил глаза и показательно убрал руку с Онегинского плеча — Я учту.       Женя продолжал хихикать со своего горе-романтика, пока тот не отстранился вовсе, садясь рядом. Тогда-то Онегин и понял, что положение дел надо спасать, иначе подобные посиделки ему в ближайшее время не светят. Он перевернулся на живот, придвигаясь к Ленскому и ненавязчиво обхватывая его кончики пальцев, чтобы приблизиться к ним губами. — Во первых, Mon cher, нас никто не увидит, клянусь... — Не клянитесь. — он недоверчиво попытался отстранить ладонь — Какой же Вы набожный. Хорошо, не буду.       Онегин валялся перед Ленским на траве, целовал тому руки и как никогда восхищённо смотрел в эти ярко-синие прищуренные глаза, и не ощущал ни скуки, ни отвращения к своему существованию в целом, ничего, кроме бесконечного спокойствия и умиротворение, разлитого по венам. Володя умиротворял. Он был таким правильным, предсказуемым, привычным. Нежным. Евгений смотрел снизу вверх в его бледное лицо, и не мог найти ни одной резкой, неправильной чёрточки. Ленский был настолько гармоничным, насколько красивым. Его мягкие, аккуратные черты сами по себе уже успокаивали. — Никто нас, Mon cher, не увидит. Это раз. — Онегин сначала поднялся на локтях, просканировал Володю вновь, потом сел. — Теперь уже я не в себе. Это два. Евгений притянул к себе сбитого с толку юношу, заставляя держать с собой зрительный контакт. Обхватил его лицо и спросил: — Скажите, Вам хорошо со мной? Сегодня? Всегда?       Ленский, пылая, попытался отвернуться, Женя не дал. Тогда тот, пряча глаза, кивнул. Отказывался посмотреть в лицо, зная, что увидит там правду о происходящем. Не хотел признавать. — Смотрите мне в глаза. Вам хорошо? — Хорошо, Жень... Хорошо. — Его губы дрогнули на секунду, слова против воли вышли шепотом. Признаться всегда страшно. В чем бы то ни было. — Значит и мне.       Онегин запустил одну руку в его волосы, мягкие, густые, словно забирающие в себя все Онегинские тревоги. Вторая рука сама поползла под ворот рубашки, пальцы наизусть знали каждое из созвездий его родинок на плечах, и сейчас путешествовали по ним, мягко, трепетно. Женя сам удивился, ощутив, как вздрагивают пальцы. Ладонь то разжималась, проводя по выпирающему позвоночнику и лопаткам широкими, быстрыми движениями, то вновь сосредотачивалась кончиками пальцев на сотнях родинок. Лоб у Ленского был влажный от пота, губы мягкие и горячие, приятные. Отпускать не хотелось. Всё, что держало Евгения в этом тусклом, потерявшем всякий смысл мире, все, что было хоть немного важным — это худющее, кучерявое создание, трепещущее у него в руках. Онегин чувствовал лёгкую дрожь, бегающую по спине Ленского, и только вцеплялся в этот поэтический комочек сильнее, и сам весь содрогался. У Володи всегда были холодные руки, которые приходилось своим теплом отогревать. Теперь все было наоборот, Онегин с каждой секундой холодел все сильнее, пока Ленский сгорал под его действиями.       Колени сталкивались. Воздуха отчаянно не хватало, они со сдавленным стоном отстранились на секунду. Владимир повис на Онегинской шее и, кажется, понял, что судя по всему нуждался в этом поцелуе ещё сильнее, чем он. На долю мгновения отвернулся, в попытке перебороть себя, но не смог, и с томным взглядом взял инициативу в свои руки. Онегин вцепился в него с ещё большим усердием, пригвождая к мокрой земле. Опускался ниже в такт рваным вздохам, пока не выбился из сил, упав на быстро поднимающуюся грудь. — Я Вас люблю, — он не видел лица Ленского, раскрасневшегося, вспотевшего, с нервно дергающимися ресницами на закрытых веках. Он боялся посмотреть тому в лицо. Увидеть там отвращение, страх, стыд. Не в силах поднять головы, в попытках отдышаться, молча прислушивался к бешеному ритму чужого сердца. Оно билось так мощно, словно нажми на грудь посильнее — коснешься пальцем. Приведя себя в относительный порядок спустя страшно долгие молчаливые минуты, Владимир приподнялся на локтях, намекая, что стоит его освободить. Онегин послушался тихо и незамедлительно, садясь рядом. Где-то за кустами слышались продолжительные трели соловья, вода слабо ударилась о берег, разрезая тишину. Никто не поднимал глаз. Евгений слышал, как чужая кисть методично срывает траву рядом. И неосознанно потянулся на звук, чтобы взять за руку, встречая сопротивление. Володя как-то недобро отпрянул, оставив в покое траву. Заставил чувствовать себя придурком. Непривычно. Тогда тишина стала ещё громче, и странно было вдруг услышать родной голос: — Я любил бы Вас — юноша наконец развернулся лицом к лицу, всё ещё избегая зрительного контакта. — Если бы это не значило любить мужчину. Я не могу. — Вы можете, чёрт возьми! — захотелось ударить. — Не делайте вид, что ничего не чувствуете. — Это грех... — Это чушь. — Евгений никогда не имел в обычае хоть немного эмоционально реагировать на что либо. Но с этими словами он вскочил на ноги с решительной уверенностью заканчивать этот цирк. Руки были ледяными, их била незнакомая, лихорадочная дрожь. — Ты сначала целуешь меня, а потом начинаешь вот это, — на ходу закатывая штанины выговаривал Женя. Ноги против воли тянули к воде, а не к дому. Согреться, что ли. Вода должна быть совсем теплой... — Определяйтесь, юноша. — Жень!.. — поднявшийся ветер уносил окрик куда-то в противоположную сторону. Вода и в самом деле оказалась фантастически теплой, как во сне, с мягким стуком врезаясь в колени. Онегин сразу запустил в неё руки, отчаянно пытаясь их согреть. Тремора как ни бывало, как и мимолётного взрыва эмоций. Вернулось оно: безразличие. Чёрт с ним, с этим глупым поэтом, подумаешь. Жил же как-то до его появления. Мимолётное увлечение, как всегда. Найдёт новое, если захочет. Может, мир потускнел по вине спустившихся сумерек, из-за чего иначе? Стало тихо, темно, тепло. Скучно. Всё как обычно, всё встало на свои места. Он устал, он должен идти домой... Ветер бил по лицу, отбрасывая прилипшие к лицу локоны назад. Блузка упорно скатывалась с плеча, Владимир ещё упорнее отказывался её поправлять. Тропинку к воде заслоняли развесистые тени от множественных крон деревьев возле. Ноги всё ещё подгибались, помня всю недавнюю тактильность. Женя был прав, он не в себе, он потерял рассудок и не слишком об этом жалел. Тело внезапно ломило, слабость усиливалась по мере приближения к Онегину. Вода показалась холодной вначале, шагнув в неё на секунду захватило дух. — Жень! — хоть и на негнущихся ногах, рядом он оказался довольно быстро, мёртвой хваткой цепляясь за предплечье. Рванул очередной порыв ветра, волна залила юношу почти до пояса, заглушая любые слова. — Поймите... Пойми же меня! — К чёрту! — Онегин хотел было выдернуть руку, но, глядя на любимое бледное лицо, не смог. Кучеряшки отбрасывали назад, полностью открывая лоб, щёки слабо продолжали гореть бог знает от чего, плечи обнажённые... Нет, Ленский, на его взгляд, отдернул ткань свободной рукой. Это не был какой-то глупый поэт, это был Володя, и этим все сказано. Он правда успокаивал... Ведь смирив свой внезапный гнев на милость, Онегин, разворачиваясь, проговорил значительно мягче, чем планировал: — Ступайте домой. Пока не... — он замялся — поздно, простудитесь. Идите. — Жень, — Ленский ласково взял его ладони в свои. — Вам говорю: оставьте ме... — Хорошо, — он тихо перебил Онегина, выдыхая согласие прямо тому в лицо. Отпустил чужие ладони и мягко обвил шею. — Хорошо, Жень. Ленский прикрыл веки, осторожно накрывая Онегинские потрескавшиеся губы своими. Он телом чувствовал, как на секунду пропустило удар его ледяное сердце, и как холодные, мокрые руки постепенно сгребали его в объятия. Над головами прожужжала стрекоза, словно сигнал углубить поцелуй. Ослабевшие волны отдавались слабыми вибрациями на бёдрах, расходясь от их фигур кругами.       Уже темно, можно не бояться, что их кто-то увидит. А если и вдруг, то сочтут за русалку или водяного... Новый прилив слабости и приятной дрожи в ногах накатил на Ленского, заставив на секунду испугаться совсем ослабеть посреди озера. Он ненадолго отстранился, взглядом спрашивая что-то, чтобы в последний раз легко, мимолётно скользнуть по шершавым губам. — Вытащите меня на берег. Я совсем без сил. Я не в себе. — он рассмеялся этим в лицо Жени, и кудряшки весело подпрыгнули у его лица. Сумерки сгорали. Опускалась ночь. Из-за росы идти было сложно, к тому же если смеяться и будто нарочно спотыкаться на каждом шагу. Онегин почти не проводил своего поэта домой, перенасытившись. Ни одной живой души рядом не оказалось, и Ленский мысленно пытался понять, что с ним происходит. Понять, стоило ли всё это начинать. И, ощущая фантомные удары волн на бёдрах, шептал в ночь: Стоило.