Протокол "Человек"

      В то время я уже учился в девятом классе. Год только начался, и я не мог даже предположить, насколько он перевернёт мою жизнь.       Конец 2415 года оказался не таким радостным, как его начало. В ноябре мы узнали о смерти моего дяди Микки — известного в нашем городе учёного. Он работал в центре изучения когнитивной неврологии, и последние несколько лет вёл собственный проект по исследованию мозга. Но обо всём по порядку.       С началом учёбы всё вернулось на круги своя: утром я встречал Дейзи, и мы шли в школу, перемены я проводил в кабинете мистера Мёрфи, иногда задерживаясь там и после уроков. По вечерам мы с Дейзи гуляли или читали в парке, пока позволяла погода. Мы больше не возвращались к тому разговору под дождём — просто наслаждались обществом друг друга, болтая о чём попало или храня комфортное молчание.       К концу сентября учёба начала набирать обороты, и времени стало меньше. Теперь Дейзи лишь ненадолго заходила со мной к Алистеру после уроков, а я оставался ещё на пару часов, помогая ему и ведя наши неторопливые беседы.       Октябрь заявил о себе затяжными дождями и уходящим светом. К ноябрю температура опустилась ниже нуля. Вспоминая сейчас те дни, я ловлю себя на мысли, что природа словно намекала на конец светлой полосы в моей жизни. Но тогда, конечно, я этого не осознавал.       Двенадцатое ноября началось так же, как и любой другой день. Почти. После уроков мы зашли к Алистеру — у Дейзи были вопросы по домашнему заданию. Я сидел за столом, пока они разбирали задачу у доски. Неожиданно зазвонил мой телефон — на экране горело имя «Мама». Я ответил мгновенно. — Алло? —Ты можешь говорить, Джон? — Её голос был тихим и слишком ровным. В нём не было ни капли её обычной, тёплой интонации. —Да, что случилось? — спросил я, чувствуя, как в животе похолодело. —Как скоро ты будешь дома? —Мам, что случилось? —Это касается твоего дяди, он… —Что?… —Произошла авария. Врачи сказали, он погиб на месте. —…н-нет… не может быть… —Мне так жаль, сынок…              Я не слышал, что было дальше. Телефон выскользнул из ослабевшей руки и с глухим стуком упал на пол. В ушах стоял оглушительный звон, а комната поплыла перед глазами, лишаясь чётких очертаний. Я сидел, не двигаясь, не в силах пошевелиться, пока чья-то рука не коснулась моего плеча. Я моргнул и увидел, что мистер Мёрфи осторожно водит ладонью перед моим лицом. — Джон? Ты с нами? — его голос пробивался сквозь шум в моей голове, как сквозь толщу воды. — Я видел, ты разговаривал с матерью. Что случилось? —Авария, — выдавил я, и слово показалось мне чужим и бессмысленным. Я почувствовал, как по щеке скатывается предательски горячая слеза. —Прости, я не расслышал. —Авария! — вырвалось у меня громче, но голос сорвался. — Мой дядя… он…       В следующее мгновение я оказался в крепких объятиях Алистера. И тут всё обрушилось — стена, которую я так старательно выстраивал годами, рассыпалась в прах. Слезы душили меня, а тело била дрожь. Я не мог дышать. Не мог думать. Существовала только всепоглощающая, несправедливая боль.       Спустя какое-то время я сумел взять себя в руки. Вернее, не себя, а эту трясущуюся оболочку. Эмоции были грубо и наспех затолканы обратно, в самый тёмный угол, а сверху придавлены тяжёлой крышкой самоконтроля. Я глубоко, нервно выдохнул и отстранился. — Я в порядке. —А я в этом не уверен, — твёрдо сказал Алистер, не отпуская мои плечи. —Я… буду в порядке. —Но сейчас — нет. Иди домой, тебе нужно быть с семьёй. Держи меня в курсе, хорошо? И не думай об учёбе — я всё улажу. Не смей появляться здесь раньше, чем через месяц. Понял? —Хорошо. Спасибо. За всё. —Не благодари, Джон. Иди.       Мы с Дейзи вышли из школы в гробовой тишине. У моего дома я остановился, развернулся к ней и просто крепко, почти отчаянно обнял её, не в силах вымолвить ни слова. — Я напишу, — прошептал я ей на ухо и почувствовал, как она кивает. —Хорошо.       Я зашёл в дом. В прихожей пахло чаем и печеньем — обычный вечерний запах, который теперь казался чудовищно нелепым. Из гостиной доносился приглушённый голос отца, он о чём-то разговаривал по телефону, его слова сливались в ровный, деловой гул.       Я остановился на пороге. Мама сидела на кухне одна, уставившись в стену. В её руках была его кружка — та самая, с надписью «Лучший учёный», которую мы подарили ему на прошлое Рождество. Она не плакала. Она просто сидела, и это было страшнее любых слёз. Я не нашёл слов. Ни для неё, ни для отца. Я просто прошёл мимо, поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Мир снаружи продолжал жить, а в нашем доме его сердцевина вымерла.       Весь вечер я просидел в своей комнате, сжимая в руках рамку с нашей общей фотографией. Мы с дядей Микки на футбольном матче в прошлом году. Он улыбался, положил мне руку на плечо. Это казалось теперь не просто прошлым, а жизнью из другого измерения.       На следующее утро мама зашла в мою комнату. Она молча протянула мне небольшой, холодный предмет. Это был карманный компас дяди Микки — стальная крышка, потёртая от времени, и неподвижно застывшая стрелка. «Он всегда носил его с собой, — тихо сказала мама. — Нашли в кармане его пальто».        Я взял компас. Он был холодным. Совершенно холодным. И эта холодность была ужасающе реальной, куда более реальной, чем все мои вчерашние слёзы. Я сжимал его в ладони, пытаясь хоть каплю тепла своего тела передать металлу, но он оставался ледяным.       Вот она, смерть. Не громкие слова и не чувства, а вот этот немой, холодный кусок металла в моей руке. И неподвижная стрелка, которая больше никуда не укажет.       Мне никогда раньше не приходилось терять близкого человека. Я изо всех сил пытался это осознать. Как так: вчера он был — смеялся, спорил о науке, хлопал меня по спине, а сегодня его просто… нет? Словно стёрли ластиком. Я неделю назад видел его! Это абсурд. Это ошибка. Я думал, что никогда не смогу с этим смириться.       И, конечно, я ещё не знал, что это была лишь первая трещина. Первый урок жестокости мира. На тот момент я был уверен, что это — худшее, что может случиться в жизни. Я был одновременно и прав, и ужасно неправ. В тот вечер моё мышление впервые изменилось.       Раньше мир был сложным, но логичным. Учишься — получаешь оценки. Тренируешься — становишься сильнее. Но здесь не было логики. Здесь был сбой. Ошибка в программе реальности, которую невозможно исправить никаким усилием воли.       Мой разум, всегда искавший алгоритмы и решения, впервые столкнулся с проблемой, не имеющей решения. Абсолютный, белый шум небытия. И я почувствовал не только боль, но и первобытный, панический ужас перед этой бессмысленностью.       Тогда я ещё не знал, что пройдут годы, и я буду стремиться к тому, чтобы самому стать машиной, которая не чувствует этой боли. Чтобы мой разум больше никогда не сталкивался с таким сбоем. Чтобы смерть стала для меня всего лишь набором данных: «сердечный ритм: 0, активность мозга: 0». А не этой всепоглощающей, живой пустотой.