Больница номер 8

Первые дни Оливии в отделении травмы пролетели как один сплошной, слегка затуманенный адреналином, день. Ожидаемый апокалипсис, которым Ренди Мур ознаменовал их прибытие, пока откладывался. Вместо этого наступила тревожная, выматывающая рутина, которая оказалась ничуть не проще. Оливия наблюдала. Впитывала все, как губка. И больше всего она наблюдала за Ренди Муром. Его профессионализм был абсолютным и пугающим. Он был подобен шахматисту, который просчитывал ситуацию на десять ходов вперед. Его диагнозы, поставленные по едва уловимым признакам, почти всегда подтверждались снимками. Он мог с ходу, на ощупь, определить тип перелома, пока другие еще вглядывались в рентгенограмму. Но что поражало Оливию еще больше — это его многогранность. В ординаторской, за кружкой кофе, он мог с мертвой панорамной улыбкой пошутить над абсурдностью ситуации: «Если пациент утверждает, что упал с табуретки, но у него ссадины на костяшках пальцев и перелом носа, он либо очень неуклюже падал, либо табуретка дала сдачи». Это был черный, циничный юмор, понятный только тем, кто ежедневно сталкивался с болью и человеческой глупостью. Коллеги ухмылялись, а Оливия поначалу лишь напрягалась, пока не поняла — это не жестокость, а клапан сброса давления. Защитный механизм, не дающий сойти с ума в этом вакууме, где от него ждали решений двадцать четыре часа в сутки. Под конец изматывающей двенадцатичасовой смены, когда силы были на исходе у всех, его яростная энергия куда-то испарялась. Он мог сидеть за своим компьютером, заполняя кипу документов, и в эти моменты казался почти безобидным — просто уставший, сосредоточенный мужчина с тенью на щетинистом подбородке. Но эта безобидность была обманчива; один сигнал тревоги — и он снова превращался в того самого «викинга», готового к бою. Самым неожиданным для Оливии стало его поведение с детьми. Однажды в отделение привезли мальчика лет семи с подозрением на перелом руки. Ребенок заходился в истерике, его не могли унять ни мать, ни медсестры. Мур вошел в процедурную, и его резкие черты лица будто смягчились. Он не сюсюкал, не говорил фальшивым голосом. Он присел на корточки, оказавшись с мальчиком на одном уровне. «Знаешь, — сказал он спокойно, — у меня в твои годы была точно такая же полосатая футболка. Только я в ней с деревьев падал, пытаясь достать яблоко. Сломал руку, как и ты. Хочешь, я покажу шрам?» Он закатал рукав своего халата, демонстрируя едва заметную белую линию. Истерика сменилась любопытством. Пока Мур накладывал шину, он рассказывал нелепую историю о том дереве и злом садовнике. Мальчик слушал, завороженный, и почти не плакал. В тот момент Оливия увидела в Муре не начальника-тирана, а врача. Настоящего врача. Но эта доброта мгновенно испарялась, стоило появиться очередной проблеме. Его колкий характер был его щитом и мечом одновременно. Когда от соседнего отделения потребовали срочно освободить койку, а их заведующий начал пререкаться, Ренди парировал ледяным тоном: «Если вы не в состоянии отличить растяжение связок от инфаркта, я могу провести для ваших ординаторов внеплановый семинар. Бесплатно». Собеседник сдулся и ретировался. Оливия в тот день впервые осознала, что его резкость — это не просто причуда характера, а тщательно выверенная тактика защиты своего отделения и пациентов от внешнего идиотизма. Еще одним откровением для нее стала прозаичная, но жизненно важная деталь — униформа. Она быстро усвоила строгую иерархию больничной одежды. Белый халат и повязка на голову — парадная, почти церемониальная форма для планерок, обходов с проверяющими и часов, проведенных в битве с бумагами. Но настоящей рабочей униформой был синий комплект: практичные брюки и рубашка с коротким рукавом, не стеснявшие движений, и шапочка, накрепко убирающая волосы. И эта самая синяя форма пачкалась с катастрофической скоростью. К концу смены на Оливии был настоящая карта прошедшего дня: пятна крови, разводы от антисептика, следы йода, капли физраствора. Казалось, сама атмосфера травматологии была насыщена веществами, жаждавшими испортить безупречную ткань. Каждый вечер, с чувством выполненного долга и легкой тошнотой от усталости, она спускалась в подвал, в больничную прачечную. Это было царство стерильности и пара, где под особыми номерами, присвоенными каждому сотруднику, грязная форма обменивалась на чистую. СанПин был неумолим. И здесь Оливия снова заметила аномалию по имени Ренди Мур. У него была какая-то сверхспособность. Его белый халат почти всегда оставался безупречным, словно только что из упаковки. А вот синий комплект... С ним творилось то же самое, что и со всеми. Разница была лишь в том, что, кажется, он менял его по три раза на дню, предвосхищая любую возможность испачкаться. Это было поразительное сочетание педантичности и гигиенической паранойи, которое Оливия не могла не отметить про себя с долей черного юмора, уже перенятого у коллег. Ее расписание быстро вошло в ритм больничного сердца. Она поняла, что не будет вечно тенью преследовать Мура. Когда он был занят — а он был занят почти всегда — она прибивалась к медсестрам, учась у них не только ставить капельницы и делать перевязки, но и тому самому, неуловимому искусству общения с пациентами, которому не учили в институте. Иногда ее брал под крыло кто-то из других врачей отделения, и она видела разные подходы к работе. Она быстро выучила расписание своих наставников. Понедельник, вторник, среда — ее дни с Муром на дневных сменах. Затем четверг — переходной день. Мур исчезал, и его место занимал Джатти Тейлор, чье спокойное и методичное присутствие было глотком воздуха после урагана по имени Ренди. Расписание Тейлора (среда, четверг, воскресенье — дневные; вторник, пятница — ночные) она пока не могла удержать в голове, но всегда знала, что к нему можно обратиться. Пятница и суббота у Мура были ночными, а значит, в ее пятницу (выходной) и субботу (ночная смена) мир больницы №8 переворачивался с ног на голову. Однажды вечером в четверг, когда Мура не было, а Тейлор делал обход, Оливия заскочила в ординаторскую за забытой книгой. Там она застала Джатти, который как раз заканчивал свой бумажный день. «Привыкаешь?» — спросил он, наливая себе воду из кулера. Его тон был дружелюбным, без подтекста. Оливия вздохнула,прислонившись к косяку двери. «Это как пытаться пить из пожарного шланга. Только сегодня поняла, где здесь туалеты». Джатти усмехнулся.«Ничего. Ты держишься хорошо. Ренди не жалуется, а для него это высшая похвала». «Он вообще умеет жаловаться?В смысле, кроме как на ординаторов и другие отделения?» «О,еще как. Но в основном это шведский мат, который ты, к счастью, не понимаешь. Не принимай его близко к сердцу. Под этой броней скрывается один из лучших врачей, которых я знал.». «Сомневаюсь...»,— тихо сказала Оливия. «Ничего, поймешь когда-нибудь. Например завтра, на твоей ночной смене, увидишь его в его лучшей форме. Ночная травма — это отдельный вид искусства. Или безумия. Я никогда не мог решить». Джатти подмигнул ей и вышел. Суббота. Ночь. Больница №8 ночью была совершенно другим существом. Приглушенный свет, тишина в коридорах, прерываемая лишь скрипом колес каталки или приглушенным стоном из палаты. Воздух казался гуще, насыщеннее ожиданием. Именно ночью, как объяснил Мур в начале смены, поступало самое интересное: последствия драк, ДТП, несчастные случаи на производстве и все, что люди успевали натворить за пятничный вечер. Оливия, облаченная в свежий синий комплект и кеды (она еще не решилась на кроксы), чувствовала себя собранной и настороженной. Ренди был другим — не расслабленным, но собранным, как пружина. Его движения были экономны, взгляд — гиперфокусирован. Именно в эту ночь случилось их первое настоящее испытание. Сирена скорой помощи, вырвавшая ночную тишину в клочья, возвестила о прибытии «кода красного». Двое молодых людей, мотоцикл, столб. Один с многочисленными рваными ранами и подозрением на перелом бедра, второй — в более тяжелом состоянии, с закрытой черепно-мозговой травмой и угнетенным сознанием. Хаос приемного покоя был мгновенно структурирован волей Мура. Он был повсюду одновременно. «Оливия,ко мне!» — его голос прозвучал не как приказ, а как выброс адреналина. Она подбежала. «Первый пациент,раны на предплечье и голени. Обработай, зашей. Справишься?» Он не спрашивал,он верил. И в его глазах не было места для сомнений. «Справлюсь»,— выдохнула она. «Хорошо.Второй — мой. Сестра Ирина, готовим катетер, маннитол, ЭКГ!» Следующие два часа слились в один непрерывный поток действий. Оливия, с трясущимися от нервного напряжения руками, но с ясной головой, промывала, обезболивала и накладывала швы. Она слышала за спиной четкие, отрывистые команды Мура, видела, как мимо нее пролетали санитары с аппаратурой. Ей было страшно, но не за себя, а за того парня, за исход. И в этом страхе была странная, отрезвляющая ясность. Когда она завязала последний узел и отрезала лигатуру, в отделении воцарилась внезапная тишина. Она обернулась. Мур стоял у дверей малой операционной, вытирая лоб тыльной стороной запястья. Его синяя рубашка была в темных пятнах крови, а под глазами легли тени усталости. Но в его позе читалось напряжение. «Стабилизировали, — коротко бросил он, встретив ее взгляд. — Отправили в реанимацию. Как твой?» «Готово.Все раны ушиты». Он кивнул,и в уголке его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. «Хорошая работа, Морреале». Эти два слова прозвучали для нее громче любой похвалы. В них не было тепла, но было признание. Профессиональное, честное. Позже, под утро, когда небо за окном начало светлеть, они пили кофе у поста медсестер. Мур молчал, уставившись в свою кружку. Оливия не решалась нарушить тишину. «Вы всегда так...погружаетесь в работу? » — наконец рискнула она. Он поднял на нее взгляд.«Здесь нельзя работать наполовину. Либо ты отдаешь всего себя, либо тебя сметает. И пациенты гибнут». Он отхлебнул кофе. «Сегодня ты не растерялась. Это главное». Он встал и пошел дописывать историю болезни. Оливия осталась сидеть, глядя на его спину. Этот человек, такой резкий и неприступный, был целиком и полностью отдан своему делу. И она, сама того не желая, начала понимать его. Но Оливия тут же отбросила эти мысли «Как я о таком могу думать? — пронеслось у нее в голове, — Он же тот еще циничный мудак! Меня с ним связывает только работа. Просто зазнавшийся заведующий, чего с него взять».