Двойногорск

      Оля, сейчас восемь двенадцать вечера. На улице темно и морозно, изо рта идет пар. Я отошел от дома подальше, иначе папа может подумать, что я сбежал покурить. Или так оно, наоборот, может выглядеть подозрительнее? Но хотя бы без дыма возле моей головы, пускай иногда мне и кажется, что моя голова может взаправду взорваться.       Я делал уроки после обеда, как вдруг у меня возникло чувство, будто за мной кто-то следит. Я оглянулся по сторонам, даже под стол заглянул, но оно не пропадало. В доме обычно тихо, только иногда поскрипывают стены и пол. Сам дом маленький, меньше, чем тот, в котором мы жили у бабушки, и не такой старый. Наступали сумерки, поэтому я решил зашторить занавески на окне.       Выглянув на улицу, я заметил, что по двору кто-то ходит. Сначала я даже испугался, но узнал куртку Кати, нашей старосты. Мне показалось, что она бродит у своего дома, а потом я пригляделся и понял, что она за забором, то есть на нашей территории. Мне такое вмешательство в личное пространство совсем не понравилось, я открыл окно и крикнул:       — Ты чего тут делаешь?       — Что надо, то и делаю! — крикнула в ответ она. Я такой наглости поразился и не придумал ничего лучше:       — Это частная собственность!       — Всё правильно, собственность-то наша! Имею полное право тут находиться, договор надо читать!       Но мне показалось, что это как-то глупо, не дети же мы какие-то… и не наши родители, которые чуть что — пускаются в нелогичный ор. Поэтому я успокоился и сказал громко, но без упрека:       — Хватит уже. Говори, чего хотела?       Она подошла ближе.       — Так и будем через окно говорить, или впустишь девушку в тепло?       Очень хотелось ответить что-то вроде: «Девушку бы впустил, вот только девушек тут не вижу, только мразоту какую-то», но мне вдруг так противно стало. Совсем как мама тогда говорила, помнишь? Когда папа просил её, мол, «Мы же можем говорить по-человечески?», а мама ему отвечала: «С человеком бы я по-человечески и говорила».       Наверное, Катя тоже часто слышит такие разговоры дома, поэтому общается так с одноклассниками в школе. Мне даже стало жалко её, да и холодно тоже из-за открытого окна.       — Заходи. Показать, где дверь, собственник? — добавил я, чтобы всё же не расслаблялась и не считала меня мямлей, который за себя постоять не может.       И я пошел открывать ей дверь. Она вошла, осмотрелась по сторонам, поморщилась, как будто принюхивалась.       — Надо же, и ничего ещё не разнесли.       — Что мы могли разнести за три дня? — я очень старался сдерживаться и вести себя разумно. — Зачем же вы таких жильцов принимаете, которые вам дом ломают? Ты раздевайся, проходи.       Её щеки были красными, должно быть, она давно бродила по улице. Она куталась в широкий вязаный шарф.        — Не буду, я ненадолго. Ты с Морозовой о чём говорил? — она спрашивала про Полину.       — А тебе-то чего? — мне всё-таки не понравилась её дотошность, по-моему, задавать такие вопросы нетактично.       — Да так. Кое-кому это может не понравиться.       — Тебе? Ревнуешь, что ли? — против желая я пытался держать оборону.       — Нет, мне вообще всё равно, — она надулась, отвела взгляд, якобы рассматривая что-то на стене. — Не знаешь ты здешних мест, Антоша, осторожнее надо быть. И вежливее. Так о чём вы говорили?       — Она сказала мне остерегаться диких зверей.       Её глаза метнулись ко мне.       — Что-то ещё?       — И собак. Бродячих. И сов.       — Неудивительно. Морозова живность не любит, у неё дед охотник. Весь дом звериными чучелами увешан…       От этого мне стало жутковато. Помнишь, когда мы приезжали в гости к дяде Мише? У него на кресле лежала целая шкура медведя, с когтистыми лапами. Ты тогда маленькая была и даже расплакалась, да и я тоже чуть труханул. А если у Полины весь дом такой…       — Ты чего, Антоша, испугался? — Катя лукаво глянула на меня.       — Да не люблю я это, — я немного растерялся. Она вроде бы называла меня по имени с издевкой, но меня это всё равно смутило.       — Зверюшек жалко?       — Несправедливость не люблю, по отношению к невинным.       — Знать бы ещё невинных…       — А ты знаешь? — мне не нравился её загадочный тон.       — Знаю.       На этом она умолкла, вытягивала только шею и по сторонам смотрела, как будто пыталась что-то выглядеть.       — А спишь ты как?       — На кровати, как все.       — А-а, а я думала — на крылечке. Пойду-ка я.       Не понял я, зачем она приходила. Потом за мной зашел папа, и мы отправились ужинать в «Двойняшек». Там я рассказал папе о школьном дне и о предостережении насчёт животных. Папа решил, что об этом нужно больше узнать у местных: вдруг здесь действительно существует угроза, о которой мы и не догадываемся.       Официантка тётя Тамара нахмурила свои нарисованные брови, когда папа задал ей вопрос, а вот спавший в углу на диване старик дядя Гриша сразу проснулся и подошел к нашему столу. Он сказал, что возле его дома растет пень, который много знает о зверях. Он рассказал, что у его пня есть много голов, а их тела танцуют. Головы стоят друг над другом и наблюдают, и ждут, потому что не хватает только ушей.       Папа поблагодарил дядю Гришу за рассказ и предложил мне пойти домой.       Я забыл варежки, и у меня уже отмерзают пальцы: по вечерам здесь очень холодно. Кажется, из соседнего дома за мной наблюдают, я видел, как сдвинулась штора. Наверное, это снова Катя, прилипала…       До завтра, Оля, пока я совсем не окоченел.