all dogs go to hell

На бетонный пол капает кровь из его порванной губы. Минги размазывает ее, проезжаясь рукой, когда поднимается на ноги и выставляет кулаки перед лицом, тут же уклоняясь от удара, летящего в его голову, и бросаясь вперед, валя противника на пол и фиксируя на месте весом своего тела, запирая его горло в стальную хватку. Он держит его так, тяжело дыша, пока тот не бьет по полу ладонью три раза. Минги широко улыбается, отпуская его, запрокидывает голову и издает победный клич, который подхватывают его люди, рассеянные по кругу вдоль периметра импровизированного бойцовского круга. У него стучит кровь в висках, а эйфория от драки и от победы может посоперничать с тем, что он чувствует, достаточно напившись. Минги кричит, и Минги радуется, и Минги разводит в стороны руки, крутясь на месте, чувствуя себя как минимум Богом, и, конечно, именно в этот момент к нему, тихо цокая по бетону аккуратными каблуками на чистых, блестящих кожаных туфлях, должен подойти Чон Юнхо. Он наступает на кровь Минги, размазанную по полу, и его лицо кривится в показной брезгливости, как будто ничего отвратнее он в жизни не видел. Чон Юнхо теперь работает на Кима Хонджуна, так что Минги сомневается, что пара капель на полу — это то, что должно его удивлять хоть как-то. — Теперь понятно, почему вы так затянули с нашим заказом, — говорит Чон Юнхо и останавливается перед Минги, скрестив на груди руки. Он выглядит здесь абсолютно нелепо и не на своем месте в этой своей белоснежной шелковой блузе и темных штанах из струящейся ткани. Конура — не для таких людей, как Чон Юнхо, потому что нельзя зайти в дом Минги и не запачкаться. — Затянули, потому что твой босс работу без тысячи переделок принять не может, — хмыкает Минги, протягивает руку и берет бутылку воды у одного из своих людей. Смотрят все на Чона Юнхо настороженно, а атмосфера из захватывающей и живой начинает колебаться в сторону недружелюбной, опасной. Они не любят соприкасаться с тем миром, из которого пришел Чон Юнхо, и у каждого найдется минимум две истории, почему не хочется испытывать никакой симпатии к большим боссам. Минги всегда старается встречаться с людьми Хонджуна на нейтральной территории, чтобы своих не тревожить. Но Чон Юнхо плохо понимает негласные правила, как будто не осознавая, что Минги только пальцем щелкнуть, и его разорвут на части. Никто не любил, когда с визитом в Конуру приходил Чон Юнхо. Юнхо, впрочем, был здесь частым и желанным гостем, и сейчас, еще немного побуравив Минги цепким, неприятно деловым взглядом, он вдруг расслабляется и хитро улыбается, закатывая рукава блузы выше локтей. — Ну да, есть такой грех у Джуна, — соглашается Юнхо и встает в стойку. — У всех они есть. Как у тебя, любишь ты драться с теми, кто тебе поддается. Минги старается не думать, почему Юнхо к Киму так фамильярно обращается, и у него это почти получается. — Они не поддаются, — говорит он и кидает бутылку назад, в ворох выставленных вверх рук. — Ты бы и минуты против кого-то из моих людей не выстоял. — Тогда точно поддаются, потому что почему-то, когда деремся мы, на лопатках всегда оказываешься ты, принцесса, — дразнится Юнхо, зная, что Минги ненавидит, когда он его так называет, как ненавидит и то, что Юнхо вместо них выбрал лоск пентхаусов и пахнущие деньгами кожаные диваны, на которых судьба города решалась. Когда они дерутся, они всегда дерутся об этом, чтобы не сдерживаться. Минги знал его, еще когда он был просто Юнхо, до того, как ему с барского плеча кинули фамилию и статус за то, что он научился быть очень красивой, опасной и послушной собакой. Минги остался в Дикой Стае, и чем больше Юнхо был занят тем, что выполнял приказы, даже не думая проверить, как далеко может протянуться его поводок, тем больнее Минги старался его ударить, когда они выходили на арену друг против друга. Он не знал, о чем дрался с ним Юнхо, но наверное, о чем-то похожем, потому что он позвал Минги с собой, но тот не пошел, а теперь уже поздно было что-то менять. Крови на полу гораздо больше, когда Минги, задыхаясь, бьет по полу ладонью. Юнхо отпускает его горло не сразу, сидит на нем, и его грудь под беспощадно запачканной кровью и порванной местами блузой судорожно поднимается и опускается. Минги завороженно запоминает каждую секунду этого зрелища, пусть ему и сводит от боли ребра, а левый глаз начинает заплывать. Он улыбается широко, ловя взгляд Юнхо, и тот улыбается ему тоже. Люди Минги ревут за ограждением, нисколько не расстроенные, что их лидер проиграл, потому что дрались они на равных и по-честному, не сдерживаясь, а это всегда красиво. Юнхо, встающий на ноги, вздевающий вверх руки и кричащий победно, живой, настоящий — это красиво. Чон Юнхо, забирающий заказ для своего босса через час, собранный и холодный — тоже красиво, но лучше бы Минги его никогда не видел.

***

Первый раз господина Чона, как и господина Кима, он встречает там, где вообще никто не ожидал бы их увидеть — на уличных гонках. Месяц назад Юнхо плюнул ему под ноги и пообещал, что они никогда больше не увидятся. Юнхо, как и всегда, дерьмово держит свои обещания. Минги доказывает организатору, что в его куртке нет утяжелителей, экспрессивно жестикулируя и заставляя рукава пощупать. За его спиной о похожих вещах спорят еще десятки участников, и их разговоры звучат гармоничной для ушей Минги какофонией. Минги ненавидит тишину, ненавидит покой, точнее, то, что за ними всегда следует, поэтому окружает себя шумом с самого детства — так ему дышится спокойнее. Здесь, на гонках, больше всего он любит эти моменты перед началом, когда напряжение в воздухе можно потрогать. Это помогает ему отвлечься от многого, но это многое решает, что стоит лишний раз о себе напомнить. Месяц — самое короткое никогда, которое Минги между ним с Юнхо помнит. Он не тешит себя тем, что это потому, что Юнхо соскучился, тот такими категориями никогда в жизни не думал, и начинать у него нет резона. Скорее, хочет потешить себя, показав свою новую, как с иголочки, жизнь, от которой Минги отказался. Они приходят к самому началу, и столь любимый Минги шум резко затихает, когда все поднимают головы наверх, к трибунам, завороженно наблюдая, как Ким Хонджун, в безупречном твидовом костюме и весь в золоте, садится на центральную скамью, зарезервированную под организаторов. Чон Юнхо, с ног до головы в белом, встает за его спиной, держась равнодушно и отстраненно. Его волосы аккуратно подстрижены, лицо белоснежное, идеальное, но, хоть Минги отсюда и не видно, он все равно знает, что губы у него закусаны. Им приносят еду и напитки, планшеты, на которых будет транслироваться гонка. Ким Хонджун что-то шепчет организатору, и тот подлетает к краю верхней трибуны и хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Через пять минут начинаем, занимайте свои позиции. Карабкайтесь к небу, пусть первым выскочит сильнейший, и, да… Без глупостей сегодня. Минги готов поклясться, что чувствует спиной тяжелый взгляд Ким Хонджуна, когда сгибается на линии старта, и это ему не нравится. Но у него нет времени об этом подумать, потому что раздается выстрел, знаменующий начало гонки, и он срывается с места, забегая в первый узкий коридор нижних улиц. Никто в здравом уме не выходит на нижние улицы один и без оружия, но здравого ума тут многим не доставало, поэтому гонки всегда были очень зрелищными. Дроны сопровождают участников весь путь от старта до финиша, запечатлевая для зрителей все самые кровавые подробности. Минги обдает кровью на первом же повороте, когда с края здания пикирует тварь, и в стригущем полете откусывает голову парня, пытавшегося его обогнать. Минги даже не вздрагивает, продолжая бежать, уворачиваясь и держась ближе к стенам. Правила очень простые — добраться до финишной точки наверху первым и живым. Инфестация в нижних кварталах настолько сильная, что правительство давно бросило попытки их вычистить. Но люди продолжали здесь жить, привыкнув к новым соседям так, как человек к чему угодно привыкает. Минги уже не помнит, что когда-то было иначе. Это его одиннадцатая гонка, и он даже не чувствует страха — он ушел с первой кровью на первой гонке, и с тех пор не вернулся, оставив место глупому, бессмысленному азарту. Иногда Минги ему поддается, и тогда исход гонки решает судьба. Но то, что Юнхо — Чон Юнхо — за ним наблюдает, только подстегивает его быть осторожнее. Он быстро бегает, отлично уворачивается и знает все тайные лазейки на этом маршруте. Его одежда позволяет выставить руку, отбиваясь от твари, и не потерять конечность в процессе. Его одежда не привлекает внимания. Он не останавливается, чтобы кому-то помочь, потому что здесь каждый сам за себя, как на вершине горы, и Минги просто перепрыгивает дрожащие, кровящие тела, и мчится дальше. Дикая Стая была непобедима в гонках уже второй год кряду. Минги, когда участвует, всегда приходит первым. Получается это у него и сейчас, но вместо эйфории от победы в этот раз чувствует он только смутную тревогу, и его злит то, что Юнхо забирает у него то, что ему нравится, одним своим присутствием. Ни господина Чона, ни господина Кима на трибунах уже нет, когда его после финиша обрабатывают от ядов и перевязывают раны. Минги не знает даже, досмотрели ли они до конца гонку. Но Юнхо сокращает свое никогда еще сильнее, и через неделю приходит к Минги домой ночью и предлагает работу. Минги хочет отказаться просто чтобы показать, что у него над ним больше нет власти, но даже он знает, что от предложений Кима Хонджуна не отказываются. После этого Чон Юнхо становится частью его жизни так быстро, как будто Юнхо никогда не клялся, что их пути больше не пересекутся.

***

Когда им было по десять, Юнхо имел привычку закрывать Минги глаза, когда им приходилось перебегать дорогу от дома до Псарни. Жили они, как и все сироты, в общих квартирах, рассеянных по нижнему кварталу. Номинально за каждой был закреплен взрослый, следивший за оравой детей и подростков, а по факту они были предоставлены сами себе. Местные их район называли Зоопарком, потому что для них улица не заканчивалась, когда они переходили порог дома. Юнхо и Минги дрались чаще, чем ели. В какой-то момент у них это стало очень хорошо получаться, и вместе с этим пришла репутация и первая стая, прилипшая к ним вместе с разбитыми костяшками и чужой кровью, безвозвратно пропитавшей одежду. Юнхо был жесток и заканчивал все быстро, особенно если кто-то пытался обойти его и напасть на Минги, который был тощим, менее опасным, и — тогда — перед каждым ударом сомневающимся. Когда им было по тринадцать, Минги набрал массу и научился заканчивать драки за секунды, перенимая у Юнхо его самые эффективные приемы. У их стаи появилось название и отличительные знаки — они сделали банданы из одной ткани и носили их с гордостью, заслужив их честно вместе с уличным уважением. Юнхо это не нравилось, потому что ему вообще ничего не нравилось, и когда Минги стало безопасно ходить по улицам, он ушел с головой в учебу и засиживался в Псарне до ночи. Юнхо хотел выбраться из нижних кварталов, хотел перестать оглядываться, нормально питаться и пользоваться новыми, чистыми вещами. Юнхо хотел, чтобы его ум оценили по достоинству, а не то, что он голыми руками с человеком сделать может, но самое смешное, что именно поэтому Ким Хонджун его в итоге и выбрал. Когда им было по восемнадцать, они уже не то чтобы общались. Минги обзавелся своей базой, с головой ушел в то, чтобы сделать ее для своих домом, а Юнхо просто пришел один раз, осмотрелся, скривил лицо, и больше без необходимости не возвращался. Он хотел наверх, за каждым его шагом наблюдали, и ему нельзя было пачкаться. Минги быстро принял для себя, что для Юнхо теперь стал грязным, не то внутри, не то снаружи, и это его даже не расстроило. Когда им было по двадцать, Юнхо уже год как был Чоном, всегда носил белое, потому что Киму Хонджуну нравилось, когда его собака возвращалась с заданий, и по следам грязи и крови на белоснежной ткани было явственно понятно, на что она способна. Работой Чона Юнхо было пачкать руки и новенькую одежду, чтобы его хозяин оставался чистым. Вряд ли он мечтал об этом, но роскоши выбирать у него не было. Когда им было по двадцать, Юнхо первый раз пришел в Конуру как старый знакомый, первый раз за много лет с Минги подрался, а после выпил, и первый же раз за много лет до Минги дотронулся, перестав обманывать себя, что стал чем-то его лучше. С Юнхо ничего не бывает быстро, но Минги ждать умеет, и умеет добиваться своего так же, как он делает все остальное — осторожно, методично, неумолимо. Ему двадцать три, когда его, первого из младших боссов нижнего квартала, приглашают наверх почти как равного. Минги думает отказаться, но вспоминает, как улыбался ему неделю назад Юнхо, даже не пытаясь притворяться, что искренне, когда они пересеклись в переулке у рынка. Юнхо закатывал пропитанные красным манжеты рубашки, и у него при этом дрожали пальцы. Когда им было по восемь, Юнхо утащил его с улицы и спас от налетевшей стаи бесов, разорвавших при нем его маму. Она была пьяна, и Минги пытался растолкать ее, увести под крышу, когда включилась сирена, а потом пытался закрыть рану на ее животе, не замечая, как одна из тварей наворачивала круги над его головой, собираясь пикировать. Юнхо схватил его за запястье, по земле оттащил до ближайшего здания, а потом ударил по лицу, чтобы Минги пришел в себя. В тот момент Минги подумал, что теперь всегда будет с ним рядом, что бы ни случилось, но, видимо, он тоже плохо держит обещания.

***

Внутри Приюта настолько чисто и стерильно, что у Минги язык к небу присыхает, потому что ему даже подышать лишний раз тут страшно. Его встречают на входе очень чистые и стерильные люди и настойчиво уводят его в предгостевые комнаты, чтобы помыть и переодеть в новенькую, наглаженную одежду, серую и бесцветную. Минги с трудом убеждает убрать его личные вещи в укромное место, потому что он не планирует расставаться с любимым пиджаком и побрякушками просто из-за того, что для этих они слишком грязные. Он заходит в Приют, уверенный, что отсюда выйдет, и это смешит людей, окруживших его, чтобы привести в приличный вид, сильнее, чем его привязанность к хламу. Внутри общего зала пусто и так светло, что его глаза, привыкшие к полумраку, начинают болеть. Стены белые и ничем не украшены, пол и потолок тоже, столы расставлены прямоугольником, достаточно далеко друг от друга, чтобы даже в присутствии толпы обеспечить приватность разговоров. Конечно, никто не позовет Минги на самые верхние уровни, где все дышит лоском, но даже здесь еще никто его положения не бывал. Он не чувствует себя польщенным, он не ищет подачек. Минги лезет наверх, обдирая в кровь ногти, цепляясь за каждую возможность зубами, потому что они забрали кое-что, что было его, и он не успокоится, пока не заберет свое, даже если придется делать это с самой вершины. Гости постепенно рассеиваются по залу в ожидании хозяев. Минги даже не вздрагивает, когда те, наконец, появляются, остается стоять, засунув руки в карманы, в самом центре зала. Первыми заходят Князья, и одно их присутствие забирает весь свет из огромного помещения, оставляя их всех в полумраке. Они не похожи на тварей, населяющих нижние кварталы, выглядят почти как люди, только выше, сухощавее. Их конечности длиннее, и они подчеркивают это одеждой, наслаждаясь тем, что они отличаются. Ким Хонджун не лебезит перед Князьями, но целует одному из них руку, немного склонив голову. Он давно уже купил себе власть, но никто не знает, какой ценой, и никто никогда не осмелится спросить. Минги не двигается с места и не сводит с него глаз, уже начиная привлекать к себе внимание. На Князей, как и на их ставленников, смотреть было не принято, особенно так долго, но Минги не оказался там, где он сейчас, играя по правилам. Смутный страх и предчувствие опасности только радуют его, заставляют чувствовать себя живым, заставляют понимать, что идет он по пути правильному. — Минги, — кивает ему Ким Хонджун, подходя к нему через время. Князь, которому он целовал руку, держится позади него, возвышаясь над его плечом — недоступный, холодный, прекрасный. Минги не удостаивает его взглядом даже на секунду. — Хозяин Ким, — приветствует его Минги, но не думает кланяться. — Мы будем говорить о делах, или вы меня на смотрины вызвали? — О делах, — задумчиво отвечает Ким Хонджун, а потом протягивает ему конверт с вычурной печатью. — Похороны завтра. Не опаздывай. Минги не сразу понимает, о чем он. Он читает письмо, хмурится, оглядывается по сторонам, только сейчас понимая, что не видит нигде знакомую худую белую фигуру. На бумаге красивыми буквами выведены место, дата и имя погибшего, слишком похожее на имя человека, который должен был дождаться, когда Минги накопит достаточно влияния, чтобы выкупить его обратно. Юнхо, конечно, не знал о его планах, но Минги не собирался его спрашивать. Может, стоило рассказать. Юнхо обещал, что через месяц сходит с Минги за город, покопаться в старых туннелях в поисках полезного добра. Юнхо обещал, что если Минги придет в Приют, то он его там одного не бросит, найдет к концу вечера, покажет кое-что интересное. Юнхо обещал, что даст ему реванш, хоть и не очень-то верит, что Минги что-то против него и в следующий раз сможет. Чон Юнхо заходил к нему вчера и забрал отлаженную, вычищенную от скверны машину, сделанную Дикой Стаей, принадлежащую теперь Ким Хонджуну. Чон Юнхо не стал задерживаться, потому что ужасно спешил, и даже на секунду не скинул маски, как будто что-то предчувствуя. Чон Юнхо умер, и Юнхо вместе с ним, потому что Минги не успел избавить его от фамилии. — Очень жаль, — говорит Ким Хонджун, но для Минги его голос доносится как сквозь толщу воды. — Машина сильно пострадала. Мои люди привезут ее обратно к тебе, нужно будет отмыть и починить заново. Справишься — подумаем над постоянным контрактом. Минги плюет ему под ноги, выкидывая в сторону письмо. Из Приюта его вышвыривают так быстро, что он не успевает разукрасить лицо Кима Хонджуна так, как ему этого в моменте очень хочется, и плевать ему было бы, что с ним после этого Ким Хонджун бы сделал. Вещи не отдают, но Минги сейчас наплевать и на вещи, и на то, что в небе собираются тучи, а от грозы в это время года ничего хорошего ждать не приходится. Он был бы не против, если бы его разразило на месте молнией, потому что, в целом, его жизнь больше не имеет особого значения. На похороны его не пускают. На кладбище — тоже.

***

Первые дни Минги просто пьет, и никто его не трогает, потому что никто никогда не видел его в состоянии горя, и они попросту не знают, что с этим делать. Он наливает второй стакан для Юнхо всякий вечер, чтобы потом швырнуть его в стену, под которой уже скопилась целая куча осколков. Сначала он не чувствует ничего, кроме обжигающей все нутро скорби, но потом сквозь нее проклевывается злость, потому что ничего из этого не было частью их ладной истории. Минги продумал все до мелочей еще в детстве, и никогда не расстраивался, когда Юнхо отталкивал его в сторону, потому что знал, что в конце они все равно окажутся вместе, и все это — просто часть дороги, необходимая для того, чтобы победа ощущалась правильной, удовлетворяющей. Юнхо должен был добиться высот и понять, что на них очень одиноко. Юнхо должен был исполнить мечту, только чтобы осознать, что она была пустой. Юнхо был очень упрямый, и просто Минги никогда не хватило бы, чтобы убедить его в чем-то, поэтому эту часть их сказки Минги оставил на откуп жизни. В конце недели на Конуру одновременно нападают три соседние банды, решив, что Минги ослаб, и лучше повода не найдется. После его визита в Приют он всем местным был как кость в горле, и они решили показать ему его место. В конце концов, даже если не выйдет, Дикая Стая редко кого убивала, потому что Минги, по здешним понятиям, был очень добрым человеком. Минги думает о том, что, наверное, белый костюм Юнхо стал полностью алым, когда он разбился на сделанной им машине, и когда приходит в себя, никого в живых из чужих банд не остается. Кровь и все другое они оттирают со всех поверхностей с неделю после, но она въедается глубоко и не уходит, сколько бы он не проводил по пятнам тряпкой. Минги злится, Минги перестает пить, Минги перестает искать им работу, но выходит на арену, а потом и на гонку, принося достаточно денег в дом, чтобы Стая не начала волноваться, что их лидер теряет хватку. Деньги не имеют значения, потому что то, чего жаждет Минги, не купить за валюту, и не купить вообще ни за что, и этого у него уже никогда больше не будет. Гнев съедает его изнутри, и он отказывается принимать, что Юнхо может просто умереть, не увидев, чем все должно было кончиться. Принять это — значит принять то, что они могли бы быть вместе и раньше, если бы Минги не держался так за свои принципы. Принять то, что он мог его целовать, и мог его любить, и мог прижимать его к матрасу, заполняя собой полностью, и проводить рядом каждую секунду своей жизни, но не сделал этого, сам отказался, сам решил, что все это придет позже. Юнхо умирает, и место ему точно не в раю, после всего, что он сделал. Минги думает, что, может, стоит просто последовать за ним, но после Волчьего Рынка к нему подходит Есан, один из Низших Культистов, которого Минги помнил еще по временам, когда они были никому не нужными сиротами, и заставляет пойти за собой. Он требует плату вперед, и Минги подчиняется, а потом Есан останавливается посреди дороги и показывает ему на телефонную будку, исчерченную символами. — Он просил позвонить, — говорит Есан и просто уходит, оставляя Минги одного в замешательстве. Минги поднимает трубку, и вместо гудков слышит шипение, сквозь которое прорываются нечеловеческие вопли. — Юнхо? — нерешительно зовет он, и слышит знакомый смех, перекрывающий фоновые звуки. — Да, я, секунду, — Минги слышит, как крики становятся громче, а потом вдруг воцаряется тишина. — Минги, это ты? — Это я, — подтверждает Минги. Его сердце начинает биться с такой скоростью, что скоро выпрыгнет из ребер. — Я с Есаном договорился на деньги, — сообщает ему Юнхо. — И предполагаю, что ты ему их уже отдал. Но если решишь еще со мной поговорить, то платить придется кровью, на деньги он по старой дружбе согласился. — Еще?.. — глупо переспрашивает Минги, вместо того, чтобы сказать, что он вообще не думал, что его голос в этой жизни услышит. — Ну да, еще, я в аду, а не вычищен из вселенной, сюда можно дозвониться, знаешь ли, — смеется Юнхо снова, и хоть звучит он немного безумно, Минги это сейчас совершенно не волнует. — И как тебе в аду? — спрашивает Минги, вместо того, чтобы сказать, что ему так Юнхо не хватало, что он чуть не пошел за ним следом. — Как ты думаешь? Это ад. Очень скучно. Знал бы, вел бы в тот вечер аккуратнее, — отвечает Юнхо, и его голос вдруг начинает звучать бесцветно. — Минги, я попросил с тобой связаться, потому что знаю тебя, и ты, наверное, все похерил, когда тебе сказали, что я умер. — Да, — говорит Минги, чувствуя себя немного виноватым. Юнхо молчит на это, но Минги все равно чувствует, что он злится. — Мне без тебя это все не нужно, — говорит Минги, и вот этого Юнхо стерпеть не может. — У тебя меня уже давно не было, Минги, я думал, ты понял, — раздраженно говорит Юнхо, но на этом совсем не заканчивает. — Я выбрал свою жизнь и умер за нее. Мне с этим разбираться. Ты выбрал свою жизнь, без меня, так имей совесть ей заниматься. Не надо скорбеть по тому, что давно потеряно. — Но ты хочешь, чтобы я позвонил тебе еще? — спрашивает Минги, не обращая внимания ни на одно из выплюнутых Юнхо слов. — …Я уже сказал. Тут скучно, — отвечает Юнхо, а потом будка вспыхивает вокруг Минги, и символы гаснут, уродливыми выжженными росчерками оставаясь на всех поверхностях. Большего Минги и не надо.

***

Конечно, смерть всегда окончательна. Никто не может ей сопротивляться. Вот только они живут в мире, в который через трещины проникают адские твари, и людей это не удивляет, но никто почему-то не задумывается, что если они оттуда могут выбраться, то, значит, и кто-то еще сможет. Минги очень упертый, когда дело доходит до вещей ему важных, а важнее Юнхо у него ничего и не было. Его план, как и все до этого, строится из деталей самого разного размера, которые он добывает день за днем, и которые вообще не выглядят со стороны связанными. Первым делом он решает снова наладить отношения с Кимом Хонджуном, и для этого собирает всю стаю и едет с ними на старые гидропонные фермы в пяти километрах от городской черты. Там осталось много оборудования, которое, конечно, со временем потеряло лоск, но при должном уходе могло быть приведено в порядок. Так вышло, что Дикая Стая специализировалась на воскрешении старых механизмов, и поэтому с ними наверху и считались. Там трогать или того хуже — чинить запачканное, не умели и не хотели учиться уметь, предпочитая вкладывать деньги на программы обучения в Псарнях, отдавая все на аутсорс тем, кого жаль никому, в целом, не было. Вроде Минги. Просто он должен был умереть до того, как станет достаточно хорош, чтобы даже Киму Хонджуну пришлось запомнить его имя. Вылазка проходит быстро, грязно, но эффективно. Приходится потом тащить половину команды в клинику к Сану, но они забирают все, что им нужно, и немного больше, потому что не всем Минги, конечно, собирается делиться с Кимом Хонджуном. Через две недели сверкающее, исправно работающее оборудование выгружают к черному входу небоскреба, принадлежавшего Киму Хонджуну, с куском его лучшей бумаги, на котором Минги выцарапывает углем: «Был не прав. Вину заглажу. М.» Ким Хонджун присылает к нему своего человека, и он так похож на Юнхо, что Минги с трудом сдерживается от того, чтобы показать ему место. Но тот не виноват, что у Кима Хонджуна поганое чувство юмора и поганые методы, поэтому Минги просто слушает его, пишет свой ответ и ждет, когда жадность в Киме Хонджуне пересилит его гордость. Он рассказывает об этом всем Юнхо, упуская главную причину, по которой он всем этим занимается, делая вид, что просто жизнь свою налаживает, и Юнхо им доволен. В этот раз голос Юнхо очень уставший, безжизненный, но к концу разговора он начинает искренне смеяться, когда Минги рассказывает ему в красках, что именно он сделал, что его из Приюта тогда вышвырнули. Юнхо говорит, что Минги лучше аккуратнее вести себя с Князем, под протекцией которого Хонджун находится, и у Минги нет никаких рациональных поводов его не послушать. Только он все равно, конечно, не слушает, и продолжает вести себя так, словно менее важного существа на всей планете для него нету, когда Ким Хонджун все же вызывает его на аудиенцию. Они говорят о делах, пока Князь медленно скользит из одной тени за спиной Кима Хонджуна в другую, демонстративно не бросая на Минги и взгляда. Минги про себя думает, что Князья ведут себя хуже детей, когда им кто-то во внимании отказывает. Он недоволен Минги достаточно, чтобы материализоваться рядом с Хонджуном и прильнуть к его плечам и уху, горячо что-то начиная нашептывать еще до того, как Минги успевает выйти из комнаты. Минги прет напролом, и будь обстоятельства иными, он бы подошел к этому мягче, но у него мало времени, потому что Юнхо в аду, и чем дольше он там, тем чаще теряется во время их разговоров, забывая мелочи и детали, растворяясь в своей боли. Он играет на жадности Хонджуна и на тщеславии его Князя не изысканно и вдумчиво, как на органе, нет, он бьет по их слабым местам, как по боевым барабанам, форсируя процесс настолько, насколько это возможно. В один день посреди фразы Юнхо замолкает, и не отвечает ему до самого конца сеанса, тяжело дыша в трубку, и Минги плюет на остатки приличий, доставая из кармана все свои козыри. За то, что он делает, его могут протащить от самого начала нижних кварталов до городского приграничья по асфальту, но сначала его нужно поймать, а после прошлой бойни его Конуру обходят стороной, дрожа от страха. Минги назначает встречу Киму Хонджуну в одном из их верхних ресторанов, приходит, одетый с иголочки, и в буквальном смысле на блюдечке протягивает ему координаты, где сейчас прячется стая, которая год назад имела неосторожность вести дела на территории Кима и попасться. Он отрезает себе последние варианты существовать внизу на равных, и он знает это, и Ким Хонджун знает это, но если это то, что нужно, чтобы вытащить Юнхо, Минги наплевать, что никто больше ему не пожмет руку. Ким Хонджун не просто принимает его подарок, он отправляет Минги и его стаю, чтобы этот подарок открыть, выдавая им всем контракт и новые повязки со смесью их узоров и знака его Князя, вышитой поверх. Ни Минги, ни стая эти повязки не одевают, но разносят убежище чужой стаи в щепки и не жалеют никого. Если кто из его людей и сомневается в выборе, сделанном Минги, вслух они ничего не говорят. Минги принимает новый статус, но отказывается покидать Конуру. Кима Хонджуна забавляет его сопротивление правилам, потому что сам он в душе такой же, как бы безупречно и красиво он ни одевался, поэтому он позволяет ему поступать так, как хочется. Кима Хонджуна забавляет Минги гораздо больше, чем когда-то забавлял Чон Юнхо, но этой информацией он с Юнхо не делится.

***

Один раз, еще когда Юнхо был в аду, но иного толка, Ким Хонджун заявился на Арену и поставил его против Минги, как своего чемпиона. Юнхо, конечно, победил, но почти проиграл, когда Минги, держа его в захвате, шепнул ему на ухо вопрос, сгибает ли его над своим столом Джун только по вторникам, или они каждый день этим занимаются. Минги тогда еще злился, но Юнхо разозлился больше, и колотил Минги по лицу так, как будто не планировал останавливаться, и его пришлось от него оттаскивать. Правда была в том, что Юнхо был слишком хорош и для Минги, и для Кима Хонджуна, но никто не сообщил ему об этом, поэтому он запирал себя в их ожиданиях. Правда была в том, что Минги злился на него за это, а не за то, что он их бросил, потому что если бы Юнхо расцвел и зажил полной жизнью, Минги бы его в покое оставил, но этого не случилось. Один раз, еще когда Юнхо был рядом так близко, что можно было протянуть руку и потрогать его, они сидели в Конуре, в каморке, служившей кухней, и пили что-то, похожее на виски, из вычурных стаканов, которые Минги добыл специально для него, когда он стал у них задерживаться. Разговор шел о всякой ерунде, незначимой и бесполезной, но Минги был не против, потому что ему нравилось слушать Юнхо, о чем бы он ни говорил. Выпив, Юнхо становился агитированным, эмоциональным, отпуская все маски, которые успел собрать по ходу жизни, поэтому пил он в принципе только с Минги, который и без этого уже всего его, неприкрытого ничем, видел. Минги сказал, что не обменяет свободу на сытость, и Юнхо смеялся так долго, что у него даже в горле пересохло. — Кто сказал тебе, что я сыт? — спросил Юнхо, допил стакан и сел на топчан, кинутый у стены, расстегивая ворот белой рубашки. У него раскраснелись щеки, блестели глаза. Ключицы тоже начали идти пятнами, и Минги как никогда явственно увидел, как выглядел бы Юнхо, если бы он решился до него дотронуться так, как хотел все эти годы. Но Минги к нему не подошел, не сел рядом, Минги подумал, что гораздо слаще будет довести их историю до абсурда, прежде чем дать им обоим подобие завершения. Он лег спать через стенку, и он слышал, как Юнхо трогал себя, бормоча его имя, а утром Юнхо уже не было. Минги вспоминал эту ночь часто, но она так и не перестала его будоражить, как и его имя, слетающее с губ Юнхо с того момента очень редко. Юнхо был невозможен в том, как он его хотел, потому что он отказывался брать то, что хотел дать ему Минги, не сломав его полностью. Настолько невозможен, что раньше умер, чем позволил ему взять себя на равных. — Мне кажется, мне не так много осталось, — говорит Юнхо в один из их разговоров по телефону. Он звучит смазанно, тихо. — Скажи, что ты будешь счастлив. Скажи, что я не испортил тебя безвозвратно. Скажи, что ты меня никогда не любил и сможешь и без меня пойти дальше. Минги молчит, потому что врать Юнхо он так и не научился.

***

Когда он не проверяет на прочность Кима Хонджуна, он занимается сбором информации другого толка. Есан оказывается полезным контактом, и каждый член Дикой Стаи жертвует свою кровь, чтобы Минги мог узнать еще немного от этого странного парня, забирающего у них пробирки с таким радостным лицом, как будто у него каждый день именины. Он оставляет Минги фолианты с исследованиями, написанными от руки, и тот впитывает их в себя жадно и быстро, все важные моменты себе в блокнот выписывая. Он узнает, что Князья демонами были лишь наполовину, и поэтому в их мире им было комфортнее, чем в аду, где они считались уморительными диковинами. Что с каждым демоном можно пообщаться, но цена будет расти в зависимости от ранга этого демона. За его собственную кровь Есан делится с ним копией карты ада, которую составил для него один из Князей, посчитав его достаточно забавным. Минги просит устроить ему встречу с этим Князем, и Есан, к его удивлению, соглашается, присылая ему письмом дату и место. Князь, попросивший называть его Ву, жмет ему руку, переплетая его пальцы со своими, длинными и тонкими, и почти вскрывает своими когтями кожу. Он выглядит прекрасно, как и все они, но по-другому — слишком худой, слишком оживленный, его лицо не похоже на маску, а глаза ассиметричны. Он жалостливо треплет Минги по волосам, когда тот спрашивает, как ему зайти в ад и выйти оттуда. — Нужна наша кровь, не меньше, — говорит Князь, до этого уверявший его, что любовь — достаточно резонный повод, чтобы пошатнуть порядки мира. — Свою я не дам, смысла нет, тебя с моей внутрь не пустят, меня там не жалуют. — Почему ты вообще мне помогаешь? — зачем-то спрашивает Минги, и Князь смеется, прижимая ладони к своему обнаженному животу. — Почему ты вообще со мной так разговариваешь? — в ответ спрашивает Князь, не убирая с лица широкой, заразительной ухмылки. — Вот поэтому и помогаю. Кроме моего друга и тебя, никто не говорит со мной так фамильярно. Я не могу рассказать тебе больше, но ты же умный парень, да? Минги передергивает плечами, отдает ему корзинку со снеками, которые они добыли во время последней вылазки за город, и уходит, еще более смятенный, чем был до этого.

***

Он ищет возможности и пользуется ими, но иногда все, что тебе нужно — это удача. Он доводит Кима Хонджуна и его Князя настолько, что они теряют бдительность, и однажды, решив после встречи сразу вернуться, чтобы надавить на них еще немного сильнее, Минги входит в кабинет Кима и застает его, сидящего на краю стола, и держащего ладонями Князя за горло. Они замечают его не сразу, потому что Ким Хонджун осыпает Князя похвалами, одновременно делая ему очень больно, и в процессе называет его истинным именем. — Сонхва, — говорит Ким Хонджун. — Нет правильного пути для того, чтобы быть созданием из ада. У тебя все отлично получается. У Князя нет ошейника, но он дергается навстречу, стоит Киму Хонджуна отвести в сторону свои пальцы и потянуть за воздух. — Значит, Сонхва, — говорит Минги, и чуть не сгорает на месте от того, как резко и пристально они оба на него смотрят, но держит себя прямо, держит себя уверенно, не поддаваясь давлению. Кто еще что кому продал, думает про себя Минги, но он собирается вытащить любовь своей жизни из ада, поэтому не ему осуждать то, что здесь происходит. Сонхва становится очень сговорчивым, и дает ему свою кровь, и чертит круг, чтобы Минги мог зайти, и объясняет ему правила, напоминающие обо всех страшных сказках, которые Минги читал перед сном, чтобы, проснувшись, ничего не бояться. Ким Хонджун сжирает его взглядом и искренне желает сгнить в аду и никогда оттуда не вернуться. Минги заходит в круг, нарисованный на полу Конуры изящными длинными пальцами Князя, опустившегося в его грязном доме на колени. Минги говорит Киму Хонджуну, что шантаж шантажом, но раз они зашли к нему в гости, без подарка уйти не получится, и кидает ему ключи от той чертовой машины, которую он все-так привел в порядок. Минги собирает всю свою злость и ярость, пьет кровь Сонхва, смешанную с частичками высохшей крови Юнхо, которую он отскреб от кожаных сидений салона, и пинает ботинком нагромождение из символов, заставляя его загореться и активироваться. На секунду над ним разверзаются небеса, а крышу Конуры уносит меж их пространствами, обнажая красноватое, блеклое небо, переполненные неприкаянными душами, не принявшими путь своего перерождения. Но потом круг загорается снова, и Минги чувствует, как его облепляет чужая энергия, сильнее чем всех их вместе взятая, проверяя, можно ли ему туда, куда он собрался. Минги проваливается вниз, приходя в себя только от сильного жара, обжигающего его кожу, и ярких алых цветов, пришедших на смену привычному уже серому полумраку. Юнхо стоит напротив него, скрестив руки, и вид у него очень недовольный. Минги потерял так много времени, поэтому сейчас он просто встает, и мелкий красный песок шелестит под его ботинками, поднимая вверх мутную дымку. Минги подходит к Юнхо молча, разводит его локти в стороны, берет за подбородок и целует, не уверенный, что это все ему не снится. Но Юнхо под его руками вдруг становится так отчаян и податлив, что Минги понимает, что и правда все получилось, потому что даже в его фантазиях Юнхо сначала бил его по лицу, и только потом отвечал на поцелуй. В аду жарко, красиво и терпко, но для Минги это не имеет никакого значения. Он кусает Юнхо за шею, чтобы показать, что он его. Жмет его к себе за тонкую талию. Дышит его кожей, его запахом, его паникой, и не может, не хочет останавливаться. Юнхо растворяется в его руках так быстро, что легко поверить, что его тут никогда и не было. Но Минги упертый, Минги странный, Минги теперь знает, какие на вкус его губы, и у него есть карта, поэтому он просто встряхивает головой и идет, следуя указаниям Князей, по тонкой линии, протянувшейся из центра его груди вдаль за кромку бесконечно пустого горизонта. Юнхо может бегать сколько угодно, но даже в смерти убежать далеко у него не получится.

***

Секрет в том, чтобы очень живо помнить того, кого ты ищешь, и с этим у Минги проблем нет. Он перебирает картинки с Юнхо в своей голове, не разделяя их на те, от которых больно, и на те, от которых приятно, потому что, по правде говоря, от любого воспоминания с Юнхо он сейчас испытывает оба этих чувства. Например, в детстве — Юнхо держит его за руку и поправляет его пальцы на угольном стике, больно сжимая, когда Минги опять выводит буквы слишком размашисто. Он стирает их куском переработанного каучука, пробует снова, и снова, но так же идеально, как у Юнхо, у него все равно не получается. Юнхо злится и надавливает ему на костяшки, Минги злится и тянет их сцепленные руки к своему рту и больно кусает. Юнхо толкает его вместе со стулом назад, роняя на пол, Минги вскакивает и отшвыривает к стене хлипкий стол, сваренный из жестяных листов. Он пихает Юнхо в плечо, Юнхо бросается на него, валит с ног, и они, сцепившись, катаются по полу, кусаясь, царапаясь и выкрикивая ругательства. На следующий день — первая аттестация в Псарне, и если Минги не сможет переписать страницу чисто и аккуратно, то они не смогут вместе учиться престижным профессиям, и ему придется пойти на рабочую специальность. Минги не понимает, почему Юнхо ведет себя так, как будто если это случится, то это будет концом света. Минги не понимает, почему Юнхо, сидя на нем и сверкая глазами, прижав его запястья над головой к полу, вдруг вздрагивает, краснея еще больше, чем от злости, вскакивает на ноги и выходит из их комнаты, громко хлопая дверью. Минги больно, потому что это та самая стартовая точка, после которой они и в правду пошли разными дорогами. Минги приятно, потому что теперь он все про этот румянец на лице Юнхо понимает, и ему не терпится увидеть его снова. Или, например, тот вечер, когда время уже близилось к выпуску, и они даже не подростки уже, а считай что взрослые — на улице темно, когда Минги выскакивает со своей первой встречи с младшими боссами как ошпаренный. У него невыносимо начинает заходиться сердце, когда он вспоминает, как на его шее затягивали ошейник, вдавливая в горло острые шипы, направленные к коже, смеясь и унижая его. Он моргнул, а когда открыл глаза, перед ним надолго не осталось ничего, кроме ярких алых вспышек и криков, разрывающих его уши, но не когда они звучали в реальности, а уже сильно позднее. Его руки в крови по локоть, и в одной он все еще сжимает строгий ошейник, которым он, кажется, и забил до крайней грани перед смертью трех лидеров, решивших, что из-за его возраста смогут заклеймить Минги и его Стаю против их воли. Ему не впервой показывать, что их не стоит недооценивать, но столько крови даже он еще за раз не видел. Юнхо говорил ему не ходить, но Юнхо спешит наверх, кидая Минги, как собаке, только крупицы своего внимания, и Минги не собирается ждать, когда он окончательно его бросит. Ему надо здесь делать себе имя и уважения добиваться, потому что он хочет жить, и хочет жить он здесь, утопая в грязи и жестокости. Юнхо оказывается прав, конечно, но не потому, что все плохо заканчивается — Минги дал понять, что с ним не стоит связываться, и это хорошо, это ограждает от проблем его и тех, кто ему доверился. Юнхо прав, потому что Минги тошнит, стоит ему зайти в дверь общежития, и он дает себе проблеваться, когда убеждается, что никто его сейчас не видит. Ноги сами несут его в правое крыло, где сейчас живет Юнхо, и он заходит в его комнату без стука, кидает на пол ошейник со звоном и застывает, когда понимает, что Юнхо не одет и Юнхо не один. Он снова перестает видеть четко, и вместо того, чтобы уйти, стаскивает с кровати Юнхо смутно знакомого парня, отвешивая тому по голове несколько ударов наотмашь, с такой силой, что он кричит и дергается, а потом Минги волочит его по полу за волосы, выкидывая в коридор голого и чуть ли не рыча ему вслед. Минги не знает, почему он это делает, а Юнхо не спрашивает, просто одевается и делает вид, что ничего тут такого и не было. Минги больно, потому что это точка, в которой он узнал, что Юнхо на самом деле может выбирать не его. Минги приятно, потому что и в тот раз, и в другие после, Юнхо не запрещает ему делать выбор за него. Или, например, через полтора года, когда их пути перестают пересекаться практически полностью, и Минги убеждает себя, что ему гораздо больше нравится быть частью общего и безумного, живого, чем пытаться расшевелить на эмоции своего-навсегда-друга, неизменно леденеющего в его присутствии, притворяющегося мертвым, лишь бы не задумываться о том, на какую бессмысленную ерунду он свою жизнь тратит. Минги так и говорит ему в их последнюю встречу месяц назад, получая в ответ такую блеклую вспышку гнева, что даже смотреть тошно. И вот вдруг Юнхо приходит в ненавистную ему Конуру ночью, чудом попадая в один из моментов, когда вечеринка, устроенная в честь того, что им дали разрешение выходить за границу города, ставится на паузу. Еще минут десять назад Минги танцевал, не сдерживаясь, вместе со всеми, в остервенении крича и подпевая песням из старой магнитолы, выдранной из старой машины и подключенной к таким мощным динамикам, что стены сотрясались. Когда раздается настойчивый стук в дверь, Минги лежит на полу, пялясь на тускло освещенный расписанный им потолок, и ему кажется, что он почти счастлив. Его люди (преданные, не задающие неудобных вопросов, разделяющие его цели) разливают алкоголь из канистры по пластиковым графинам, чинят гирлянды, вырубившиеся после перепада электричества, проветривают зал, сидя у зарешеченных узких окон с заостренными прутьями и длинными мясницкими ножами, на случай, если шум привлечет нежелательное внимание. Минги чувствует себя потрясающе, хоть его грудь и живот покрыты липкими следами от разлитого псевдо-виски, пиджак, накинутый на голое тело, на одном рукаве порван, а мышцы болят и ноют так, как будто он не веселился полночи, а дрался. Стук в дверь в этом районе, особенно в такой час, редко несет за собой что-то хорошее, поэтому Минги встает, разминает плечи и приспускает к кончику носа солнечные очки, чтобы нормально видеть, хватает со стойки кусок арматуры, утыканный гвоздями, и открывает дверь, вежливо улыбаясь. Будь он не так пьян, он бы сразу отметил, что на Юнхо не просто чистая одежда, а новая, но ему не до этого. Юнхо серьезен до безумия, пытается с ним поговорить, но Минги отказывается его слушать, тащит в центр общего зала, схватив мертвой хваткой за тонкое запястье, машет руками, чтобы музыку врубили заново. Каждый раз, когда Юнхо пытается открыть рот, Минги придумывает новый повод отвлечь его — заставляет его выпить, расстегнуть рубашку, выпить еще раз, сыграть в армрестлинг с половиной Стаи, залезть на строительные леса и прыгнуть вниз, держась только за закрепленную на потолке веревку. Танцевать, прижимаясь друг к другу бедрами, вести ладонью по влажной, блестящей в полумраке коже, смотреть на Минги так, как будто он впервые в жизни его видит. Минги делает все это, надеясь, что Юнхо передумает, примет его жизнь, если поймет ее достаточно. Это, конечно, смешно, и когда все затихает, Юнхо садится рядом с ним на пол, убирает его ладони от ушей и говорит, что теперь работает на Кима Хонджуна, и тому очень нужен толковый механик. Они кричат друг на друга до самого рассвета, пока Юнхо не шлет его к черту. Минги больно, потому что это больно, и он все еще не уверен, что прав был. Минги больно, потому что он идет через ад, и это все совершенно не имеет значения. Минги больно, потому что Юнхо умеет только отталкивать, когда ему хорошо становится, и Минги, на самом деле, тоже. Здесь время и пространство работает по-другому, и ему кажется, что он идет слишком долго и недостаточно долго. Минги больно, когда его ботинки от горячего песка плавятся и липнут к коже. Минги больно, когда он видит в который раз знакомую фигуру впереди, подергивающуюся миражом на фоне полыхающего неба, но не может догнать ее. Минги больно, потому что даже несмотря на то, что Юнхо его не хочет, он уже просто не может сдаться, и упрямство — все, что ему здесь остается. Он останавливается только когда понимает, что кто-то идет за ним следом. Князья говорили ему никогда не оборачиваться, и в этом он их слушается. Князья говорили ему, что здесь никому нельзя отвечать, как бы его не подначивали. Но Минги жарко, Минги больно и Минги чертовски одиноко, поэтому он ждет, когда демон заговорит, чтобы придумать, как его использовать. Ждать ему не приходится долго.

***

— Ты не хен, — говорит демон обиженно и обходит его со спины прыгающей, легкой походкой. Минги удивляет, что он с него ростом, а не выше, и выглядит относительно по-человечески. — Мне сказали, что вернулся Хва-хен, но ты — не он. — С чего бы ему возвращаться? — спрашивает Минги, с удовольствием отмечая, что демона этот вопрос обижает. Он хмурится и снова обходит Минги по кругу, поднимая вокруг них мелкий песок тонкой непроницаемой стеной и запирая Минги внутри. — Да что ты знаешь, ты просто собака, — говорит демон, дергает запястьем, и Минги падает на колени. Он чувствует, как по его коже с макушки до пяток пробегаются сотни невидимых пальцев, ощупывая, надавливая. — Но ты не его собака, ха? — Я ничья собака, — отвечает Минги спокойно, чем заставляет демона рассмеяться. Минги знает, что ему должно быть страшно, но он чувствует только любопытство. — Зачем тебе Сонхва? Демон прячет лицо в ладонях, как ребенок, замерев от шока, когда слышит, что Минги произносит истинное имя. Он разводит пальцы и выглядывает из-за них на Минги одним черным, блестящим глазом. — Ку-ку, — смеется демон, исчезает в воздухе и оказывается у Минги за спиной, сжимая его горло руками. — Ты не мертв, человек, и ты не Князь, хоть и пахнешь Князем. Ты задаешь мне вопросы и не боишься. Глупо, лучше бы ты боялся. Минги вздрагивает, потому что ладонь демона пролезает в его шею и скользит внутрь, обшаривая его голову. Это не больно, но неприятно, и Минги застывает, боясь пошевелиться. — О-о, я понял, кто ты. Это так мило. Я фанат ваших маленьких разговоров, — радостно восклицает демон и отпускает его, снова материализуясь перед ним. — Но где второй? Он должен был быть рядом с тобой, ты молодец, ты все сделал правильно. Неужели убежал? — Ну тут мы сами разберемся, — говорит Минги, и, не сдержавшись, спрашивает. — Кто ты? — А ты не догадался? — удивляется демон и как будто даже расстраивается. — Ну, иди, ищи его, и подумай пока, а я вас потом найду. Хотя подожди! Демон взмахивает руками, и стена из песка начинает рушиться. — У тебя не так много времени, а он такой упертый. Я тебе помогу. Это будет очень забавно. Когда дымка рассеивается, Минги видит стоящего перед ним перепуганного Юнхо. Он пытается сдвинуться с места, но у него не получается, а потом он видит, кто стоит за плечом у Минги, и страх переходит в настоящую заметную панику. — Ну, общайтесь! — улыбается демон, хлопает в ладоши и исчезает.

***

— В чем твоя проблема? — злится Минги, вставая с коленей и отряхиваясь. — В чем моя проблема? — ошарашенно переспрашивает Юнхо. — В чем твоя проблема? Я подумал, что ты умер, черт возьми, понимаешь? — Как ты думаешь, Юнхо, понимаю ли я? — отвечает Минги, с трудом не срываясь на крик. Вся фрустрация, все эмоции, которые он запрещал себе чувствовать, скапливаются внутри, готовые взорваться. — Это другое, — морщится Юнхо, как будто они говорят не о его смерти, а о разнице между облачной и пасмурной погодой, и внутри Минги что-то ломается, и он больше не может вести себя прилично. — Ты сводишь меня с ума, — цедит Минги, подходя к Юнхо и хватая его за ворот рубашки. — Это зашло слишком далеко. Мы уходим отсюда, вместе, и делай потом, что хочешь, со мной или без меня, или я останусь тут, и это на твоей совести будет. — Отсюда не уйти, — говорит Юнхо, а потом: — Ты и правда с ума сошел, — а потом, вдруг, очень послушно и смиренно: — Хорошо, Минги, вместе — пойдем. — Он врет, — сообщает демон Минги на ухо, появляясь с ним рядом. — Я знаю, — отмахивается от него Минги и смотрит на Юнхо пристально, с укоризной. — Ну и в чем твой план? Я не отпущу твою руку. — Может, растворюсь совсем, и держать тебе будет нечего, — раздраженно отвечает Юнхо. Его глаза дергаются в сторону демона, но он тут же их отводит и очень тихо шепчет Минги. — Не говори с ним. — Я не боюсь демонов, — упрямо встряхивает головой Минги. — Минги, — еще тише произносит Юнхо, и что-то в его тоне есть такое, что у Минги мурашки по спине пробегают. — Это не демон. — Эй, не подсказывай, — обижается существо, притворившееся демоном, проводит ладонью по лицу Юнхо и у того пропадает рот. — Минги, он придумывает, кем мне быть если не демоном? Минги делает шаг назад от Юнхо и смотрит на существо внимательнее, подмечая наконец все странности, которые он пропустил, слишком сосредоточенный на Юнхо и на своей миссии. Существо выглядит так, как будто в оболочке этой ему тесно, а способности его выходят далеко за пределы того, что должны уметь делать обычные демоны. Оно слушало их разговоры, и ему сообщили о том, что в ад спустился Сонхва. — Ты хозяин? Дьявол? — спрашивает Минги, и он должен чувствовать себя гораздо более напуганным, но почему-то ему скорее все равно. — Дьявол мертв давно, ты что, не в курсе? — спрашивает существо и становится в несколько раз выше. — Я его сын. Но да, теперь я здесь хозяин. Он совершенно не выглядит этим довольным. — Так вот, Минги, не думаю, что я вас выпущу, — выдыхает он и снова уменьшается, начиная бормотать мягким, немного ворчливым голосом. — Вы меня забавляете. Такая мелодрама, очень трогательная. Нечего вам снаружи делать. — Тебе имя «Ву» говорит о чем-либо? — спрашивает Минги, вдруг вспомнив свой разговор со странным Князем, и то, что он сказал ему, когда Минги уже выходил за дверь. Сын дьявола замирает и смотрит на него выжидающе. Минги вздыхает, и пытается повторить сказанное ему Князем слово в слово. — Если ты — Хочони, то он хотел передать тебе, что ему жаль, что все так вышло, и он был бы рад увидеться. Сын дьявола широко открывает глаза, делает шаг назад и проваливается в песок, оставляя вместо себя только оглушительную тишину. Юнхо, безмолвный, с гладкой натянутой кожей на нижней половине лица там, где должны быть губы, смотрит на Минги ошарашенно и непонимающе. Минги сам до конца не понимает, но протягивает ему руку и сжимает его ладонь, тянет за собой, упрямо шагая сквозь палящую пустошь обратно к трещине, через которую он сюда попал. Юнхо не сопротивляется и дает вести себя следом.

***

Трещина маячит перед их глазами, но не становится ни ближе, ни дальше. Иногда земля вокруг них начинает вздыматься, расходясь в стороны, а иногда с небес падают куски облаков, с грохотом разламываясь. Минги думал, что ад будет больше похож на нижние кварталы ночью, или, может, на оскверненные зоны за границей города, но тут вообще почти ничего нет. — Тут всегда так пусто? — спрашивает Минги, и Юнхо пожимает плечами неопределенно. — И да, и нет? Юнхо кивает. — Тут не пусто, — обижается Хочони, проходя сквозь них обоих сердитым шагом. — Я это все сам сделал. Тут красиво. Он исчезает, прежде чем Минги успевает у него хоть что-то спросить, но когда он оборачивается, он видит, что тот забрал у Юнхо еще и глаза, и это для него ставит жирную точку на попытках с сыном дьявола подружиться. — Как думаешь, почему они не возвращаются с тобой поиграть? — зло кричит он в пустоту, и кусок земли под его ногами проваливается вниз, заставляя его руку Юнхо выпустить. Лицо Хочони проявляется сквозь песчаную стену перед глазами Минги и хмурит брови. — Ты блефуешь, они тебе ничего не говорили, — говорит Хочони. Минги выгибает бровь и усмехается, действительно отчаянно блефуя. Его выбрасывает обратно наверх, как пружиной, и он больно стукается локтями и коленями о землю от удара. Хочони пихает его ногой в сторону и подходит к Юнхо, резко в него что-то бросая, и бормочет раздраженно. — Ладно, на, хоть ты все равно с этим ничего хорошего не делаешь. Юнхо моргает и проводит по губам пальцами, слишком ошеломленный, чтобы что-то сказать вслух. Он бросается к Минги и помогает ему подняться, вцепляясь в его одежду, как в спасательный круг. — Чего ты хочешь? Контракт? Я не заключаю контракты, мне не нужны ни рабы, ни слуги, — говорит Хочони, вдруг переставая роиться вокруг них и замирая на месте. — Я не собираюсь никому принадлежать, так что нет, мне это тоже не интересно, — отвечает Минги так, как будто торгуется на рынке, а не с сущностью, имеющей полный контроль над этим измерением. — Выпусти нас, вот и все. — Это понятно, — раздраженно машет рукой Хочони. — Но чего ты хочешь? — А ты? — спрашивает Минги, и Юнхо смотрит на него как на умалишенного, но даже с каким-то восхищением. — О, — хлопает в ладоши Хочони, загораясь надеждой. — Я скучаю по своим кузенам. Они меня одного тут бросили, знаешь, даже не попытались связаться ни разу. До сегодняшнего дня. Что они тебе говорили? — Я передал тебе послание. Могу передать и им. Могу передать очень настойчиво, я не боюсь их, — предлагает Минги. Не то чтобы он знал, как угрожать Князьям, но раз надо, то он придумает. — Хорошо, — кивает Хочони. — Протяни руку. Минги вытягивает ладонь, и Хочони впивается в нее мертвой хваткой, и Минги отчаянно начинает жечь руку, так сильно, что он чуть не теряет сознание, другой рукой вцепляясь в Юнхо, замершего с ним рядом. Когда Хочони отпускает, на коже Минги остаются выжженные черные символы до самого плеча. — Это для Ву. Просто дотронься до него это рукой, и послание будет получено. Теперь, что касается других… — задумчиво тянет Хочони, щелкает пальцами, и на Минги рассыпается одежда, и он остается перед ним голый. — Готов? — Да, — отвечает Минги. Хочони покрывает символами все его тело, монотонно перечисляя что и для кого Минги передать будет должен. Когда он заканчивает, Минги держится на ногах одной только силой воли и поддержкой Юнхо, потому что такой боли он никогда не испытывал до этого. Кровь стучит в висках, дыхание сбивается каждый раз, когда от малейшего движения натягиваются места ожогов и вспыхивают пламенем. — Ой, прости, — ударяет себя по лицу ладонью Хочони, касается его в последний раз, и вся боль разом из Минги уходит. — Я редко это делаю, забыл, какие вы хрупкие. — Ничего, — выдыхает Минги. — Мы можем идти? — Погоди, — качает головой Хочони. — Я все же хочу отплатить чем-то посущественнее. Юнхо, ты все еще думаешь о своих глупостях? — Что? — спрашивает тот, нахмурившись. Да, блефовать Минги умеет гораздо лучше, чем он, этим никого не обманешь. — Ох, ну что же с тобой делать, — вздыхает Хочони, скрещивая на груди руки. — Ты посмотри, что он ради тебя делает. В ад спустился. У дьявола выкупил, и какой ценой, да? К жизни вернет, а ты что? Опять сбежать хочешь? Разве это справедливо? — Я не… — начинает говорить Юнхо, явно в смятении, но Хочони не дает ему закончить, перебивая: — Нет, нет, раз уж вы меня вмешали, то я так просто не уйду теперь. Минги — отличный парень, да, Юнхо? — Да, — осторожно отвечает Юнхо. — А теперь представь, что его больше нет, — продолжает говорит Хочони и щелкает пальцами. Лицо Юнхо искажается от боли, и он падает на землю, открывая рот в беззвучном крике, озирается по сторонам, но как будто не видит Минги, не может увидеть. — Вот так, да. Представь, что его никогда и не было. И никогда и не будет. Юнхо начинает трясти так сильно, что он бледнеет и перестает дышать на пару мгновений. Минги хочет обнять его, хочет успокоить, но у него не получается сдвинуться с места, и он вынужден просто смотреть. — Но он есть, Юнхо, посмотри, — снова щелкает пальцами Хочони, и Юнхо выдыхает, влажными глазами впиваясь в лицо Минги, и у того перехватывает дыхание от этого взгляда, потому что он никогда столько эмоций в глазах у Юнхо не видел. — Вот видишь! Все очень просто, а теперь представь, что ему будет так же больно, когда ты свои глупости сделаешь. Посмотри ему в глаза и скажи, что ты хочешь, чтобы ему было так же больно. Ну. Не можешь? — Минги, — говорит Юнхо глухо. — Зачем? — Ну ты же знаешь ответ, — злится Хочони, шевелит ладонью, и Юнхо поднимается на ноги, как будто кто-то дергает им за веревочки. Хочони перебирает пальцами, и Юнхо переставляет ногами, как марионетка, подходя к Минги вплотную. — Он тебя любит, ты его любишь, почему вы такие глупые? Для вас нормально решить сбежать из ада, но невозможно просто быть рядом, ну не ерунда ли? — Да, наверное, — говорит Минги. Он смотрит на Юнхо очень долго, и не отводит взгляда, хоть и хочется, когда говорит ему. — Прости меня. Мне очень жаль. Я не должен был заставлять тебя выбирать, это было смешно. Я на тебя злился, я не понимал, что я к тебе чувствую, и поэтому сделал тебе больно, заставил взять на себя всю ответственность, ты не должен был ее один нести. Я должен был быть рядом с тобой всегда. Но я не могу… не могу этого исправить. Поэтому дай мне дать тебе еще один шанс, ладно? Пожалуйста, Юнхо. Юнхо выглядит еще более неуверенным, запутавшимся, испуганным. В его глазах мелькает и страх, и надежда, и жажда, но он берет его за руку, едва заметно кивает, сразу отворачивая голову в сторону, но Минги видит все равно, что у него краснеют уши. — Вот и славно. Не забудь отдать мои письма, хен! — радостно подводит черту Хочони, берет их обоих за плечи, и выталкивает из своего измерения. Они падают оба на бетонный пол Конуры, покрытый дымящимися символами, Юнхо оказывается на нем, и это такая привычная картина, что когда Минги отпускает напряжение, он начинает смеяться, ударяясь затылком об пол и закрывая глаза ладонью. — Охренеть, — слышит он со стороны. Вся Стая сидит вокруг них, и они не могут поверить своим глазам, когда понимают, что Минги и правда вернулся, и вернулся не один. — Босс, получилось! — Да, — хрипло отвечает вместо него Юнхо, и он выглядит гораздо более собранным, хоть в глазах его и горит сейчас что-то очень темное, но опять же, привычное. — Не дадите нам… наверное, около часа? Можете остаться, конечно, но я только что из мертвых вернулся и сдерживаться не собираюсь. — Оу, — говорит один из людей Минги, и остальные подхватывают. — Уходим. Кричите, если вам что надо. — О, кричать ваш босс будет много, но вы лучше не вслушивайтесь, — улыбается Юнхо, наклоняется, схватив его за плечи, и целует, вжимаясь в него всем телом.

***

Минги много раз представлял, как это будет, быть вместе с Юнхо. Его фантазии разнились от совсем скромных до таких, что самые развратные торговцы телами покрылись бы краской. Например — его пальцы, корябающие изнутри глотку Юнхо, и его глаза, темные, блестящие, умоляющие. Его лицо, дерзкое и несломленное, но покрытое его, Минги, спермой, от лба до подбородка. Легкое касание губами виска и тихое: “Люблю тебя, честно говоря, больше жизни”. Реальность и похожа на все его мечты сразу, и отличается одновременно. Потому что Юнхо не ждет, когда Минги возьмет контроль, а запирает его под собой и кусает каждую часть его тела, до которой умудряется дотянуться. Юнхо не ждет, когда он отдышится, а обхватывает его член ладонью, проезжаясь по головке мозолями, целует его так, как будто ничего он так за свою жизнь не хотел, даже воздуха, как хочет сейчас Минги. Минги вызволил его из ада, но не знает, что делать с этим неприкрытым, диким желанием, поэтому не делает ничего, позволяя Юнхо вести и растворяясь в его прикосновениях. Юнхо шепчет: — Зачем ты стал таким красивым? И Минги вздрагивает, выгибаясь ему навстречу, запрокидывает голову еще дальше к полу, и ничего ответить не может. Юнхо целует его щеку, и ведет языком к его губе, совсем как собака, спускается руками к его заднице и приподнимает ее над полом, вжимая в себя, и трется, сдавленно в его губы выдыхая. Минги ловит его лицо ладонями, заставляя на себя посмотреть и говорит искренне, без тени сомнения: — Я тебя люблю. Юнхо смеется, и Юнхо морщится, как будто бы ему больно, и его глаза опять краснеют, а в уголках начинают скапливаться слезы, когда он отвечает ему: — Я тебя люблю тоже. Ты невозможный, почему ты просто не смог оставить меня в покое? Спасибо, что не оставил меня в покое. Минги смеется, целует его, тает под его руками. Юнхо утыкается лбом в плечо, и как будто бы тоже смеется. — Как думаешь, он сейчас смотрит? — спрашивает Юнхо, проводя по черным, выпуклым символам под его кожей, и Минги трясет головой, опять задыхаясь от хохота. — Думаю, он хотел бы, но не может. Наверное, вернувшись с того света, первое, что ты должен сделать, это не заняться сексом со своим лучшим другом, но им обоим все равно. Минги так долго этого хотел. Юнхо тоже, но умер до того, как успел хоть что-то сделать, а теперь снова был здесь, и кто осудил бы его, что он не мог просто отпустить ладное тело, которое Минги для него вылепил, без того, чтобы доставить ему удовольствие? Минги сжимает его голову бедрами, когда Юнхо берет его член в рот, и чуть не кончает от одного его взгляда, кинутого снизу, но сдерживается, гордится собой, что сдерживается. Юнхо хмурится и накидывается на него с такой беспощадностью, что у Минги никаких шансов не остается, и он дрожит, сдавливая щеки Юнхо своими ногами, как в захвате, вот только его член глубоко в его глотке, и он в жизни ничего лучше не испытывал. Юнхо отпускает его не сразу, издевательски водит языком, собирая остатки его спермы, пока Минги не дергает его за волосы, умоляя остановиться. Юнхо заводит его ноги к плечу, сжимая их друг с другом. Минги смотрит, как Юнхо толкается членом между его бедер, не особо стараясь следовать какому-то темпу, и ему сводит все внутри от желания, когда он понимает, что так Юнхо и будет выглядеть, когда будет его трахать. Юнхо кончает на живот Минги, замирает, не отрывая глаз от лица Минги, пытается отдышаться, а потом опускает его ноги и проводит пальцами по его коже, размазывая по нему свою сперму, смотрит как завороженный, как вздрагивают мышцы пресса Минги под его рукой. — Я… — выдыхает Юнхо, а потом отпускает его совсем, ложится на пол рядом, закрывая глаза ладонью. — Не могу поверить, что думал, что знаю, как это будет. — Мы с тобой много чего зря предполагали, — говорит Минги и смотрит в потолок, не глядя находит руку Юнхо и переплетает их пальцы. Он поворачивает голову, разглядывая профиль, который он уже и не надеялся больше увидеть. Минги спрашивает тихо, вдавливаясь большим пальцем в центр его ладони. — Ты уходишь или остаешься? — Ты меня из-под земли достанешь, если я уйду, — отвечает Юнхо, пытаясь сделать вид, что шутит. Минги хмурится, и Юнхо, бросив на него короткий взгляд, сдается. — Да, я остаюсь. — Что ж, это точно заняло меньше часа, — говорит Минги, широко улыбаясь, даже когда Юнхо пихает его в бок. — Кто сказал тебе, что мы закончили? — смеется Юнхо, прилипая губами к его уху. — Подожди, — встряхивает головой Минги, отводя ее в сторону. — Пойдем. Он встает, протягивает Юнхо руку, помогая ему подняться на ноги, тащит его за собой по коридору и через общий зал, не беспокоясь о том, что он голый. Если кто и замечает их, то виду не подает, и Минги открывает дверь, заходя в спальню. — Спальня, — вслух произносит Юнхо, оглядываясь с широко открытыми глазами. Минги постарался, обставляя эту комнату. Мебель, может, и не сочеталась, но была настоящей, старинной. У стены стояла кровать, с постельным из хлопка, которое Минги выменял в верхних кварталах, как и многое другое — торшер, пушистый коврик, полупрозрачные белые занавески, которые на фоне бетонной стены и зарешеченного окна смотрелись, конечно, фантасмагорично. — Есть горячая вода, — говорит Минги, и почему-то смущается гораздо больше, чем когда цеплялся за волосы Юнхо, кончая ему в горло. — Я добыл ванную, но установить еще не успели. Я знаю, что это не совсем то, к чему ты, наверное, привык, но мы сделаем больше. Если ты и правда остаешься. — Ты дурак, Минги, я и без этого бы остался, — качает головой Юнхо, но Минги видит, как краснеют кончики его ушей. — Мы, вроде как, в нижних кварталах теперь главные. Если захочешь, тут останемся, на равных. Может, что-то к лучшему поменяем. Но если нет, то можем пойти наверх, мне уже без разницы, — продолжает Минги, упорно к нему не поворачиваясь, идет к столу, роясь в бумагах, сваленных на нем. — Мой контракт с Кимом, — вспоминает Юнхо, холодея, но Минги машет рукой, останавливая его. — Ну ты же умер, так что он аннулирован. Прости, но лучше бы тебе не быть больше Чоном. Если хочешь, можешь взять это, — Минги достает сертификат с фамилией “Сон”, выписанной под него и его Стаю. — Она моя, но все мое — твое, и я ее взял только для того, чтобы тебе предложить. — Минги, — мягко говорит Юнхо, смахивая наконец шок с лица, подходит к нему и обхватывает своими руками его запястья. — Я возьму все, что ты захочешь мне дать. Но давай поговорим о делах завтра. — Ты не уйдешь завтра? — спрашивает Минги, потому что здесь, в уединении, он больше не может бегать от всего, что у него за душой накопилось за все это время. — Я не уйду никогда, — спокойно отвечает ему Юнхо, хоть в глазах у него тоже проскальзывают отголоски старой боли. Минги целует его, обнимает его, ложится с ним на кровать, и надеется, что это обещание он сдержит. А если нет, то он и правда из-под земли его достанет и попробует еще раз.