Teacher's pet.

      Он чувствовал это с первой недели.       Вообще-то, всё началось с того самого вступительного концерта, когда Симон вышел на сцену — ссутулившись, в черном худи с дыркой на рукаве, со взглядом где-то в пол — и потом, без предупреждения, запел так, что у Вильгельма сдавило грудь. Не от профессионального восторга. А от чего-то гораздо более личного. Низкий голос. Такой чистый, глубокий, едва дрожащий, как тонкая нить на ветру. И эти руки, сжавшие микрофон — красивые, крепкие, худые. Уже тогда он заподозрил. Но не стал доверять себе. Вильгельм Бернадотт знал, как с ним бывает — он всегда чуть чувствительнее, чем должен. Всегда чуть внимательнее, чем прилично. Он мог бы быть идеальным преподавателем, если бы его душа не отзывалась на такие вещи, как замирание голосовой связки в нотах, вздрогнувшие ресницы или тяжелый вдох.       А с Симоном — всё вышло из-под контроля.       Тот всегда держался чуть в стороне. И всегда — всегда! — садился не в первый ряд, как прочие, а в третий или четвертый, ближе к стене. Иногда закрывал лицо рукавом. Писал заметки в какой-то грязной тетрадке с разрисованными полями. И никогда не говорил, если не спросить. Но стоило задать вопрос — и голос, такой же глубокий, как пение, но сдержанный и тихий, просачивался в аудиторию, как вечерний туман. И каждый раз, когда он звучал, Вильгельм чувствовал, что что-то внутри него отзывается. Он списывал это на профессиональное. Потом — на возраст. Потом — на голод к красоте. А потом — сдался.

---

      Симон был… не как остальные.       Вильгельм знал, что в его возрасте подобная фраза звучит как жалкое оправдание. «Не как остальные». Почти как «ты особенный», которым пользуются мужчины, у которых давно не было настоящей близости. Но всё же. Он был другим. В этом было что-то нестерпимо прекрасное — наблюдать, как Симон прячет свою грацию. Как сводит к минимуму свою привлекательность. Вечно в широких худи, в которых утопает его тонкое тело. Руки, торчащие из рукавов — с тонкими запястьями и вырезанными костяшками. Кожа — цвета выцветшего золота. Он словно светился в теплом освещении класса, но делал всё возможное, чтобы никто этого не замечал. Кроме Вильгельма. Ну конечно, кроме него. Он замечал всё. Он всегда всё замечал. И больше всего зоркий взгляд Вильгельма сводило с ума то, как Симон смотрел. А точнее — не смотрел. Каждый раз, когда пара заканчивалась и класс расходился, Вильгельм как бы невзначай задерживал Симона. Придумать повод было нетрудно. Он был организатором студенческих концертов, волонтерских мероприятий, стипендиальных встреч — и Симон, хоть и никогда не выступал, всё равно всегда помогал. Возможно, просто не умел отказывать. А возможно — хотел остаться. И каждый раз, когда они оставались вдвоем, наедине — наступала магия. Сломанная, неловкая, божественная магия. Симон молчал. Стоял с опущенными плечами, иногда теребил ремешок на рюкзаке. Отвечал коротко, часто кивал. Но как только Вильгельм говорил что-то мягкое — правда, без поддёвки, без давления — Симон поднимал на него глаза. И всё. Весь мир, к чёрту. Темные, тяжёлые ресницы. Карие глаза, в которых стыд и интерес, страх и... что-то ещё. И Вильгельм знал этот взгляд. Он сам так когда-то смотрел — на преподавателя по истории искусства, у которого учился в двадцать. Но Симон на самом деле смотрел по-другому. Смотрел так, словно боялся, что если задержит взгляд дольше трёх секунд, его разоблачат. Или, хуже того — он сам себя выдаст. И он краснел. Мгновенно. В одну секунду. Сначала уши. Потом шея. И наконец — щеки. И тогда Вильгельму приходилось отводить глаза. Потому что в такие моменты он хотел прижаться к нему так близко, как позволено только в темноте. Обнять, спрятать его в своих ладонях. Уткнуться лбом в макушку и стоять так, пока тот не перестанет дрожать. А потом... Нет. Нельзя.       Он никогда бы не позволил себе перейти черту. Он знал, что любовь — не повод. Особенно, когда ты — преподаватель. Особенно, когда он — студент. Он чётко держал дистанцию. Он не касался Симона. Никогда. Даже когда тот подавал ему папку, и их пальцы случайно задевали друг друга — он отдёргивал руку. Потому что это был не просто ток. Это была буря.       Иногда, по ночам, он злился на себя. Потому что это глупо — страдать из-за мальчишки, который, вероятно, даже не догадывается. Или догадывается, но слишком добрый, чтобы сказать "не надо". Он злился за то, как его тянет. За то, что он ловит себя на таких мыслях. На том, как думает о его теле. Как представляет, какого было бы целовать его шею. Или запястья, которые он был удерживал на подушке. Как его колени подогнулись бы, если Вильгельм провёл бы рукой по его оголенной спине. Как он, может быть, издал бы тот самый, негромкий, почти беззвучный стон, который можно услышать только в полной тишине, когда человек забывает, что его кто-то внимательно слушает. Вильгельм никогда не шёл в этих фантазиях дальше. Никогда не позволял себе представить ничего откровенного. Но иногда... Иногда он засыпал с мыслями о том, как Симон прижимается к нему, как дышит под его подбородком, как ложится на него, такой тонкий и тёплый, и прячет лицо у него на груди. И во сне — да, только во сне — Вильгельм позволял себе больше.       А утром всё возвращалось. Он снова сидел на лекции, рассказывал про рынок брендов, про таргетинг, про аудиомаркетинг и взаимодействие с аудиторией. А Симон — в четвёртом ряду, у стены. В худи. Опустивший глаза. И иногда — на секунду — поднимал их. И этого было достаточно, чтобы сердце Вильгельма застучало не туда и не тем ритмом. Этого было достаточно, чтобы опять захотеть оставить его после занятий. Просто чтобы поговорить. Просто чтобы быть рядом.       Сколько ещё это продлится — он не знал. Он просто надеялся, что хотя бы ещё немного. Что Симон не переведётся. Что не влюбится в кого-то. Что останется с ним — пусть даже на расстоянии, пусть даже как ученик. Потому что иногда, от одного взгляда Симона, Вильгельм чувствовал, как у него под кожей словно расцветают розы. И как бы он ни пытался это отрицать — он был влюблён. Тупо. Безнадёжно. До боли. До дрожи. До улыбки, которую не мог скрыть, когда случайно встречался с ним взглядом. И до желания — прижать. И просто сказать: «Ты даже не представляешь, как ты красив. Особенно, когда смотришь так, будто сам боишься своей нежности».